Текст книги "Человек в лабиринте. Сборник зарубежной фантастики"

Автор книги: Говард Филлипс Лавкрафт

Соавторы: Урсула Кребер Ле Гуин,Дафна дю Морье,Роберт Сильверберг,Яцек Пекара,Сидни Джеймс Баундс (Боундс),Кларк Эштон Смит,Анджей Джевиньски,Рон Гуларт,Уильям Хартманн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

– Если сможем добраться до центра…

– Когда доберемся до центра.

– Да-да, разумеется! Когда доберемся до центра, – поправил Роулинг, снова покраснев. И улыбнулся сердечно: – А разве можно не добраться до центра, правда?

– Мюллер добрался, – спокойно ответил Боудмен. – И сейчас он там.

– Он добрался первым. Но всем другим, которые пытались, это не удалось. Так почему же нам…

– Пытались немногие, – сказал Боудмен. – И без соответствующего оборудования. Мы справимся, Нэд. Должны справиться. И вместо размышлений займитесь-ка лучше развлечением. Развлекайся посадкой.

Космический корабль, раскачиваясь, снижался. Слишком поспешно, решил Боудмен, болезненно ощущая торможение. Он терпеть не мог межпланетных путешествий, а особенно посадок. Но это уже конец пути. Боудмен расположился удобнее в своей губчатой колыбели и погасил экран.

Нэд Роулинг сидел выпрямившись с глазами, горящими возбуждением. «Да, хорошо быть молодым», – подумал Боудмен, и не был уверен, есть ли тут доля сарказма. Он считал, что у парня достаточно здоровья и сил, а его умственное развитие выше, чем порой кажется. Многообещающий молодой человек – так говаривали несколькими столетьями раньше. Был ли я таким молодым? У меня такое чувство, что я всегда был зрелым – быстрым, рассудительным, уравновешенным. Сейчас, когда завершается мой восьмой десяток и за плечами полжизни, я могу оценить себя объективно, а все же я не уверен – изменился ли с тех времен, когда только-только отпраздновал свое двадцатилетие. Я постиг ремесло, как повелевать людьми, стал мудрее, но характер мой остался прежним. Зато юный Нэд Роулинг лет через шестьдесят будет совершенно другим – немногое останется в нем от этого молокососа в соседнем кресле. Боудмен скептически допускал, что именно эта миссия окажется тем огневым испытанием, которое лишит Нэда наивности.

Когда корабль вошел в последнюю фазу посадки, Боудмен прикрыл глаза. Сила тяжести завладела его старым телом. Вниз. Вниз. Вниз, Уж сколько он совершил посадок на планеты, а всегда испытывал обиду. Работа дипломата постоянно вынуждает к перемене мест. Рождество на Марсе, Пасха – на одной из планет Центавра, Крещение – на какой-то зловонной планете Ригеля, а сейчас – вот эта миссия, самая сложная из всех. Но ведь человек не был создан для того, чтобы носиться от звезды к звезде – размышлял Боудмен. Он уже потерял ощущение безграничности Вселенной. Говорят, что мы живем в самую прекрасную эру человечества, но, вероятно, человек познал бы гораздо больше, если бы изучил до последнего атома один-единственный золотой остров на синем море, а не растрачивал энергию попусту, разъезжая по всевозможным мирам.

Он отдавал себе отчет, что от притяжения Лемноса, над которым так быстро снижается корабль, лицо искажается. Мясистые щеки обвисают, не говоря уж о складках жира, деформирующих фигуру. Боудмен был толст и имел вид чревоугодника, однако, при небольшом усилии он мог бы обрести хорошую форму и модные линии современного человека. Сейчас времена таковы, что люди на 120 лет его старше могут выглядеть куда моложе. Однако, уже в начале своей карьеры он решил выглядеть старцем. Он выбрал себе профессию: продавать руководителям миров полезные советы, а правители не любят покупать полезные советы у людей с внешностью мальчишек. И уже в течение сорока лет он сохранял внешность пятидесятилетнего и надеялся, что и в последующее полустолетие сбережет видимость сил и энергии человека среднего возраста. Позднее, на закате карьеры, он позволит времени не щадить себя. Тогда пусть поседеют волосы, западут щеки. Боудмен сделает вид, что ему шестьдесят, разыгрывая роль Нестора, а не Одиссея. Нынче же в его работе помогает этот слегка запущенный вид.

Боудмен был невысокого роста, но так широкоплеч, что с легкостью доминировал за столом переговоров над любой группой. Его широкие плечи, выпуклая грудная клетка и длинные руки больше подошли бы великану. Но когда он вставал, то оказывался низкорослым, а ведь сидящим вызывал боязнь. Он не раз убеждался, что и эта черта приносит ему выгоду, и не пытался ее изменить. Ведь слишком высокий человек соответствовал бы роли командира, а не советника, а Боудмен никогда не стремился командовать. Он руководил более тонкими методами. И, низкорослый, но кажущийся высоким, он мог повелевать державами. Дела держав вершатся сидя.

Боудмен и выглядел настоящим повелителем. Подбородок, несмотря на полноту, очерчен твердо; нос широкий, крупный, губы так же решительны, как и чувственны; брови густые, кустистые; пряди волос, словно шерсть, поднимаются надо лбом, которые напугал бы неандертальца. За ушами волосы падают жесткими и длинными прядями.

Он носил три перстня: один – компас в платиновой оправе, два другие – рубины в оправе, инкрустированной ураном-238. Одевался скромно, традиционно, предпочитал темные, плотные ткани и едва ли не средневековый покрой. В какой-нибудь другой эпохе ему подошла бы роль светского кардинала или честолюбивого премьера. Но несомненно, что во все века Боудмен был бы важной персоной. Он и сейчас был важной персоной. Взять хотя бы хлопоты этого путешествия…

Но, короче говоря, он должен высадиться еще на одной планете, где воздух имеет иной запах, где великовата сила тяжести, и солнце иного цвета, чем солнце Земли.

Боудмен засопел. Сколько еще будет длиться эта посадка?

Взглянул на Нэда Роулинга. Двадцатидвух– или двадцатитрехлетний мальчик, хотя уже достаточно взрослый для того, чтобы знать о жизни больше, чем кажется на первый взгляд. Высокий, банально-красивый и без вмешательства пластической хирургии: светлые волосы, – небесно-голубые глаза, пухлые подвижные губы, ослепительно-белые зубы. Нэд – сын уже покойного ныне связиста-теоретика, одного из ближайших друзей Ричарда Мюллера. Собственно говоря, именно эта дружба и сделает переговоры с Мюллером реальными, переговоры весьма трудные и деликатные.

– Чарльз, тебе нехорошо? – спросил Роулинг.

– Переживу. Сейчас приземлимся.

– Медленно движемся, правда?

– Еще минута, – сообщил Боудмен.

На притяжение Лемноса лицо парня не реагировало. Только чуть обвисла левая щека и больше ничего. И на лучезарном юношеском лице появилось не свойственное ему выражение насмешки.

Корабль коснулся поверхности. Наступил последний, кульминационный момент. Главные дюзы прекратили работу, тормозные взревели последний раз. Амортизаторы вцепились в грунт, и посадочный рев смолк.

«Мы прибыли, – подумал Боудмен. – Сейчас – лабиринт. Сейчас – господин Мюллер. Посмотрим, изменился ли он к лучшему за прошедшие девять лет. А, может быть, он превратился в обыкновенного человека… Если это так, то, Боже, смилуйся над нами всеми».

III

До сих пор Нэд Роулинг путешествовал мало. Повидал всего пять миров, и то три из них – в родной системе. Когда ему было десять лет, отец взял на экскурсию на Марс. Двумя годами позже он побывал на Венере и Меркурии. И после окончания школы был награжден путешествием за пределы Солнечной системы на Альфу Центавра 4. Позже, четыре года спустя, отправился в систему Ригеля, чтобы сопроводить домой останки отца, погибшего в той известной катастрофе.

Это не рекорд в то время, когда благодаря открытию подпространственной связи, полеты от созвездия к созвездию не сложнее перелета из Европы в Австралию. Роулинг понимал это. Но он предвидел, что в предстоящей ему дипломатической карьере поджидает не одно путешествие. Чарльз Боудмен часто повторял, что все эти межпланетные странствия быстро приедаются, и гонки по Вселенной – это одна из тяжелых обязанностей дипломата. Роулинг списывал это высказывание на счет усталости человека, который вчетверо старше его самого, но помимо воли подозревал, что Боудмен не преувеличивает.

Ладно, пусть и он когда-нибудь испытает разочарование. Но сейчас он, Нэд Роулинг, в шестой раз за свою молодую жизнь стоит на незнакомой планете, и это ему по вкусу.

Корабль приземлился на обширной равнине, окружающей лабиринт Мюллера. Ограда самого лабиринта протянулась на сотню километров к юго-востоку. На этой половине Лемноса сейчас была полночь. Сутки здесь длились 20 часов, а год – 30 месяцев. В этом полушарии наступила осень, и начинало холодать.

Члены команды выгружали тюки, из которых через минуту возникнут палатки.

Чарльз Боудмен, закутанный в плотную меховую накидку, стоял в стороне и был так задумчив, что Роулинг не рискнул к нему приблизиться. Он относился к Боудмену со странной боязнью. Знал, что это старый циничный прохвост, но не мог им не восхищаться. Очевидно и бесспорно, что Боудмен – человек выдающийся. Не много встретишь таких. Разве что отец был одним из них да в свое время Дик Мюллер… (Роулингу было всего двенадцать лет, когда Мюллер попал в переделку и погубил свою жизнь). Но все же, знать таких людей на протяжении своих первых двенадцати лет – это настоящая привилегия. Если бы ему удалось сделать хотя бы наполовину такую же великолепную карьеру, как Боудмену! Ясное дело, ему не хватает пронырливости Боудмена, и он никогда ей не научится.

«Но, может быть, я буду полезен на свой собственный лад», – подумал Роулинг.

Однако тут же подумал, не слишком ли он размечтался.

Он глубоко вдохнул чистый воздух. На небе, мерцающем неведомыми звездами, тщетно пытался отыскать знакомые созвездия. По равнине гулял морозный ветер. Эта планета пуста и мертва. Когда-то в школе он читал о Лемносе: одна из древних планет, в старину населенная существами неведомого вида, но уже тысячелетия пустая и безжизненная. От ее обитателей не осталось ничего, кроме окаменевших костей, остатков сооружений и лабиринта. Смертоносный лабиринт, создание неведомой расы, окружает город. Город мертвый, однако почти не тронутый дыханием времени.

Археологи, которые до глубины души были разочарованы, что нельзя без опасения войти в его улицы, исследовали город с воздуха, зондируя локаторами. На Лемносе побывало уже двенадцать экспедиций. Но ни одна не проникла в лабиринт: смельчаки тотчас же становились жертвами ловушек, умело спрятанных во внешних секторах. Последняя попытка состоялась пятнадцать лет назад. Ричард Мюллер, который высадился позже, разыскивая для себя убежище от людей, первым нашел верный путь.

А еще Роулинг размышлял, удастся ли завязать отношения с Мюллером… И о том, сколько погибнет его товарищей по экспедиции, прежде чем он сам войдет в лабиринт. То, что он и сам может погибнуть, как-то не приходило в голову. Для таких молодцов, как он, смерть является еще чем-то таким, что случается только с другими. А ведь не один из тех, кто сейчас занят разбивкой лагеря, должен погибнуть в ближайшие дни.

Думая об этом, Роулинг заметил, как из-за песчаного холмика неподалеку появилось неизвестное ему животное. Он с любопытством разглядывал зверька. Тот смахивал на крупного кота, но имел невтягивающиеся когти и пасть, полную зеленоватых клыков. На тощих его боках ярко блестели светлые полосы. Непонятно, зачем понадобилась хищнику такая вызывающая шкура, разве что для приманки.

Животное приблизилось метров на двенадцать, равнодушно взглянуло, отвернулось грациозным движением и затрусило в сторону корабля. В этом создании удивлял сплав красоты, силы и угрозы.

Сейчас животное приближалось к Боудмену. Тот достал оружие.

– Нет! – Роулинг услышал свой собственный крик. – Не убивай его, Чарльз! Оно просто хочет посмотреть на нас вблизи!..

Боудмен выстрелил.

Животное подпрыгнуло и рухнуло, вытянув лапы. Роулинг подбежал, потрясенный. «Не надо было его убивать, – подумал он. – Чарльз поступил мерзко». Он не мог с собой совладать и взорвался гневом:

– Ты что, не мог подождать, Чарльз? Может, оно само бы ушло! Для чего…

Боудмен улыбнулся, кивнул одному из членов экипажа, и тот распылил вокруг лежащего животного наркотический препарат. Когда дурман рассеялся, понес тело к кораблю.

А Боудмен ласково произнес:

– Я всего лишь одурманил его, Нэд. Ведь нашу экспедицию финансирует и Федеральный зоологический сад. Или ты воображаешь, что я убиваю направо и налево?

Роулинг почувствовал себя жалким глупцом.

– Нет… Я вообще-то хотел…

– Забудь об этом. Хотя нет, постарайся не забыть ничего. Извлеки из этого урок: прежде чем орать вздор, подумай.

– Пока я бы думал, ты бы его убил.

– Тогда ценою жизни бедного зверька ты, возможно, узнал бы обо мне нечто дурное. И, возможно, тебе не помешало знать, что меня провоцирует на убийство все, что незнакомо и обладает острыми зубами. Но ты рано поднял шум. Если бы я намеревался убить, то твой вопль не изменил бы моего решения. В крайнем случае, помешал бы попасть, и тогда мы оба пали бы жертвами раненой бестии. Итак, всегда выбирай подходящий момент, Нэд. Главное – трезво оцени ситуацию. Порою лучше позволить чему-то произойти, чем поступить опрометчиво. – Боудмен подмигнул. – После моей краткой лекции чувствуешь себя идиотом? Обиделся, парень?

– Отчего же, Чарльз? Я не уверен, что мне уже нечему учиться.

– И желал бы учиться у старого подлеца, который всех выводит из терпения?

– Чарльз…

– Извини, Нэд. Я не должен тебе надоедать. Ты был прав, когда старался помешать гибели животного. Не твоя вина, что ты не понял моих намерений.

– Но все же ты считаешь, что мне стоило подумать, когда ты нажимал спуск пистолета?

– Пожалуй, стоило подумать.

– Ты сам себе противоречишь, Чарльз.

– Непоследовательность – моя привилегия, даже мой капитал, – беспечно посмеиваясь, объявил Боудмен. – Но вот этой ночью ты постарайся хорошо выспаться. Завтра мы пролетим над лабиринтом и составим предварительную карту, а потом будем высылать туда людей. Я думаю, что через неделю мы сможем поговорить с Мюллером.

– А он захочет сотрудничать?

– Вначале не захочет. – По резко о-черченному лицу Боудмена скользнула тень. – Заупрямится. Будет поливать нас грязью. В конце концов, ведь именно мы его оттолкнули. С какой стати он будет помогать людям Земли? Но потом он все же придет на помощь, Нэд, ибо он человек гордый, а гордость остается гордостью, несмотря ни на что, пусть он сейчас болен, одинок и разочарован. Даже ненависть не лишит человека настоящей гордости. Тебе, Нэд, не надо этого доказывать, ты сам того же покроя. Даже у меня есть своя гордость. Уж как-нибудь мы с Мюллером контакт наладим. Мы уговорим его покинуть этот проклятый лабиринт и помочь нам.

– Я надеюсь на это, Чарльз, – Роулинг заколебался: – Но как подействует на нас… контакт с ним? Я имею в виду его болезнь… влияние на окружающих…

– Плохо подействует. Очень плохо.

– Ты встречался с ним после того?…

– Да, несколько раз.

– Я не могу по-настоящему представить, что вот я стою перед кем-то, а вся его личность выливается на меня… При встрече с Мюллером это именно так и происходит, правда?

– Это похоже, что словно окунаешься в ванну с кислотой, – ответил Боудмен. – К этому можно притерпеться, но с этим нельзя примириться. Вся шкура горит. Отвращение, страх, жадность, хворь – все это брызжет на Мюллера, словно поток гноя.

– А ты говоришь, что он гордый человек, благородный человек…

– Да, он был таким, – Боудмен посмотрел в сторону далекого лабиринта. – И спасибо за это Богу… Но все это, словно ушат холодной воды на голову, не так ли? Даже если такие превосходные люди, как Дик Мюллер, таят в своем мозгу такую пакость, то что скрывается в мозгу людей обыкновенных? Тех самых обычных, серых людей, ведущих свою обычную, серую жизнь? Если бы наслать на них то несчастье, что постигло Мюллера, то огонь, исходящий от них, испепелил бы все разумное на много световых лет вокруг.

– У Мюллера было достаточно времени, чтобы сгореть самому, – заметил Роулинг. – Что же будет, если мы не сможем к нему вообще приблизиться? Что будет, если мы не выдержим его излучения?

– Выдержим, – ответил Боудмен.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

А Мюллер в лабиринте размышлял над ситуацией и взвешивал свои шансы. На молочно-белых экранах видеоскопа вырисовывались изображения космического корабля, пластиковых куполов, выросших рядом, суета крохотных фигурок. Теперь Мюллер сожалел, что не смог обнаружить аппаратуру, которая контролировала коллекторы, ибо изображения были туманными. Но все же ему повезло, что можно пользоваться этим оборудованием. А множество древних аппаратов города уже давно вышло из строя из-за поломок каких-то важных частей. Но на удивление многое продержалось века, и эта отличная сохранность древней, техники говорила об умении ее создателей. К тому же Мюллер смог установить назначение лишь некоторых изделий древних мастеров, да и пользовался ими не лучшим образом.

Он всматривался в туманные изображения своих близких – людей, занятых устройством лагеря на равнине, и прикидывал, какие новые муки они ему. готовят.

Когда он покидал Землю, то сделал все, чтобы замести следы. Нанимая межпланетную ракету, ложно заполнил формуляр полета, извещая, что отбывает на Сигму Дракона. За время путешествия он должен был неизбежно миновать три контрольные станции, но на каждой для отвода глаз зарегистрировал большой орбитальный рейс по галактике. Трассу он выдумал старательно, дабы никто не догадался, куда же он подевался.

Конечно, самый обычный сравнительный контроль всех трех станциий сразу же выявил бы, что три поочередные свидетельства – это одна большая ложь. Но Мюллер рассчитывал, что до ближайшего контроля он закончит свой полет и исчезнет. Вероятно, все это удалось, ибо по следу не устремились корабли преследователей.

В окрестностях Лемноса он выполнил последний обманный маневр: оставив ракету на паркинговой орбите, сам в капсуле спустился на планету. А тем временем бомба с часовым механизмом разнесла ракету и расшвыряла обломки по миллиарду пересекающихся орбит. Надо обладать каким-то фантастическим компьютером, чтобы вычислить общий, источник этих частиц. Бомба была настроена так, чтобы на каждый квадратный метр пришлось пятьдесят направляющих векторов, и это на какое-то время делало работу трассографа невозможной. А времени Мюллеру требовалось немного, скажем, лет шестьдесят. Он покинул Землю шестидесятилетним и в нормальных условиях мог рассчитывать на сто лет в расцвете сил; но здесь, на Лемносе, без врачей, отданный на милость не лучшего диагноста, он знал, что будет доволен, дожив до 110, а в лучшем случае, до 120 лет. Шестьдесят лет отшельничества и спокойная смерть в одиночестве – это все, чего он ждал от судьбы. Но именно сейчас, спустя девять лет, в его жизнь врываются наглецы.

Или его и в самом деле выследили?

Но пришел к выводу, что выследить его не могли. Ибо: во-первых, он употребил все возможные средства предосторожности, а во-вторых, для преследования нет никакого повода. Он не беглец, которого следует отправить на Землю и предать в руки правосудия. Он – всего лишь человек, пораженный недугом, ужасным душевным недугом: он чувствует омерзение при виде своих земных ближних, а люди Земли, безусловно, рады, что избавились от него. Тем самым он был выродком, живым упреком, трепещущим сосредоточением вины и сожаления, пятном на совести всей планеты. Он понял, что лучшим благодеянием, которое он может оказать человечеству, будет его исчезновение. И он сам не предпринял бы никаких попыток отыскать кого-либо такого же ненавидимого.

А что же это за нахалы?

Предположим, что это археологи. Мертвый город Лемноса коварно завораживает их и влечет. До сих пор Мюллер, однако, лелеял надежду, что ловушки лабиринта и впредь будут отбивать охоту к исследованиям. Город открыли сотню лет тому назад, но избегали по весьма важной причине. Мюллер много раз натыкался на останки тех, кто тщетно пытался проникнуть в лабиринт. Если он сам сумел добраться сюда, то потому, что в своем отчаянии не страшился смерти; а потом взяло верх любопытство и заставляло проникать все дальше и разгадывать загадки. К тому же, лабиринт был очень надежным убежищем. Да, он прорвался и расположился здесь, но теперь сюда пытаются проникнуть люди-наглецы.

«Они сюда не войдут», – решил Мюллер.

Устроив свою резиденцию в самом центре лабиринта, он располагал достаточным количеством средств обнаружения, чтобы следить, пусть и ориентировочно, за передвижениями всех живых созвездий. Таким образом он узнавал, как бродят из сектора в сектор животные, на которых он охотился, и те, кого он сам опасался. В какой-то мере он мог контролировать ловушки, которые были в основном пассивными, но в определенных условиях и они могли пригодиться в борьбе с противником. Не раз, когда к центру лабиринта рвалась хищная тварь размером со слона, он заманивал ее в подземную яму сектора Зет. И вот сейчас задавался вопросом, а мог ли он обратить эти оборонные средства против человеческих существ, если бы они проникли далеко… Ответа не было. Ведь по сути люди пробуждали в нем не ненависть, а лишь желание, чтобы оставили его в одиночестве, в том, что считал покоем…

Мюллер смотрел на экраны.

Он занимал низкую шестиугольную комнату со встроенными в стены видеоэкранами, очевидно, это было одно из жилищ. Более года проводил исследования, стремясь установить, какие участки лабиринта изображены на экранах Терпеливо размещая опознавательные вехи, он наконец узнал в туманных, матовых образах сияющие площади и улицы. Шесть экранов в нижнем ряду видеостены показывали территории секторов от А до Ф. Камеры или то, что ими служило, вращались по полукольцевым траекториям и позволяли контролировать входы в секторы. Так как в каждый сектор вел всего один вход, а в других подстерегала гибель, то он мог спокойно следить за передвижениями животных, отыскивающих себе еду. То, что происходило у входов-ловушек, его вообще не касалось: те создания, что пытались туда войти, были обречены на смерть.

Расположенные на верхнем парапете экраны семь, восемь, девять и десять передавали изображения из секторов Г и Аш, секторов, наиболее удаленных от центра, самых больших и опасных. Мюллер предпочитал не рисковать и не возвращался в них для тщательной проверки этой гипотезы. Достаточно и того, что на этих четырех экранах он мог рассматривать внешние части лабиринта. Нет смысла подвергаться опасности, чтобы исследовать ловушки подробнее. Экраны одиннадцать и двенадцать показывали вид равнины вне лабиринта, вид равнины, которую сейчас оккупировал межпланетный корабль Земли.

Немногие другие сооружения, оставленные древними строителями лабиринта, имели такую же информационную ценность.

В центре главной площади города под защитой хрустального колпака непрерывно тикал и пульсировал какой-то загадочный механизм. Мюллер предполагал, что это своего рода атомные часы, отмеряющие время в единицах, которые были приняты у его создателей. Этот камень был подвержен и другим метаморфозам: рубиновая поверхность темнела, мутнела, становилась темно-синей и даже черной; камень колыхался на своем постаменте. Мюллер, хотя и тщательно регистрировал эти изменения, но их значения не понимал. Он даже не мог уловить их регулярности. Изменения эти были явно не случайными, но ритма изменений цвета и движений он не уловил.

На каждом из восьми углов этой же площади высились металлические столбы, каждый высотой метров шесть. Столбы медленно вращались на скрытых подшипниках круглый год и, видимо, служили календарями. Мюллер выяснил, что их полный оборот происходил за тридцать месяцев, или за время полного оборота Лемноса вокруг своего маленького оранжевого светила. Но также подозревал, что эти сверкающие пилоны служат какой-то более серьезной цели. Он давно занимался ими, но безрезультатно.

На улицах сектора А стояли клетки, вытесанные из камня, похожего на алебастр. Как он ни старался, но открыть их не смог. А ведь за время его пребывания здесь, просыпаясь рано, констатировал, что прутья втянуты в глубь каменного тротуара, и клетки открыты. В первый раз они простояли открытыми три дня, а ночью, когда Мюллер заснул, прутья вернулись на место, и напрасно он искал следы стыковки. Спустя несколько лет клетки отворились снова. Тут уж он неутомимо наблюдал за ними, пытаясь выведать секрет механизма, но на четвертую ночь уснул так крепко, что не заметил, как они закрылись.

Не менее загадочным был и акведук. Вокруг всего сектора Б шел замкнутый ониксовый жёлоб с кранами через каждые пятьдесят метров. Достаточно было под любой кран подставить какую-нибудь емкость, даже просто сложенные ладони, как вытекала вода. Однако, когда он попытался сунуть в отверстие палец, то никакого отверстия не оказалось. Не появилось оно и когда лилась вода. Словно она проникала сквозь проницаемую каменную пробку. Мюллер считал, что такое невозможно. Но утешался, что имеет вдоволь чистой ключевой воды.

Поистине удивительно, что так много из оборудования этого древнего города еще сохранилось. Археологи после исследования сооружений и скелетов за пределами лабиринта пришли к выводу, что уже более миллиона лет здесь не существует никакой разумной жизни, возможно, что и пять-шесть миллионов лет. Он, хотя и археолог-любитель, накопил достаточно доказательств, чтобы проследить ход событий. Шахты на равнине были самыми древними, такими же древними были и внешние бастионы города. А сам город, созданный еще до начала эволюции человечества Земли, казался не тронутым временем. Частично этому способствовал сухой климат – здесь не было ураганов, и за все девять лет ни разу не пролился дождь. Только ветер и переносимый им песок могли шлифовать стены и мостовые, но таких следов не было. Мюллер знал, почему. Песок не накапливался даже на открытых улицах города. Скрытые насосы поддерживали повсюду идеальный порядок, убирая мусор. Экспериментируя, Мюллер собрал в саду несколько горстей почвы и разбросал там и тут. Уже через пару минут пыль заскользила по отполированным мостовым к щелям, что внезапно открылись около фундаментов зданий, и исчезла в них; щели снова сделались невидимыми.

Вероятнее всего, под городом протянулась целая сеть неведомых машин – неуничтожимого консервационного оборудования, которое успешно противостоит действию времени. У Мюллера не было нужной техники, чтобы вскрыть мостовую, казавшуюся неодолимо-прочной. Вооруженный довольно примитивно, он принялся копать в садах, надеясь хотя бы так добраться до подземелий. Но, хотя и вырыл один котлован на глубину трети километра, а другой – еще глубже, не обнаружил ничего, кроме почвы. Наверняка, аппаратура была где-то спрятана: что-то следило, чтобы действовали объективы, чтобы оставались чистыми улицы, не рушились стены, а в дальних от центра секторах ждали всегда наготове смертоносные ловушки.

Что за раса создала город, который продержался миллионы лет? Еще труднее было представить, что эти существа вымерли. Мюллер готов был биться об заклад, что те, чьи останки находят на обширных кладбищах в окрестностях лабиринта, это и есть строители. Город построили существа-гуманоиды, имевшие полутораметровый рост, широкие плечи и грудь, длинные ловкие пальцы, ноги с двумя суставами. Но следов такой расы не было в солнечной системе, и ничего подобного не обнаружили в иных системах. Быть может, они ушли в другие галактики, еще не исследованные людьми. Или, что тоже вполне возможно, они не совершали межпланетных перелетов, а возникли, эволюционировали и вымерли здесь, на Лемносе, оставив после себя единственный памятник – город-лабиринт. Кроме него ничто на этой планете не говорило, что она была обитаема, хотя кладбища (чем дальше от лабиринта, тем более редкие) были найдены и на расстоянии тысяч километров. Быть может, на протяжении веков другие поселения исчезали с поверхности Лемноса, и сохранился только этот единственный город. Но, возможно, что он всегда был единственным городом и давал убежище миллионам существ. Сейчас уже ничто не указывало на существование других поселений. А вся природа лабиринта доказывала, что в последние часы своего существования разумная раса Лемноса отступала в изобретательно созданную твердыню, чтобы обороняться от грозных преследователей. Но Мюллер понимал, что это умозаключение вполне может быть только предположением. Несмотря на все факты, он лелеял мысль, что лабиринт возник в результате какого-то безумия цивилизации, без воздействия извне…

Но, может быть, сюда вторглись неведомые чужаки, для которых не составило труда преодолеть лабиринт, и на улицах города истребили всех его обитателей, после чего механические чистильщики убрали все кости? Этого уже не узнать. Никого из тех уже нет. Войдя в город, Мюллер застал его мертвым, тихим, словно бы никогда в нем не кипела жизнь. Город автоматический, бесплодный и безмолвный. Только животные населяют его. В их распоряжении были миллионы лет, чтобы отыскать пути через лабиринт и начать хозяйничать здесь, в глуши. До сих пор Мюллер насчитывал видов двадцать млекопитающих, начиная с подобия земной крысы и кончая подобием земного слона. Травоядные паслись в городских садах, плотоядные охотились на них – почти идеальное экологическое равновесие. Этот город-лабиринт заставлял вспомнить Вавилон Исайи: «…но придут туда звери, и наполнятся дома их змеями. И будут совы отзываться в домах их, и сирены – в тучных хлебах».

Сейчас огромный таинственный город безраздельно принадлежал Мюллеру. Он до конца своих дней желал проникать все глубже в его тайны. До сих пор этим пытались заниматься не только люди Земли. Пробираясь по лабиринту, Мюллер видел останки тех, кто погиб. В секторах Аш, Г и Ф покоилось по меньшей мере двадцать человеческих скелетов. Трое добрались даже до сектора Д, а один – до сектора Е. Мюллер был готов к подобным открытиям, но поражался, обнаруживая множество костяков неизвестного происхождения. В секторах Аш и Г он наткнулся на прикрытые лохмотьями защитных комбинезонов остовы огромных созданий, напоминающих драконов. Мюллер даже лелеял мысль, что когда-нибудь любознательность в нем возьмет верх над осторожностью и тогда он возвратится, чтобы все тщательно осмотреть. Ближе к центру лабиринта покоилось немало останков иных созданий, большей частью человекоподобных, хотя и не совсем идентичных. Он не смог установить, когда прибыли на планету эти существа, быть может, даже в сухом климате под влиянием атмосферных воздействий они могли разрушаться. Этот галактический мусор был отрезвляющим напоминанием того, что Мюллер уже знал в совершенстве: если за двести лет своих межзвездных путешествий человечество не повстречало живых разумных существ, то это вовсе не означает, что Вселенная не кишит формами жизни, с которыми рано или поздно люди познакомятся. Кладбище на Лемносе указывало, что существует по меньшей мере дюжина разумных рас. Мюллера тешило, что, видимо, лишь он один добрался до сердца лабиринта, хотя совершенно не радовала мысль о многообразии разумных рас во Вселенной. С него довольно и рас в своей галактике.