Текст книги "Человек в лабиринте. Сборник зарубежной фантастики"

Автор книги: Говард Филлипс Лавкрафт

Соавторы: Урсула Кребер Ле Гуин,Дафна дю Морье,Роберт Сильверберг,Яцек Пекара,Сидни Джеймс Баундс (Боундс),Кларк Эштон Смит,Анджей Джевиньски,Рон Гуларт,Уильям Хартманн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

– А где же в твоем механизме место для свободной воли, Чарльз?

– Для нее нет места. Поэтому я и говорю, что космос дурно пахнет.

– Мы вообще не обладаем свободой?

– Достаточной свободой, чтобы подергаться на крючке.

– Ты всегда так думал?

– Почти всю жизнь, – ответил Боудмен.

– Даже в моем возрасте?

– Еще раньше.

Роулинг отвел взгляд:

– Ты ошибаешься, но я не буду тратить силы, чтобы объяснить тебе это. Не хватает мне слов. Не хватает аргументов. И то сказать, ты меня все равно бы не слушал.

– Боюсь, что я слушал бы тебя, Нэд. Но мы продолжим дискуссию когда-нибудь в другой раз. Скажем, через двадцать лет. Договорились?

Роулинг попытался улыбнуться:

– Разумеется. Если только я не покончу с собой под бременем вины из-за этого дела.

– Ты наверняка не покончишь с собой.

– Но как же я буду жить в согласии с самим собой, если вытащу Дика Мюллера из его скорлупы?

– Посмотрим, как. Ты сделаешь открытие, что поступил разумно. Или, что выбрал меньшее зло. Поверь мне, Нэд. Сейчас ты уверен, что твоя душа навеки останется исковерканной, но это не так.

– Ты меня убедил, – тихо сказал Роулинг.

«Сейчас Боудмен, – подумал он, – еще более скользок, чем обычно, когда впадает в свой покровительственный тон. Умереть в лабиринте – вот единственный путь, чтобы избежать путаницы в этой неопределенности».

И едва пришла ему эта мысль, как он в ужасе отверг ее. Всмотрелся в экран:

– Скорее бы выступать. По горло надоело это ожидание.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

I

Мюллер видел, что они приближаются, и не мог понять своего спокойствия. Правда, он уничтожил одного робота, и с тех пор люди перестали посылать этих нахалов. Но он на экранах видео мог наблюдать за людьми, устроившими лагерь во внешнем уровне лабиринта. Лиц не различал. Не мог понять, чем там занимаются. Насчитал порядочно народу. Несколько человек стояли лагерем в секторе Е, более многочисленная группа – в секторе Ф. А перед этим видел несколько смертей во внешних секторах.

У него были свои способы: мог, если бы пожелал, затопить сектор Е из акведука. Однажды случайно проделал это, и город целый день ликвидировал следы потопа. Припомнил, как во время этого наводнения сектор Е оказался изолированным, огражденным, чтобы вода не разлилась дальше. Эти люди, если бы и не погибли в первой волне, то наверняка, в панике, наощупь, забрели бы в какие-нибудь ловушки. Он мог бы применить и некоторые другие штучки, чтобы не допустить людей в глубь сектора.

И все же, он этого не делал. И знал, что причина этого – желание вырваться из лабиринта, из многолетнего одиночества. Хотя он и ненавидел людей яростно, хотя и боялся их, хотя их вторжение и казалось угрозой, но он позволил им прокладывать дорогу. И встреча была неизбежна. Они знают, где он находится (но знают ли, кто он такой?). И все же они его отыщут на свое и его горе. Но, может быть, тогда окажется, что за годы своего одиночества он очистился от своего недуга и снова сможет жить среди людей. Но беда в том, что ответ он знает заранее.

Он провел среди гидранов несколько месяцев, а потом, убедившись, что ничего не может сделать, вошел в свою капсулу и полетел туда, где оставил на орбите свой корабль. Если у гидранов есть какая-нибудь мифология, то его персона туда вошла. На корабле он подвергся процедурам, которые должны были возвратить его Земле. Когда рапортовал мозгу корабля о своем возвращении, то внезапно в полированной поверхности пульта увидел свое отражение. Оно его поразило. Гидраны не пользуются зеркалами. Он увидел новые глубокие морщины, которые его не встревожили, но его испугало странное, чужое выражение глаз. «Напряжены мышцы», – подумал он. Вошел во врачебную камеру, заказал успокоительные капли, горячую ванну и крепкий массаж. Когда вышел, то глаза оставались такими же странными, вдобавок получил нервный тик. От тика избавился довольно легко, а с глазами ничего поделать не смог. «Словно без всякого выражения… – повторял он себе. – Это впечатление создают веки: они опухли от того, что так долго должен был оставаться в скафандре. Это пройдет. Позади несколько тяжелых месяцев, но теперь все пройдено».

Корабль зарядился энергией от ближайшей, выбранной для этого звезды. Сработали подпространственные двигатели, и Мюллер в своем металло-пластиковом контейнере оказался выброшенным из района Беты Гидры IV на одну из наиболее коротких трасс. Но все же должен был пройти какой-то отрезок абсолютного времени, пока корабль, словно игла, пронизывал континуум. Мюллер читал, спал, слушал музыку, настраивал женоимитатор, когда являлась в нем потребность. Он убеждал себя, что лицо у него уже не такое застывшее, но по возвращении на Землю все же придется пройти перестройку. Эта экспедиция состарила его на несколько лет.

Никакой работы не было. Корабль вышел из подпространства на расстоянии ста тысяч километров от Земли, и на пульте связи заиграли разноцветные огоньки. Ближайшая космическая станция просила сообщить координаты. Он приказал мозгу ответить.

– Пусть господин Мюллер согласует скорость, и мы вышлем пилота, который доставит его на Землю, – передал диспетчер.

Этим занялся мозг корабля. Перед глазами Мюллера появилась медно-красная сфера диспетчерской станции. Довольно долго она его опережала, но наконец скорости сравнялись.

– У нас есть для вас ретрансляционное сообщение с Земли, – сообщил диспетчер. – Говорит Чарльз Боудмен.

– Пожалуйста.

Лицо Боудмена заполнило экран. Лицо розовое, свежевыбритое, пышущее здоровьем, отдохнувшее. Боудмен усмехнулся и протянул руку.

– Дик, – начал он. – Боже, это же чудесно, что я вижу тебя!

Мюллер включил ощущение и через экран пожал его руку.

– Привет, Чарльз. Один шанс на шестьдесят пять, не так ли? Но я все же вернулся.

– Может, сообщить Марте?

– Марта… – Мюллер растерялся. Ага, это девушка с голубыми волосами… проворные бедра и острые пятки. – Да, скажи ей. Было бы неплохо встретиться сразу же после возвращения. У женоимитаторов нет такой страсти.

Боудмен фыркнул, словно услышал остроту. Потом внезапно изменил тон и спросил:

– Все хорошо?

– Все напрасно.

– Но контакт установлен?

– Я к гидранам попал. Меня не убили.

– Отнеслись враждебно?

– Меня не убили.

– Да, но…

– Ведь я жив, Чарльз. – Мюллер ощутил, как снова появился нервный тик. – Я не научился их языку. Не знаю, приняли ли они меня всерьез. Они казались заинтересованными. Долгое время внимательно присматривались ко мне. Не сказали ни слова.

– Может быть, они телепаты?

– Не знаю, Чарльз.

Минуту Боудмен молчал.

– Что они с тобой сделали, Дик?

– Ничего.

– Я в этом не уверен.

– Я попросту устал от путешествия, – сказал Мюллер.

– Но в хорошей форме, только немного разболтались нервы. Я хочу дышать настоящим воздухом, пить настоящее пиво, есть настоящее мясо и – приятная встреча в постели. Вот позднее, может быть, я и предложу какой-нибудь способ связи с гидранами.

– Это нетерпение отражается на твоем радио, Дик.

– Что?

– Слишком громкий звук, – пояснил Боудмен.

– Виновата ретрансляционная станция. Ко всем чертям, Чарльз. При чем здесь нетерпение?

– Что ты меня спрашиваешь? Я только хочу узнать, почему ты на меня орешь?

– Я не ору! – гаркнул Мюллер.

Вскоре после разговора с Боудменом он получил сообщение, что пилот уже ждет и готов войти в корабль. Мюллер открыл люк и впустил пилота. Тот был молод, имел очень светлую кожу, светлые волосы и орлиный нос. Снимая шлем, он представился:

– Меня зовут Лес Христиансен, господин Мюллер, и для меня большая честь и привилегия доставить на Землю первого человека, который посетил планету неведомых существ. Я думаю, что не затрону никакую служебную тайну, если скажу, что очень хочу что-нибудь об этом услышать, пока будем приземляться. Ведь это великий момент истории, и именно я первым встретил господина Мюллера, когда он возвращался оттуда. Если вы не сочтете меня назойливым, я буду очень благодарен, если вы расскажете хотя бы некоторые из ваших… знаменательных впечатлений… вашего… вашего…

– Я мало могу вам сообщить, – вежливо начал Мюллер. – Прежде всего, видели вы кубик с гидранами? Я знаю, его мало показывали, но…

– Вы разрешите мне на минутку присесть, господин Мюллер?

– Пожалуйста. Видели вы их… высокие, худые создания с плечами…

– Мне что-то не по себе, – перебил пилот. – Понятия не имею, что со мной. – Лицо его пылало, на лбу блестели капли пота. – Неужели заболел? Я… вы понимаете, что этого не должно быть…

Он опустился в губчатое кресло, сжался, закрыл голову руками. Мюллер, который после долгого молчания во время своей миссии с трудом обретал голос, беспомощно колебался. Наконец, вытянул руку и взял пилота за локоть, чтобы отвести в лечебную кабину. Христиансен дернулся так, словно его коснулось раскаленное железо. При этом он потерял равновесие и плюхнулся на пол кабины. Пошевелился. На четвереньках начал отодвигаться подальше от Мюллера. Потом сдавленным голосом спросил:

– Где это?

– Вот те двери.

Пилот поспешил в туалет, закрылся и защелкнул засов, чтобы дверь не отворилась. Мюллер, к своему удивлению, услышал, как его рвет, а потом он протяжно и громко зарыдал. Мюллер уже собирался сообщить на станцию регулирования движения, что пилот заболел, как дверь приоткрылась, и Христиансен пробормотал:

– Не можете вы подать мой шлем, господин Мюллер?

Мюллер подал ему шлем:

– Мне очень жаль, что с вами такое случилось. Черт побери, я надеюсь, что не притащил какую-нибудь заразу.

– Я не болен. Только чувствую себя… паршиво. – Христиансен надел космический шлем. – Не понимаю. Но охотнее всего я бы свернулся в клубок и заплакал. Прошу вас, выпустите меня, господин Мюллер. Это… я… это… это страшно. Да, точно так! – И выскочил из корабля.

Мюллер растерянно проводил его взглядом и включил радио.

– Нового пилота не высылайте, – сказал он контролеру. – Христиансен, как только снял шлем, заболел. Может, я его заразил. Надо проверить.

Явственно обеспокоенный контролер согласился. Он попросил, чтобы Мюллер прошел в лечебную кабину, проделал все исследования и сообщил результаты. Потом на экране появилось важное, шоколадного цвета лицо врача диспетчерской станции.

– Удивительное дело, господин Мюллер, – сказал врач.

– Что за дело?

– Наш компьютер просмотрел все, переданное вашим диагностом. Нет никаких необычных симптомов. Мы проверили и Христиансена. Он утверждает, что уже чувствует себя хорошо. Рассказал мне, что в ту минуту, как увидел вас, был охвачен сильнейшей депрессией, которая перешла в подобие вегетативного расстройства. И это депрессивное состояние буквально лишило его воли.

– У него часто бывали такие приступы?

– Никогда, – ответил врач. – Я хотел бы в этом разобраться. Могу я вас проведать?

Врач не съежился отчаянно, как Христиансен, но когда, не задержавшись надолго, покидал корабль Мюллера, лицо его было мокро от слез. Он был встревожен не меньше Мюллера. Через двадцать минут прибыл новый пилот. Не сняв ни шлема, ни скафандра, он немедленно принялся программировать корабль для приземления. Он сидел перед управлением напряженно выпрямившись, повернувшись к Мюллеру спиной, не говоря ни слова, словно Мюллера не существовало. Согласно уставу, он привел корабль в район, где его дальнейшим передвижением могла руководить земная служба, и удалился. С напряженным лицом, со сжатыми губами, он слегка кивнул на прощанье и выскочил. «Может, моя вонь так отвратительна, – подумал Мюллер, что слышна и сквозь космический скафандр».

Приземление прошло нормально.

В межпланетном порту Мюллер очень быстро прошел иммиграционный контроль. На то, чтобы признать его безопасным для Земли, ушло полчаса. Он уже сотни раз выполнял эту процедуру и такую скорость счел рекордной. Исчезло опасение, что огромный портовый диагностат отыщет в нем какую-нибудь болезнь, которую не обнаружили ни его собственный, ни станционный. Но он прошел сквозь внутренность машины, позволил произвести все возможные анализы и, когда из нее вынырнул, то не прозвенел звонок и не зажглась предупредительная лампочка. Принят. Побеседовал с таможенным роботом. Откуда следуете, путешественник? Куда? Принят. Бумаги были в порядке. Щель в стене расширилась до размеров двери. Он мог выйти – и впервые после приземления встретить другие человеческие существа.

Приехали встречать Боудмен с Мартой. В толстой коричневой одежде, усеянной украшениями из матового металла, Боудмен выглядел весьма солидно. Пальцы его были украшены множеством тяжелых перстней, а густые, мрачные брови напоминали тропический аох. Марта была с коротко подстриженными темно-зелеными волосами, глаза серебряные, стройная шея позолочена, так что девушка кажется блестящей драгоценной статуэткой. Мюллеру, который помнил ее нагой и мокрой, выходящей из кристального озера, эти перемены не понравились. Он засомневался: в его ли весть этот облик, или это Боудмен пожелал иметь женщину прекрасную и эффектную. Весьма правдоподобно, что эти двое спали вместе во время его отсутствия. Мюллер был бы удивлен и даже потрясен, узнав, что их ничто не связывает.

Боудмен взял Мюллера за локоть, но пожатие через пару секунд ослабело. Весьма невежливая рука отстранилась от – Мюллера прежде, чем тот успел ответить на приветствие.

– Как славно снова тебя видеть, Дик, – неубедительно произнес Боудмен и отошел на два шага. Щеки его отвисли, словно под действием возросшей силы тяжести.

Марта прошла между ними и приникла к Мюллеру. Он обнял ее и поцеловал. Глаза девушки блестели и удивили его выражением обиды. Ноздри ее расширились. Мюллер почувствовал, как под нежной кожей напряглись мышцы. Марта попыталась освободиться.

– Дик, – прошептала она, – я молилась о тебе каждую ночь. Ты не можешь себе представить, как я по тебе тосковала.

Но сопротивлялась все сильней. Он скользнул рукой по ее бедрам и страстно прижал к себе. Ноги ее задрожали, и Мюллер испугался, что девушка упадет, если он выпустит ее из объятий.

Она отвернулась. Он прижался щекой к ее бархатному ушку.

– Дик, – пробормотала Марта. – Мне так странно… От этой радости, что наконец я тебя вижу, все перепуталось… Пусти меня, Дик. Мне плохо…

– Да, да, верно. – Отпустил ее.

Расстроенный Боудмен вытирал с лица пот, принимал какие-то успокоительные лекарства, ходил взад и вперед. Мюллер до сих пор никогда не видел его в таком состоянии.

– А что, если вы некоторое время проведете вдвоем? – предложил Боудмен голосом, на пол-октавы выше его обычного. – Это погода на меня плохо влияет, Дик. Мы с тобой поговорим утром. Жилье тебе обеспечено.

И сбежал. Сейчас и Мюллер почувствовал, что его охватывает паника.

– Куда поедем? – спросил у девушки.

– Транспортные коконы перед залом. Найдем жилище в Портовой Гостинице. Где твой багаж?

– Еще на корабле, – ответил Мюллер. – Может, подождать.

Марта прикусила нижнюю губу. Он взял девушку за руку, и они выехали движущимся транспортом из зала межпланетных сообщений к стоянке коконов. «Скорее, – мысленно молил Мюллер Марту, – скажи мне, если тебе плохо. Ну, скажи, что за последние десять минут ты ощутила какую-то таинственную болезнь?»

– Зачем ты обрезала волосы? – спросил Мюллер.

– Разве женщине нельзя? Я не нравлюсь тебе с короткими волосами?

– Не очень. – Они вошли в кокон. – Были длинные, были очень голубые, были, как море в бурный день.

Кокон оторвался от земли. Марта держалась поодаль, ссутулившись у двери.

– И этот грим – тоже не нравится, – сказал Мюллер. – Извини, Марта. Я хотел бы, чтобы мне это нравилось.

– Я старалась стать для тебя красивой.

– Почему ты прикусила губы?

– Что сделала?

– Ничего. Мы уже на месте. Комнаты сняты?

– Да, на твое имя.

Вошли. Он нажал регистрационную табличку. Загорелся зеленый свет, и они прошли в лифт. Гостиница начиналась на пятом этаже, под межпланетным портом. Спустились на пятидесятый этаж, почти самый нижний. «Трудно было бы выбрать удачнее», – подумал Мюллер. Вероятно, эти апартаменты предназначались для новобрачных. Вошли в спальню с калейдоскопическими драпировками и кроватью, снабженной всевозможнейшими приспособлениями. Освещение тусклое, местное. Мюллер вспомнил, как должен был удовольствоваться женоимитаторами, и ощутил дрожь внизу живота. Марте не надо было об этом говорить. Она прошла мимо в соседнюю комнату и оставалась там довольно долго. Мюллер разделся.

Марта возвратилась обнаженной. Замысловатого грима не было, и волосы снова стали голубыми.

– Словно море, – сказала девушка. – Жаль только, что не могу их быстро отрастить. Эта женская комната не имеет такой программы.

– И так выглядишь куда лучше, – поддержал Мюллер.

Она стояла на расстоянии десятка метров, повернувшись боком, и он ясно видел контуры ее тела: маленькие упругие груди, мальчишеские ягодицы, стройные бедра.

– У гидранов, – сказал Мюллер, – либо пять полов, либо они вовсе бесполы. Но мне кажется, что бы они ни делали, люди получают большее удовольствие. Что же ты стоишь, Марта?

Она молча подошла. Он одной рукой оплел ее плечи, в другую взял круглую грудку. Когда-то, проделывая это, он ощущал, как сосок твердеет желанием. Теперь – нет. Марта лишь слегка вздрагивала, как испуганная лошадка. Он коснулся губами ее губ, но те были сухими, напряженными, враждебными. Он погладил пальцем очаровательное закругление ее щеки – она явственно вздрогнула. Сел с девушкой на постель. Попытался приласкать Марту, почти против своего желания.

В ее глазах заметил муку.

Она отодвинулась и внезапно опрокинулась на подушку. Он увидел ее лицо, искаженное с трудом скрываемым отчаянием. Через минуту она схватила его за руки и притянула к себе. Подняла колени, раздвинула бедра.

– Возьми меня, Дик! – произнесла театрально. – Сейчас!

– Отчего ты спешишь? Почему?

Она попыталась опрокинуть его на себя, в себя. Но он не хотел. Освободился и встал. Марта по плечи побагровела, щеки блестели от слез. А он уже увидел все, что хотел, но должен был еще спросить:

– Скажи мне, что с тобою не в порядке, Марта?

– Не знаю.

– Ты ведешь себя как больная.

– Наверное.

– Когда ты почувствовала себя плохо?

– Я… Ах, Дик, к чему эти расспросы? Прошу тебя, мой дорогой, иди ко мне.

– Но ты не хочешь меня. Ты в самом деле не хочешь. Ты делаешь это лишь из доброты.

– Хочу принести тебе счастье. О… как страшно болит… так… страшно…

– Что болит?

Она не ответила. Изо всей силы привлекла его снова. Он вскочил с кровати.

– Дик, Дик, я тебя остерегала перед этой экспедицией. Я говорила, что у меня есть дар ясновидения. Что ты можешь встретить там что-то недоброе, не обязательно смерть.

– Скажи, что у тебя болит.

– Не могу. Я… не знаю.

– Ложь. Когда это началось?

– Сегодня утром. Я едва встала.

– Еще одна ложь. Я должен знать правду.

– Возьми меня, Дик. Не заставляй больше ждать. Я…

– Что?

– Ничего. Ничего. – Она встала с постели и принялась по-кошачьи тереться об него. При этом дрожала, мышцы ее лица подергивались, глаза бессмысленны.

Он схватил ее за локти, свел их вместе.

– Марта, скажи, чего ты не можешь выдержать.

Она попыталась вырваться. Он все сильнее сжимал ее руки. Она отстранилась, так, что голова повисла, а груди поднялись. Пот заливал все ее тело. Мюллер, разъяренный, разгоряченный, настаивал:

– Отвечай. Ты не можешь выдержать…

– Твоей близости, – призналась она.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

I

В лабиринте было несколько теплее, не так сильно продувало. «Вероятно, стены задерживают ветер», – подумал Роулинг… Он двигался осторожно, прислушиваясь к голосу в ухе.

«Сверни налево… три шага… поставь правую ногу перед тем черным поясом на тротуаре… полный оборот… поверни влево… четыре шага… поворот на девяносто градусов вправо, и еще один поворот на девяносто градусов вправо…»

Это несколько напоминало детскую игру в «классы». Только здесь игра шла на высшую ставку. На каждом шагу смерть следовала за ним по пятам. Какие люди построили этот город? Он увидел огненный луч, пересекший тротуар впереди. Компьютер велел подождать. Раз, два, три, четыре, пять. Иди! Он двинулся дальше.

Безопасно.

По другую сторону этого препятствия остановился и оглянулся. Боудмен, на много лет старший, не отставал. Вот он помахал рукой и подмигнул. Он тоже преодолевал те же препятствия. Раз, два, три, четыре, пять. Иди! Боудмен уже миновал то место, где бушевал луч энергии.

– Отдохнем немного? – спросил Роулинг.

– Не относись к старому человеку столь покровительственно, Нэд. Не задерживайся. Я еще не устал.

– Впереди трудный участок.

– Вот и не будем мешкать.

Роулинг попросту не мог видеть кости. Высохшие скелеты, пролежавшие здесь века, и какие-то не столь древние останки. Смерть настигла здесь существ различных, видов.

«А если я умру в течение ближайших десяти минут?»

Все озарилось ярчайшим, мерцающим светом. Идущий в пяти шагах Боудмен превратился в пульсирующий, колеблющийся призрак. Оглянувшись, Роулинг вынужден был помахать рукой перед глазами, чтобы увидеть эти конвульсивные движения. Казалось, он с каждой секундой погружается в беспамятство.

Он слышал голос компьютера: «Пройди десять шагов и остановись. Раз, два, три. Пройди десять шагов и остановись. Раз, два, три. Быстро подойти к краю той рампы».

Он уже не помнил, что бы его уничтожило, не выполни он указаний компьютера. Здесь, в секторе Аш, ужасы подстерегали буквально на каждом шагу, их обилие сбивало с толку. Может быть, вот этот валун, весящий по меньшей мере тонну, обрушится на неосторожных? А где же смыкающиеся стены? Где тот милый предательский мост, ведущий в огненное озеро?

Если учесть продолжительность жизни, то Роулинг мог бы прожить еще двести пять лет. И он хочет жить как можно дольше. «Я еще слишком мало узнал, чтобы умереть», – подумал он.

Он плясал в такт мелодии компьютера и таким образом избежал и пылающего озера, и смыкающихся стен.

II

Зверь с длинными зубами сидел перед ними на притолоке. Осторожно двигаясь, Чарльз Боудмен отцепил от ранца оружие и поставил на автоматический прицел. Настроил на массу в тридцать килограммов в радиусе пятидесяти метров.

– Не промажу, – сказал Роулингу и выстрелил.

Огненная стрела уперлась в стену. Сияющие зеленые полосы на фиолетовом фоне. Зверь спрыгнул с притолоки, в агонии вытянул лапы и упал. Откуда-то прибежали три маленьких зверька, питающиеся падалью, и принялись рвать его на части.

Боудмен захихикал. Чтобы стрелять из оружия с автоматическим прицелом, не надо быть хорошим стрелком, это он признавал. Но он давно не охотился. Когда ему было только тридцать лет, то провел длинную неделю отпуска в резервации Сахара, в обществе значительно старших персон: правительственных консультантов и промышленных магнатов. Он охотился с ними, ибо заботился о своей карьере. Но ему охота не нравилась: раскаленный воздух, обжигающий ноздри; резкий свет солнца, мертвые бурые звери, лежащие на песке, хвастовство охотников, бессмысленность убийств. В тридцать лет не видишь смысла в нехитрых развлечениях людей среднего возраста. Но он выдержал до конца, считая, что для возведения его великой карьеры такие знакомства пригодятся. И они пригодились. С тех времен он никогда не охотился. Но сейчас это была иная охота, даже с автоматическим прицелом. Это уже не развлечение, не спорт.

III

Менялись изображения на золотистом экране, который был размещен на опорах у стены возле внешнего края сектора Аш. Роулинг увидел, как в начале четкое лицо его отца сливается с фоном в полосах и крестах, распадается и окутывается пламенем. Проекция возникала в ответ на взгляд, брошенный на экран. Проходящие мимо роботы видели его пустым. Сейчас Роулинг увидел шестнадцатилетнюю Мерибет Чемберо, ученицу второго класса лицея Милосердной Девы в Рокфорде, штат Иллинойс. Мерибет Чемберс несмело улыбнулась и принялась раздеваться. Волосы ее были мягкими, шелковистыми, как освещенная солнцем тучка; глаза – небесно-голубыми, губы – пухлыми и влажными. Она расстегнула лифчик и обнажила две тугие белые полусферы с огненными кончиками. Эти груди стояли так высоко, словно не подчинялись силе тяжести, и были разделены щелью едва в одну шестнадцатую дюйма, хотя и шестидюймовой глубины. Мерибер Чемберс покраснела и обнажила и нижнюю часть тела. В ямочках над ее пухлыми ягодицами сверкали аметисты. Бедра украшала золотая цепочка с крестиком слоновой кости. Роулинг старался не смотреть на экран. Он прислушивался к голосу компьютера, который руководил каждым его шагом.

– Я – воскрешение и жизнь, – произнесла Мерибет Чемберо хрипло и страстно.

Она призывала его тремя пальцами. Строила глазки. Ворковала непристойности.

– Иди сюда, за этот экран, мой смельчак. Я покажу тебе, что такое наслаждение…

Хихикала. Извивалась. Вздымала руки, и тогда ее груди, чудилось, звонили, как колокола.

Кожа ее позеленела. Глаза меняли место, каждую минуту оказываясь в другой части лица. Нижняя губа выдвинулась лопатой. Бедра таяли. И внезапно экран закрыло пляшущее пламя. Роулинг услышал глубокие, рокочущие аккорды неведомых органов. Повинуясь шепоту мозга, который вел его, он прошел эту ловушку благополучно.

IV

Экран показывал какие-то абстрактные узоры, царство геометрии, прямые линии на марше, неподвижные фигуры. Чарльз Боудмен задержался, поглядел и через минуту двинулся дальше.

V

Лес кружащихся ножей у внешней границы сектора Аш.

VI

Жара. Странная, удушающая жара изнуряла его. По раскаленной мостовой надо было идти на цыпочках. Это тревожило, потому что ни с кем, прошедшим до этого, такого не происходило. Или на трассе произошли изменения? Как еще долго будет мучить эта жара? Может быть, город отколол свой дьявольский номер? Где кончается эта зона? Может быть, за ней начнется зона стужи? Переживет ли он это все и дойдет ли до сектора Е? А может, это Мюллер так пытается не пропустить их к центру лабиринта?

VII

Может, это Мюллер увидел Боудмена и хочет его убить? Не исключено. У Мюллера много всевозможных поводов для ненависти, а здесь он не мог сделаться терпимее. Может, пойти быстрее, чтобы удалиться от Боудмена? Жара усиливается. Но, с другой стороны, Боудмен сможет обвинить его в трусости. И в нелояльности.

Мерибет Чемберс никогда не поступила бы трусливо или нелояльно. Интересно, а монахини до сих пор бреют головы?

VIII

В глубине сектора Г Боудмен стоял перед дезориентирующим экраном, вероятно, худшим из всех. Он не боялся этих ловушек лабиринта, только Маршаллу не удалось выйти из зоны действия экрана. Но Боудмен страшился вторгнуться туда, где предают органы чувств. До сих пор он им доверял. Уже третий раз заменил сетчатку. Ведь трудно анализировать действительность, если нечетко ее видишь.

А сейчас он уже был во власти миража.

Сошлись параллельные линии. Треугольники, которые подобно гербам украшали влажную рваную стену, состояли только из тупых углов. Текущая по долине река взбиралась в гору. Звезды повисли – рукой достать, а луны вращались одна вокруг другой.

Следует закрыть глаза и не позволить себя заманить.

«Левая нога. Правая. Левая. Правая. Чуть-чуть влево… пододвинуть ногу. Еще немного. И повернуть вправо. Именно так. И снова прямо».

Запретный плод манил Боудмена, всю жизнь он старался сам все повидать. И, наконец, соблазн победил. Боудмен остановился на широко раздвинутых ногах. «Единственная надежда выбраться отсюда – закрыть глаза, – твердил он себе. – Если открою глаза, то буду обманут и пойду на смерть. Я не имею права погибнуть здесь так глупо, когда столько людей боролись, чтобы я прошел безопасно».

Он стоял неподвижно. Слушал, как тихий голос компьютера буквально со злостью пытается наставить его на путь истинный.

– Погоди, – буркнул Боудмен. – Ведь можно и взглянуть, если не двинусь с места. Самое главное – не двигаться. Я не накличу на себя опасность, если не двинусь.

«А огненный гейзер? – напомнил компьютер. – Его хватило, чтобы толкнуть на смерть Маршалла?»

Боудмен открыл глаза.

Стоял неподвижно. Вокруг видел отрицательную геометрию. Словно вывернутая наизнанку бутылка Клейна. Вызвала отвращение волна синей зеленки.

«Ведь тебе восемьдесят лет, и ты знаешь, как должен выглядеть мир. Закрой глаза, Чарльз Боудмен. Закрой глаза и иди дальше. Ты слишком рискуешь».

Прежде всего, он поискал взглядом Нэда Роулинга. Парень опередил его метров на двадцать и сейчас, шаркая, выходил из экрана. Глаза, видимо, закрыл. Нэд дисциплинирован. Или боится? Хочет выбраться из этой передряги живым и предпочитает не любоваться миром, искаженным дезориентирующим экраном. Хотел бы я иметь такого сына. Но если бы Нэд был его сыном, то давно уже изменился бы под его влиянием.

Уже поднимая правую ногу, Боудмен опомнился и снова застыл неподвижно. Тут же перед ним сверкнула струя золотистого света, приобретая форму не то лебедя, не то дерева. В отдалении Нэд Роулинг поднял неимоверно высоко левое плечо. Одна его нога двигалась вперед, а другая – назад. Сквозь золотистое мерцание Боудмен увидел останки Маршалла, пригвозденного к стене. Глаза Маршалла были широко раскрыты. Неужели на Лемносе нет никаких гнилостных бактерий? Глядя в расширенные зеницы трупа, Боудмен увидел отражение своего лица: огромный нос, безгубый рот… Закрыл глаза.

Компьютер, словно с облегчением, повел его в дальнейший путь.

IX

Море крови. Бокал лимфы.

X

Я должен умереть прежде, чем узнаю любовь.

XI

Это уже вход в сектор Ф. Я оставляю позади царство смерти. Где мой паспорт? А нужна ли мне виза? Нет ничего для декларации. Нет. Нет. Нет.

XII

Холодный ветер, веющий из завтрашнего дня.

XIII

Парни, стоящие лагерем в секторе Ф, должны выйти нам навстречу, проводить нас к сектору К. Но надеюсь, что они не захотят себя утруждать. Мы сможем пройти и без них. Только бы миновать тот последний экран, и дойдем великолепно.

XIV

Как часто я мечтал об этой трассе. А теперь ненавижу, хотя она прекрасна. Да, надо признать: она прекрасна. И будет самой прекрасной, когда я встречу на ней смерть.

XV

Кожа на бедрах Мерибет слегка сморщена. Мерибет после тридцати будет полной.

XVI

Я уже столько совершил в своей карьере, что можно и успокоиться. Я никогда не читал Руссо. Никогда не хватало времени, чтобы прочитать поэму Данте. Не знаю о Канте. Если переживу это, то буду читать их всех. Клянусь, будучи здоров телом и душой, в возрасте восьмидесяти лет. Я, Нэд Роулинг… буду читать… Я, Ричард Мюллер, буду читать… Буду читать я, Чарльз Боудмен.

XVII

XVIII

Роулинг зашел в сектор Ф и задержался, чтобы спросить у компьютера, можно ли спокойно отдохнуть. Корабельный мозг ответил, что можно. Роулинг медленно присел, минуту покачался на пятках, после чего опустился на колени на холодные плиты мостовой. Огляделся. Массивные каменные блоки, уложенные без применения раствора, вздымались на высоту более пятидесяти метров, образуя узкую щель, в которой сейчас показалась массивная фигура Чарльза Боудмена. Боудмен был потным и нервным. Просто-таки неправдоподобно взволнованным. Роулинг никогда до этого не видел этого крепкого старика таким неуверенным в себе. Но до этого никогда не проходил с ним через лабиринт.