Текст книги "Человек в лабиринте. Сборник зарубежной фантастики"

Автор книги: Говард Филлипс Лавкрафт

Соавторы: Урсула Кребер Ле Гуин,Дафна дю Морье,Роберт Сильверберг,Яцек Пекара,Сидни Джеймс Баундс (Боундс),Кларк Эштон Смит,Анджей Джевиньски,Рон Гуларт,Уильям Хартманн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

– Почему, – спокойно спросил Роулинг, – ты решил прилететь на Лемнос?

– Мне эту мысль подсунул некий Чарльз Боудмен.

Роулинг, застигнутый врасплох, даже вздрогнул, когда Мюллер обронил это имя.

– Ты его знаешь? – спросил Мюллер.

– Да, знаю. Конечно. Он… он… большая фигура в нашем совете.

– Можно и так сказать. Собственно, этот Чарльз Боудмен и отправил меня к гидранам. Он, он не уговаривал меня коварно, не использовал ни единого из своих коварных приемов. Он слишком хорошо меня знал. И он, попросту, сыграл на моем самолюбии. Есть планета – напомнил он – где проживают чужие разумные существа, и должен найтись такой человек, который занялся бы ими. Конечно, это самоубийственная миссия, но вместе с тем и первый контакт с иным разумным видом, и не хотел бы я совершить это? Разумеется, я это совершил. Он предвидел, что я не смогу не соблазниться таким предложением. Потом, когда я возвратился в таком виде, он некоторое время старался меня избегать… быть может, не мог выдержать моего излучения, а может, из чувства собственной вины. Но в конце концов я до него добрался и сказал: «Смотри, Чарльз, вот каков я теперь. Скажи, куда мне обратиться, и что нам делать». Я подошел к нему близко. Вот так. Его лицо посинело, он должен был принять таблетки. В его глазах я видел отвращение. И тогда он напомнил мне о лабиринте на Лемносе.

– Для чего?

– Он считал, что это для меня подходящее укрытие. Не знаю, зачем он это сделал: по доброте сердечной или из жестокости. Быть может, он думал, что лабиринт убьет меня… приличная смерть для таких глупцов, как я. Лучше, чем глоток какого-нибудь растворителя и спуск в сточную канаву. Но я, разумеется, сказал ему, что и во сне не грежу лететь на Лемнос. Замел следы. Я даже разыграл гнев, принялся доказывать, что это последнее средство, на которое я решусь. Потом я месяц бездельничал в подземельях Нового Орлеана, а когда вынырнул на поверхность, то нанял корабль и прилетел сюда. Как только мог запутывал следы, чтобы никто не сориентировался, куда я улетел. Боудмен оказался прав. Это место мне действительно соответствует.

– Но как ты, – спросил Роулинг, – добрался до центра лабиринта?

– Мне попросту не повезло.

– Не повезло?

– Я желал погибнуть в блеске славы, – сказал Мюллер. – Мне было безразлично – переживу я дорогу через лабиринт или нет. Попросту, двинулся и хочешь-не-хочешь, добрался до центра.

– Мне трудно в это поверить!

– А было более или менее именно так. Суть в том, что я принадлежу к таким типам, которые вынесут все. Это некий дар природы, если не что-нибудь сверхъестественное. Я наделен необычайно быстрыми рефлексами. Как говорится, шестое чувство. И воля к жизни у меня сильнее. Кроме того, я привез индикаторы массы и множество других необходимых приспособлений. К тому же после выхода в лабиринт заметил лежащие останки и смотрел вокруг немного внимательнее, чем обычно. А если чувствовал, что глаза отказываются мне служить, то останавливался и отдыхал. В секторе Аш я был уверен, что погибну. Я этого желал. Но судьба решила иначе: я прошел там, где не удалось пройти никому другому… может, и потому, что шел без боязни, равнодушно, оттого не было и следа напряжения. Шел, как кот, мышцы работали исправно, и, к моему разочарованию, я пробрался сквозь самую опасную часть лабиринта, и вот я здесь.

– Ты когда-нибудь выходил наружу?

– Нет. Иногда захожу в сектор Е, в котором сейчас твои коллеги. Два раза был в секторе А. Но в основном остаюсь в трех центральных секторах. Я устроился довольно удобно. Запасы мяса держу в радиационном холодильнике, целый дом отвел для библиотеки, есть соответствующее место для женоимитаторов. В другом доме препарирую зверьков. Я часто выхожу на охоту. И осматриваю лабиринт, хочу исследовать все устройства. Надиктовал несколько запоминающих кубиков. Думаю, что твои коллеги-археологи просмотрели бы их с удовольствием.

– Наверняка, в них масса информации, – заметил Роулинг.

– Еще бы! Вот и уничтожу их, чтобы никто из вас ничего не увидел. Ты голоден, парень?

– Немного.

– Принесу тебе обед.

Мюллер размашистой походкой двинулся к ближайшим строениям. Когда он скрылся, Роулинг тихо произнес:

– Ужасно, Чарльз. Скорее всего, он помешался.

– Не будь в этом так уверен, – ответил Боудмен. – Безусловно, девять лет одиночества способны поколебать человеческое равновесие. Мюллер уже тогда, когда я видел его последний раз, не был уравновешенным. Но, возможно, он начал вести с тобой некую игру… притворяется безумным, чтобы проверить степень твоего легковерия.

– А если он не притворяется?

– Учитывая то, что нам известно, его заблуждения и помешательство не имеют ни малейшего значения. Они даже помогут нам.

– Не понимаю.

– А тебе и не надо понимать, – сказал Боудмен. – Только спокойно, Нэд. До сих пор ты играешь, как по нотам.

Мюллер возвратился, держа тарелку с мясом и изящный хрустальный бокал с водой.

– Ничем лучшим не могу угостить, – сказал он и пропихнул кусок мяса сквозь прутья. – Местная дичь. Ты ведь питаешься калорийно, не правда ли?

– Да.

– Так и полагается в твои годы. Сколько, говоришь, тебе лет? Двадцать пять?

– Двадцать три.

– Еще хуже.

Мюллер подал Роулингу бокал. Вода имела приятный вкус, а, может быть, была безвкусной. И сам молча уселся перед клеткой и занялся едой. Роулинг отметил, что излучение уже не столь ужасно, даже с расстояния менее пяти метров. «Видимо, все. же можно приспособиться, – подумал он. – Если кому-то надо».

После долгой паузы он спросил:

– А ты не вышел бы на пару дней отсюда, чтобы познакомиться с моими коллегами?

– Исключено.

– Они просто мечтают с тобой побеседовать.

– Но разговор с ними совершенно не интересует меня. Я предпочитаю беседы с дикими зверями.

– А со мной беседуешь, – заметил Роулинг.

– Ибо это для меня ново. Ибо твой отец был моим товарищем. Ибо для человека ты довольно терпим. Но мне и в кошмаре не мерещится пройти в свору археологов, которые будут пялить на меня глаза.

– Так встреться только с двумя из них. Чтобы освоиться с мыслью, что ты снова возвратишься к людям.

– Нет.

– Не вижу пово…

Мюллер его прервал:

– Постой! Постой! А для чего я должен привыкать к мысли, что снова возвращусь к людям?

Роулинг смущенно ответил:

– Ну хотя бы потому, что люди уже здесь. Потому, что нехорошо так долго находиться вдали от…

– Ты что это замышляешь? Пытаешься обмануть меня и вытащить из лабиринта! Ах, парень, ну-ка, расскажи, что замышляется в твоем маленьком мозгу? Какие у тебя причины, чтобы приучать меня к людям?

Роулинг колебался. А на протяжении этого неловкого молчания Боудмен подсунул ему уклончивый ответ – именно такой, что требовался. Поэтому Роулинг и повторил эти слова, стараясь, чтобы они выглядели естественно:

– Ты считаешь меня интриганом, Дик. Но клянусь тебе: у меня нет нечестных намерений. Я признаю, что пытался тебя немного развлечь, привести в доброе расположение духа, завоевать твою благосклонность. Так и быть, скажу, для чего.

– Так и быть, скажи.

– Это для пользы наших археологических исследований. Мы ведь можем провести на Лемносе разве что несколько недель. Ты же здесь… сколько лет? Девять? Ты собрал массу сведений об этом лабиринте, Дик, и невежливо с твоей стороны держать их при себе. Вот мы и надеялись, что я тебя уговорю. Сначала ты подружишься со мной, потом придешь к тем, в сектор Е, поговоришь с ними, ответишь на вопросы, поделишься информацией…

– Невежливо с моей стороны держать сведения при себе?

– Ну да: Утаивать знания – грех.

– А со стороны людей вежливо называть меня нечистым, бежать от меня?

– Это другое дело, – ответил Роулинг. – Так рассуждать нельзя. Это результат твоего несчастья… которое ты не заслужил, и все сожалеют, что несчастье произошло, но ты должен понять, что людям трудно отнестись равнодушно к твоему… твоему…

– Моему смраду, – закончил Мюллер. – Ладно. Я понимаю, что возле меня жить трудно. Поэтому я предпочитаю не навязываться твоим коллегам. Не воображай, что я буду с ними беседовать, попивая чай, или что вообще вступлю в контакт. Я отдалился от людей и останусь в этом отдалении. И то, что я для тебя сделал исключение – не попрекай меня этим. И уж если объяснять до конца, то знай, что мое наказание не было незаслуженным. Я заслужил его, ибо заглянул туда, куда заглядывать не положено. Меня распирала спесь, я был уверен, что мне доступно все, и стал считать себя сверхчеловеком.

Боудмен и дальше продолжал шептать Роулингу подсказки. Чувствуя терпкий вкус этого вранья, Роулинг плел сеть дальше:

– Я не верю, что ты зол, как утверждаешь. Думаю, что ты поступишь правильно, если не поделишься с нами информацией. Вспомни времена своих собственных исследований. Если ты высаживался на какой-нибудь планете, а был некто, кто знал о ней что-нибудь важное, то разве ты не прилагал всех усилий, чтобы получить эту информацию… даже если этот «некто» был озабочен своими проблемами.

– Мне очень жаль, – сказал Мюллер. – Но это все меня больше не касается.

И он отошел, оставив Роулинга с двумя ломтями мяса и с почти пустым бокалом в клетке.

Когда Мюллер исчез, Боудмен сказал:

– Безусловно, он раздражен. Но ведь мы не рассчитывали, что проявит медовый характер. Ты берешь его за живое, Нэд. В тебе просто-таки сочетается хитрость с наивностью.

– А в результате я сижу в клетке.

– Это неважно. Мы можем выслать робота, чтобы тебя освободил, если клетка сама не отворится.

– Мюллер из лабиринта не выйдет, – прошептал Роулинг. – Он переполнен ненавистью. Пышет ею. Он ни в коем случае не позволит уговорить себя на сотрудничество. Я никогда не видел, чтобы в одном человеке накопилось столько ненависти.

– Ты не знаешь, что такое ненависть, – сказал Боудмен. – И он тоже не знает. Уверяю, все будет хорошо. Конечно, еще будут какие-то промахи, но основа всего – его разговор с тобой. Он не хочет ненавидеть. Создай же условия, когда лед растает.

– Когда вы пришлете за мной робота?

– Позже, – сказал Боудмен, – если возникнет необходимость.

Мюллер не возвращался. Темнело, холодало. Роулинг сидел в клетке скорчившись, озябший. Он пытался вообразить этот город в те далекие времена, когда он жил, когда клетка служила для демонстрации животных, пойманных в лабиринте. Сюда приходили громадины – строители города, низкие и толстые, с густой, медного цвета шерстью, с зеленоватой кожей. Размахивая длинными руками, указывали на клетку. А в клетке корчилось создание, напоминающее земного скорпиона. Глаза его пылали, белые когти царапали мостовую, хвост неожиданно щелкал, а сам он только и ждал, чтобы кто-нибудь подошел поближе. Грохочущая музыка гремит в городе, чужаки смеются. От них исходит теплый мускусный запах. Дети плюют в клетку. У них огненная слюна. В ярких лучах лун пляшут тени. Отвратительный пленник, полный злых замыслов, чувствует себя одиноким без себе подобных, без существ, обитающих на планетах Альфесса и Маркаб – очень далеко. А тут целыми днями строители города приходят, издеваются, дразнят. Создание в клетке уже видеть не может их крепкие фигуры, ’ их переплетенные, длинные, тонкие пальцы, плоские лица и ужасные клыки. Но однажды мостовая под клеткой провалилась, потому что строители уже пресытились своим пленником из другого мира, и это создание, бешено размахивая хвостом, падает в провал на острия ножей.

Наступила ночь. Уже несколько часов Роулинг не слышал голос Боудмена. Мюллера не видел с вечера. По площади гуляли зверьки, преимущественно маленькие, но с внушительными зубами и когтями. А он на этот раз пришел без оружия. Готов был растоптать любое из этих созданий, если сунутся сквозь прутья.

Роулинг дрожал от холода. Хотелось есть. В темноте высматривал Мюллера. Это уже перестало походить на шутку.

– Ты меня слышишь? – спросил Боудмен. – Скоро тебя вытащим.

– Прекрасно, но когда?

– Мы высылаем робота, Нэд.

– Вам хватит пятнадцати минут, чтобы робот дошел сюда. Это безопасный сектор.

Минуту Боудмен молчал.

– Час назад Мюллер перехватил робота и уничтожил.

– Ты что, сразу не мог сказать?

– Вместо него мы выслали несколько роботов одновременно. Мюллер наверняка проглядит хотя бы одного из них. Все идет хорошо, Нэд. Тебе не угрожает никакая опасность.

– Если чего-нибудь не стрясется, – буркнул Роулинг.

Но разговора не продолжил. Чувствуя все сильнее холод и голод, он оперся о стенку и ждал. Увидел, как на площади, на расстоянии сотни метров, затаился маленький ловкий зверек, потом он напал и убил животное значительно больших размеров. Уже через минуту туда примчались стервятники, чтобы урвать клочья кровавого мяса. Роулинг слышал звуки пожирания и возни. Поле его зрения было ограничено, оттого он вынужден был вытягивать шею, чтобы заметить робота, высланного на помощь. Но робота не было.

Он чувствовал себя человеком, предназначенным в жертву, избранником смерти.

Стервятники закончили свою работу и тихо двинулись через площадь к нему – маленькие, схожие с лисицами зверьки, с длинными, постепенно суживающимися мордами, с лопатообразными лапами и желтыми изогнутыми когтями. Поблескивали огоньки зрачков, зверьки моргали желтыми белками, поглядывали на Роулинга с интересом, оценивающе, важно. Их пасти были вымазаны густой пурпурной кровью.

Они приближались. Роулинг увидел длинное, узкое рыло, просунувшееся между прутьями клетки. Лягнул. Рыло исчезло. – С левой стороны уже следующий протискивался между прутьями. А потом еще трое. И вдруг эти уродцы принялись лезть в клетку со всех сторон.

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ

I

 Боудмен свил себе в секторе Ф удобное гнездышко. Его старость, разумеется, это оправдывала. Он никогда не был спартанцем, а уж теперь, решив воздать себе за все те неудобства и лишения, что пережил когда-то в рискованных путешествиях, он забирал с Земли все, что ему было приятно. Роботы один за другим доставляли его вещи с корабля. В молочно-белой, приземистой палатке устроил себе личное жилье с центральным отоплением, светящимися драпировками, поглотителем силы тяжести и даже с баром, полным напитков. Под рукой имел коньяк и иную роскошь. Спал на мягком надувном матрасе, прикрытом толстым красным одеялом, набитым согревающими волокнами. Он знал, что другие обитатели лагеря, хотя и вынуждены довольствоваться куда менее удобным бытом, не питают к нему обиды. Они знают, что Чарльз Боудмен должен жить удобно, где бы он ни находился.

Вошел Гринфилд.

– Мы потеряли одного робота, господин, – доложил он. – Это значит, что во внутренних секторах осталось только три робота.

Боудмен сунул в рот самозажигающуюся сигару. Втянул дым, минуту сидел, то закидывая ногу на ногу, то убирая, потом выпустил из ноздрей дым и усмехнулся:

– Наверное, и этих Мюллер уничтожил?

– Боюсь, что да. Он лучше знает входные трассы. Они у него под контролем.

– Выслали хотя бы одного робота по трассе, которой нет на карте?

– Двух роботов, господин. Оба – пропали.

– Хм. Надо бы выслать много роботов одновременно. Тогда появится надежда, что хотя бы один из них избегнет внимания Мюллера. Мальчик нервничает в клетке. Смените программу, хорошо? Пусть мозг корабля поработает по диверсионной программе. Прикажи, пусть сразу выйдут двадцать роботов.

– У нас только три осталось, – напомнил Гринфилд.

Боудмен прикусил сигару.

– Три здесь, в лагере, или три вообще?

– Три в лагере. Снаружи есть еще пять. Уже начинают входить. – Кто это допустил? Поговори с Хостином! Надо немедленно изготовить из шаблонов еще. До завтрашнего утра мы должны иметь пятнадцать роботов. Нет, восемнадцать! Что за беспросветная глупость, Гринфилд?

– Да, господин.

– Убирайся!

Боудмен в бешенстве затянулся дымом сигары. Набрал шифр, и к нему придвинулась бутылка коньяка – прекрасный, густой, вязкий напиток, изготовленный отцами-монахами на планете Денеб-ХIII. Ситуация и впрямь была весьма нервирующей. Бодумен глотнул полбокала, перевел дыхание и налил снова. Он чувствовал, что теряет перспективу, а это самый скверный изо всех грехов. Деликатная природа этой миссии уже несколько докучала. Мелкие шажки, маленькие осложнения, мизерное приближение к цели, отступления… Роулинг в клетке. Роулинг с его щепетильностью. Мюллер со своим психопатическим мировоззрением. Маленькие зверьки, которые щиплют человека за пятки, а только и мечтают вцепиться в горло. Ловушки, расставленные демонами. А где-то там – внегалактические, таинственные существа, большеглазые, удивительные лучевики, по сравнению с которыми некий Чарльз Боудмен не намного чувствительнее растения Грозная гибель для всех. Боудмен разъяренно погасил сигару в пепельнице и с удивлением посмотрел на длинный окурок. Столько сигары напрасно? Ведь сама она не загорится. Но есть инфралуч от генератора. Повторно зажег сигару и энергично попыхивал, пока она не разгорелась. Неохотно нажал клавишу связи с Нэдом Роулингом.

И увидел на экране выпуклые прутья и лохматые рыльца с оскаленными зубами.

– Нэд, – отозвался Боудмен. – Здесь Чарльз. Высылаем к тебе достаточно роботов, мой мальчик. Мы вытащим тебя из этой идиотской клетки через пять минут. Ты слышишь?! Через пять минут!

II

Роулинг был очень занят.

Это выглядело просто смешно. Непрерывно подбегали и подбегали маленькие уродцы. Просовывали носы сквозь решетку – по двое, по трое одновременно. Лисы, норки, горностаи – дьявол их знает – ничего кроме зубов и багровых зениц. Но ведь они питались падалью, сами не убивали. Непонятно, что завлекло их в клетку. Они залезали, толпились вокруг Роулинга, жесткими шкурками терлись о его щиколотки, касались лапками, царапали когтями, грызли икры.

Роулинг топтал их. Он быстро убедился, что придавив тяжелым башмаком шею, можно сломать позвоночник. Молниеносным пинком отшвыривал поочередно каждую жертву в угол клетки, куда сразу же устремлялась свора остальных бестий. Каннибалы. Постепенно Роулинг вошел в ритм. Поворот, удар, пинок. Поворот, удар, пинок. Поворот, удар, пинок. Хруп. Хруп. Хруп.

Но, тем не менее, они жестоко грызли и царапали его.

– Первые пять минут он не успевал передохнуть. Поворот, удар, пинок. Таким образом справился по крайней мере с двадцатью. В углу клетки громоздилась кучка распластанных трупиков, а возле нее возились живые, отыскивая лакомые куски. Но вот наступила минута, когда Роулинг угостил всех, оказавшихся в клетке, а снаружи больше не лезли. Придерживаясь за прут, он поднял левую ногу и осмотрел многочисленные царапины, ушибы и укусы. «Интересно, наградят меня посмертно Галактическим Крестом, если погибну от космического бешенства?» – спросил себя. Ноги были окровавлены от колен до низу, и ранки эти, хотя и неглубокие, жгли и болели. Внезапно Роулинг понял, почему животные-падальщики прибежали к нему. Сейчас в минуту передышки, он ощутил сильный запах испорченного мяса. Воображение нарисовало картину: огромная падаль с распоротым брюхом, с красными, липкими внутренностями… над нею большие черные мухи… по куче гнили ползают личинки…

Но здесь, в клетке, нет никакого разложения. Мертвые падальщики еще не гниют, хотя немного, кроме обрызганных костей, останется от них.

А ведь верно – тут какой-то обман: клетка привела в действие обонятельную ловушку. Эта сама клетка выделяет гнилостный запах. Для чего? Скорее всего, чтобы заманить внутрь стаю стервятников. Утонченная форма пытки. Не исключено, что это дело рук Мюллера. Его делишки. Ведь Мюллер мог пойти в здешнюю ближайшую централь и включить этот запах.

Но тут Роулинг вынужден был прервать размышления. Новые полчища стервятников мчались через площадь. Эти покрупнее, хотя не настолько, чтобы не пробраться между прутьями. Просто-таки отвратительно скалятся их зубы в свете лун. Тогда Роулинг затоптал троих фыркающих каннибалов, еще оставшихся в клетке, и в приливе вдохновения вышвырнул их сквозь прутья подальше, на расстояние метров десяти. Прекрасно! Батальон новых пришельцев со скрежетом затормозил и принялся пировать на телах еще полуживых зверьков. Едва ли несколько бестий двинулись к клетке, но Роулингу хватило времени, чтобы поочередно их уничтожить и вышвырнуть навстречу приближающейся орде. «Такими темпами – подумал он, – если не набежит их очень много, я справлюсь со всеми».

Наконец, ему перестали надоедать. Он убил уже семьдесят или восемьдесят штук. Помимо синтетического смрада гнили тянуло запахом свежей крови; ноги после бойни болели, голова кружилась. Но, в конце концов, снова наступила спокойная ночь. Трупы, некоторые еще в шкурках, другие в виде скелетов, лежали, рассеявшись широким веером перед клеткой. Кровь, темная и густая, образовала лужу на площади несколько квадратных метров. Последние, уже плотно наевшиеся падальщики тихо отошли, даже не пытаясь напасть на плененного человека. А он, отчаявшийся, обессиленный, близкий и к рыданиям, и к смеху, вцепился в прутья и уже не смотрел на свои окровавленные ноги. Они пульсировали. Жгли. Роулинг вообразил, какие флотилии неизвестных микроорганизмов уже кружат по его кровеносной системе. И поутру – растерзанный, посиневший труп – мученик ловкости Чарльза Боудмена, саму себя перехитрившей. Порыв кретина – войти в эту клетку… Идиотский метод завоевать доверие Мюллера, безусловно идиотский!

«Все же клетка имеет и свои плюсы», – вдруг решил Роулинг.

Трое огромных бестий направлялись к нему с трех разных сторон. Они имели походку львов, но напоминали кабанов-секачей: низкие, горбатые, килограммов по сто, с удлиненными пирамидальными мордами. С их узких губ капала слюна, маленькие глазки, посаженные парами тут же под лохматыми, обвислыми ушами, косили. На мощных челюстях между меньшими, более острыми собачьими зубами торчали крючковатые клыки. Подозрительно оглядывая друг друга, эти отродья исполнили ряд замысловатых прыжков, демонстрирующих скорее всего их тупость, ибо только толкались и падали друг на друга, вместо того, чтобы осматривать местность. Они минуту рылись в куче стервятников, но, вероятно, падалью не питались, искали живую добычу, их пренебрежение жертвами каннибализма было очевидно. Потом обернулись, чтобы посмотреть на Роулинга, направив на него по паре своих глаз. Теперь Роулинг считал клетку своим убежищем. Не хотел бы он очутиться вне его, измученный и безоружный, когда по городу бродят в поисках ужина эти три бестии.

И в эту же минуту прутья клетки начали бесшумно сползать в мостовую…

III

Мюллер, который как раз подходил, увидел эту сцену. Он остановился только на мгновение, чтобы проследить за исчезновением прутьев – медленным, просто-таки вызывающим. Схватил взглядом троих проголодавшихся диких кабанов и растерянного, окровавленного Роулинга, внезапно очутившегося перед ними без всякой защиты.

– Падай! – крикнул Мюллер.

Роулинг, пробежав четыре шага влево, рухнул на скользкий от крови тротуар, лицом прямо в кучу маленьких тел на краю улицы. Мюллер выстрелил. Он не утруждал себя установкой ручного прицела, ибо это были животные несъедобные. Тремя выстрелами уложил вепрей. Они даже не вздрогнули. Лишь Мюллер направился к Роулингу, как внезапно появился один из роботов, высланный из лагеря к секторе Ф. Автомат поспешно двигался в их сторону. К черту. Мюллер извлек из кармана смертоносный шарик и прицелился окошком в робота. Робот обернул к нему свое бездушное, пустое лицо. Мюллер выстрелил.

Механизм распался. Роулинг встал.

– Жаль, что ты его уничтожил, – пробормотал он словно в тумане. – Он пришел только затем, чтобы мне помочь.

– Помощь не требуется, – ответил Мюллер. – Идти можешь?

– Наверное.

– Тяжело ранен?

– Прогрызен, ничего более. Не так страшно, как кажется.

– Ступай за мной.

Стервятники снова сбежались на площадь, привлеченные таинственным телеграфом крови. Маленькие, вооруженные ужасными зубами, они приступили к серьезной работе над тремя убитыми кабанами. Роулинг глядел неуверенно, что-то бормотал под нос. Забыв о своем излучении, Мюллер взял его за руку. Парень вздрогнул и вырвался, но потом, пожалев о своей невежливости, подал руку. Вместе пересекли площадь. Мюллер чувствовал, как дрожит юноша. Однако он не знал, это реакция на недавно пережитое или последствие близкого, неэкранированного излучения.

– Здесь, – сказал Мюллер сухо.

Они вошли в шестиугольную комнатку, где Мюллер держал свой диагностат. Мюллер тщательно задвинул дверь, а Роулинг опустился на голый пол. Его светлые волосы, мокрые от пота, прилипли ко лбу. Глаза бегали, зрачки расширились.

– Долго продолжалась эта напасть? – спросил Мюллер.

– Может, минут пятнадцать-двадцать. Их, должно быть, было полсотни или сотня. Я ломал им хребты. Трещали, словно хворост. А потом клетка исчезла. – Роулинг фыркнул нервным смешком… – Это было лучше всего. Только покончил с одними дрянями, как подошли три большущих чудовища, и, конечно, клетка испарилась…

– Спокойно, – прервал его Мюллер, – ты говоришь так быстро, что я не все понимаю. Можешь снять башмаки?

– То, что от них осталось.

– Да. Сними, и мы сейчас осмотрим ноги. На Лемносе хватает заразы. Насколько мне известно, и простейших, и водорослей и трипаносов, и черт знает еще чего.

– Поможешь мне? Я не…

– Будет плохо, если я подойду чуть ближе, – предупредил Мюллер.

– Ерунда!

Мюллер пожал плечами. Приблизился к Роулингу и принялся возиться с изломанными и разодранными замками-молниями его ботинок. Металл был выщерблен маленькими зубками так же, как и кожа самих ботинок и краг. Через минуту Роулинг уже с обнаженными ногами лежал на полу, морщился и пытался держаться героем. Он страдал, хотя ни одно из ранений не было серьезным, только сильно болело. Мюллер приготовил диагностат. Лампы прибора загорелись, в щелке рецептора блеснул сигнал.

– Это какая-то старая модель, – заметил Роулинг. – Я не знаю, как с ней обращаться.

– Вытяни ноги перед анализатором.

Роулинг повернулся. Голубой свет падал на его ранки. В диагностате все бурлило и щелкало. Вот высунулась ловкая суставчатая ручка с тампоном, которым она промыла левую ногу почти до бедра. Диагностат проглотил окровавленный тампон и принялся разбирать его на кусочки, а тем временем вторая суставчатая ручка проехала тампоном по правой ноге. Юноша прикусил губу. Тампоны свое дело сделали, а коагулятор прекратил кровотечение. Теперь кровь была смыта, и все ранки и царапины были ясно видны. «А выглядит это не так весело, – подумал Роулинг, – хотя и не так грустно, как прежде».

Из диагностата появилась ультразвуковая игла и впрыснула в ягодицу Роулинга какой-то золотистый раствор. «Болеутоляющее средство», – догадался Мюллер. Второй укол, темно-янтарный, был, видимо, универсальным антибиотиком, противоинфекционным. Роулинг явственно успокаивался. Вскоре из диагностата выскочило множество манипуляторов, чтобы внимательно исследовать все ранки и выяснить, что заживить. Раздалось жужжание, что-то три раза громко треснуло. Диагностат занялся исцелением.

– Лежи спокойно, – сказал Мюллер, – через пару минут все пройдет.

– Да не надо бы всего этого, – простонал Роулинг. – У нас есть медицинское оборудование в лагере. А тебе, наверное, уже недостает разных нужных лекарств. Дал бы этому роботу забрать меня назад, в лагерь, а…

– Я не хочу, чтобы тут шлялись автоматы. Мой диагностат укомплектован по меньшей мере лет на полсотни. Я редко болею. И потом этот аппарат может сам синтезировать большинство лекарств, наиболее необходимых. Только время от времени заряжай его протоплазмой, а дальше он сделает все сам.

– Позволь хотя бы передать тебе более редкие лекарства.

– Обойдусь. Не надо мне никакого милосердия! Ну, уже! Диагностат тебя обработал. Вероятно, и шрамов не останется.

Аппаратура освободила Роулинга. Он отшатнулся и взглянул на Мюллера. Глаза парня обретали осмысленность. Мюллер встал, опираясь спиной на стенку, в одном из углов шестиугольной комнаты.

– Если бы я знал, что они нападут, – сказал Мюллер, – то не оставил бы тебя так надолго. Оружие есть?

– Нет.

– Животные, которые питаются падалью, не нападают на живых Что их привлекло к тебе?

– Клетка, – ответил Роулинг. – Она выделяет запах гнилого мяса. Приманивает. И ни с того, ни с сего множество этих тварей принялись залезать в середину. Я думал, заживо сожрут.

Мюллер усмехнулся.

– Интересно, – сказал он. – А ведь эта клетка – тоже ловушка. Благодаря твоему не очень приятному приключению мы добыли новую информацию. Даже выразить не могу, как сильно меня интересовали эти клетки. Как и каждая частичка этого безумного сооружения. Акведук. Столбы-календари. Механизмы-чистильщики. Я благодарен тебе, что ты помог углубить мои знания о лабиринте.

– Я знаю еще кое-кого с таким же подходом. Для него неважен риск, не важно, как дорого надо заплатить, чтобы добыть побольше данных. Боуд…

Энергичным жестом Мюллер прервал Роулинга:

– Кто?

– Бордони, – сказал Роулинг, – Эмилио Бордони. Мой профессор эпистимологии в университете. Преподавал поразительно. По сути дела, только герменевтика…

– Эвристика, – поправил Мюллер.

– Ты уверен? Я готов поклясться, что…

– Ошибаешься. Ты имеешь дело с экспертом. Герменевтика – это филологическая дисциплина, занимающаяся толкованием Святого Письма, но в настоящее время она нашла широкое применение в связи. Твой отец это прекрасно знал. Собственно говоря, моя миссия у гидранов и была экспериментом в области герменетики отношений. Не удалась.

– Эвристика. Герменевтика… – Роулинг фыркнул. – Во всяком случае, я доволен, что помог тебе узнать что-то новое об этих клетках. Мой подарок эвристике. Но на будущее, я предпочту, избегать подобных экспериментов.

– Я думаю, – сказал Мюллер. Он почувствовал странный прилив доброжелательности. А ведь он уже почти позабыл, как приятно помочь человеку. И так же приятно, как вести такую свободную беседу? Он спросил: – Ты пьешь?

– Алкоголь?

– Именно его я имел в виду.

– В разумных пределах.

– Вот наш местный напиток, – сказал Мюллер. – Изготовлен какими-то гномами в недрах планеты. – Он вытащил причудливую плоскую флягу и два широких бокала.

Аккуратно налил в каждый бокал не более двадцати граммов.

– Добываю в секторе Ц, – пояснил, подавая один бокал Роулингу. – Там этот напиток бьет фонтаном. К нему еще полагалась бы этикетка «Пей меня!».

Роулинг осторожно пригубил.

– Крепкое!

– Около шестидесяти процентов алкоголя. Вот именно. Я понятия не имею, что в нем еще и как выдерживалось, и прочее. Попросту, он мне нравится. Одновременно сладкое и выдержанное. Очень одурманивающее. Предполагаю, что это еще одна ловушка. Можно чудно упиться… а остальное довершит лабиринт. – Мюллер поднял бокал: – Твое здоровье!

Оба улыбнулись этому архаическому тосту и выпили.

«Осторожно, Дик, – напомнил себе Мюллер, – ты начинаешь брататься с этим парнем. Не забывай, где ты. И для чего. Ну ты же и чудовище, Дик!»