Текст книги "Человек в лабиринте. Сборник зарубежной фантастики"

Автор книги: Говард Филлипс Лавкрафт

Соавторы: Урсула Кребер Ле Гуин,Дафна дю Морье,Роберт Сильверберг,Яцек Пекара,Сидни Джеймс Баундс (Боундс),Кларк Эштон Смит,Анджей Джевиньски,Рон Гуларт,Уильям Хартманн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

ЧАСТЬ ДВЕНАДЦАТАЯ

I

«Все это выглядит так неаппетитно, но это неизбежно», – думал Боудмен, который совсем не был удивлен таким поворотом событий. В своем первоначальном анализе он предвидел два равно вероятных варианта: либо Роулинг своей ложью выманит Мюллера из лабиринта, либо Роулинг в конце концов взбунтуется и выдаст правду. Боудмен подготовился и к тому, и к другому.

И вот он вслед за Роулингом пришел из сектора Ф, чтобы, пока возможно, завладеть ситуацией. Он знал, что одной из вполне вероятных реакций Мюллера может стать самоубийство. Мюллер ни в коем случае не совершил самоубийство в отчаянии, но не убьет ли он себя из желания отомстить? С Боудменом пришли Оттавио, Давис, Рейнольде и Гринфилд. Хостин и остальные ждали во внешних секторах. Люди Боудмена были вооружены.

Мюллер растерянно обернулся.

– Извини, Дик, – сказал Боудмен, – я вынужден это сделать.

– У тебя совсем стыда нет? – спросил Мюллер.

– Я это понял давно. Думал все же, что ты, Чарльз – человек. Не знал тебя до дна.

– Я не желаю, чтобы дошло до крайности. Что поделаешь, если другого способа нет. Иди с нами.

– Нет.

– Ты не можешь отказаться. Этот парень объяснил тебе все. Мы и так задолжали тебе очень много, Дик, больше, чем способны заплатить, но ты еще увеличь кредит. Прошу тебя.

– Я не улечу с Лемноса. Я не чувствую никаких обязанностей перед человечеством. Я не выполню ваше задание.

– Дик…

Мюллер произнес:

– В пятидесяти метрах от этого места на север есть огненная яма. Я пойду и брошусь в нее. И через десять секунд уже не будет никакого Ричарда Мюллера. Этот несчастный случай перечеркнет тот, а Земле не будет хуже, чем было тогда, когда я еще не получил свои особые свойства. Почему я должен позволять использовать себя еще раз?

– Если желаешь себя убить, может, отложишь это дело на пару месяцев? – спросил Боудмен.

– Нет, ибо не желаю вам служить.

– Это ребячество. Последний грех, который я мог тебе приписать.

– Ребячеством с моей стороны была мечта о звездах, – сказал Мюллер. – Я всего лишь последователен. По мне, Чарльз, пусть эти чужаки сожрут тебя заживо. Ты не хочешь сделаться рабом, не так ли? Что-то там, в твоем черепе, будет жить и дальше, будет вопить, молить об освобождении, но радио не перестанет диктовать, как ты должен поднять руку, как двинуть ногой. Жаль, что я не доживу до этого и не увижу. Но все же я сейчас пойду к огненной яме. Ты пожелаешь мне счастливого пути? Подойди же, позволь мне коснуться твоего плеча. Затем отойдешь, хлебнув порцию моей души. Первую и последнюю. И я перестану тебе надоедать, – Мюллер дрожал, его лицо блестело от пота, верхняя губа вздрагивала.

Боудмен предложил:

– По крайней мере, пойдем со мной в сектор Ф. Посидим там спокойно и все обговорим за коньяком.

– Посидим друг с другом? – Мюллер насмешливо фыркнул. – Тебя же вырвет. Ты этого не перенесешь.

– Я хочу поговорить с тобой.

– Но я не хочу с тобой говорить, – категорически ответил Мюллер.

Он сделал один неуверенный шаг в северо-западном направлении. Его большая сильная фигура сейчас казалась сгорбленной и увядшей, как будто мышцы напрасно сокращались в высохшей оболочке. Но он сделал и следующий шаг.

Боудмен наблюдал. Оттавио и Давис стояли с его левой стороны, Рейндрльдс и Гринфилд – с правой, между Мюллером и огненной ямой. Роулинг, всеми позабытый, стоял напротив этой группы.

Боудмен ощутил пульсацию в гортани, что-то шевелилось и напирало, щекотало в легких. Он был утомлен и в то же время чувствовал бешеное упоение, как никогда со времен молодости. Он позволил Мюллеру сделать к гибели и третий шаг. А потом небрежно щелкнул пальцами.

Гринфилд и Рейндольдс бросились на Мюллера.

Прыгнули, словно коты, и схватили Мюллера за локти. Их лица тотчас посерели от действия излучения. Мюллер, тяжело дыша, отбивался и вырвался. Однако в него уже вцепились и Давис с Оттавио. Сейчас, в сумерках, они выглядели словно группа Лаокоона – Мюллер, самый высокий, видимый только наполовину в отчаянной борьбе. «Было бы проще применить усыпляющую пулю, – подумал Боудмен. – Но в отношении людей это рискованно – здесь нет дефибриллятора».

Еще минута, и Мюллера повалили на колени.

– Обезоружить, – приказал Боудмен.

Оттавио и Гринфилд придерживали Мюллера, а Рейнольдс и Гринфилд обыскали его карманы. В одном из них Гринфилд обнаружил маленький смертоносный шарик с окошком.

– Больше ничего при нем нет, – доложил он.

– Проверьте основательно.

Проверили. Мюллер в это время с застывшим лицом и неподвижным взглядом оставался коленопреклоненным, словно жертва под топором палача.

Наконец Гринфилд снова поднял взгляд.

– Ничего, – доложил он.

Мюллер сказал:

– В одном из коренных зубов вверху с левой стороны – порция карнифагина. Посчитаю до десяти, разгрызу ее и растаю тут, перед вами.

Гринфилд потянулся ко рту Мюллера.

– Оставь его в покое, – сказал Боудмен. – Он шутит.

– Но откуда мы знаем… – начал Гринфилд.

– Отпустите его. Отойдите. – Взмахнул рукой Боудмен.

– Станьте там, на расстоянии пяти метров от него. Не подходите, если он не двинется.

Они отошли, явственно довольные, что могут выбраться из зоны сильного излучения Мюллера. Боудмен с расстояния пятнадцати метров чувствовал лишь отдельные уколы боли. Ближе не подходил.

– Ты можешь встать, – сказал Боудмен. – Только прошу тебя, кроме этого – никаких движений. Мне и в самом деле очень неприятно, Дик.

Мюллер поднялся. Лицо его потемнело от ненависти. Но он молчал, стоял как каменный.

– Если ты нас вынудишь, – сказал Боудмен, – то мы привяжем тебя к губчатой пластиковой капсуле и вынесем из лабиринта на корабль. И ты в этой капсуле останешься. И будешь в ней при встрече с теми существами. Совершенно беспомощным. Я ни за что не хотел бы к этому прибегать, Дик. Иди с нами добровольно. Сделай то, о чем мы тебя просим. Помоги нам последний раз.

– Чтоб твои потроха окаменели, – как-то слишком спокойно проговорил Мюллер. – Чтоб тебя тысячу лет черви жрали. Чтоб ты задыхался от своей спеси, и смерти тебе не было.

– Помоги нам. По своей воле, а не по принуждению.

– Усаживай меня в капсулу, Чарльз. Иначе я убью себя при первой же возможности.

– Каким же негодяем я выгляжу! – сказал Боудмен. Но я не хочу брать тебя отсюда таким способом. Пойдем с нами добровольно, Дик.

В ответ Мюллер только зарычал.

Боудмен вздохнул. Это был вздох беспокойства. Повернул голову к Оттавио:

– Капсулу.

Роулинг, стоявший в трансе, вдруг начал действовать. Он двинулся вперед, вытащил из кобуры Рейнгольдса пистолет, подбежал к Мюллеру и сунул ему оружие в руку:

– Бери, – сказал он хрипло. – Теперь ты господин положения!

II

Мюллер взглянул на оружие так, словно до этого ничего подобного не видел, но его замешательство продолжалось долю секунды. Ловким движением он перехватил рукоять и положил палец на пуговку спуска. Оружие было хорошо знакомого типа, хотя и несколько усовершенствованное. Быстрой серией вспышек он мог бы убить всех. Или себя. Мюллер отступил так, чтобы не смогли на него напасть с тыла. Щупом на каблуке сапога проверил стену и, убедившись в ее надежности, оперся на нее спиной. Потом повел стволом, охватывая всех.

– Станьте рядом, – скомандовал он, – все шестеро. Станьте на расстоянии метра друг от друга и руки держите так, чтобы я видел.

Его позабавил мрачный взгляд, которым Боудмен наградил Нэда Роулинга. Парень ошеломлен, испуган, растерян, словно его вырвали из сна. Мюллер терпеливо ожидал, пока шестеро выполняли его приказ, и удивлялся своему спокойствию.

– Ну и жалобная у тебя мина, Чарльз, – заметил он. – Сколько это тебе лет? Восемьдесят? И ты не против прожить еще семьдесят, восемьдесят, девяносто, не правда ли? Целую карьеру себе запланировал, но не запланировал ее, наконец, на Лемносе. Спокойно, Чарльз. И выпрямись. Ты не пробудишь во мне жалости, строя из себя сгорбленного старичка. Я-то знаю эти номера, ты так же полон сил, как и я, хотя кажешься обветшалым. Выпрямись, Чарльз.

Боудмен произнес хрипло:

– Дик, если это тебя успокоит, то убей меня. А потом иди на корабль и сделай все, чего от тебя требуем. Без меня мир не рухнет.

– Ты серьезно? – Да.

– Пожалуй, что так, – удивленно заметил Мюллер. – Ты, пронырливый старый прохвост, предлагаешь обмен. Твою жизнь – на мое сотрудничество! Но это не меняется. Я не люблю убивать. И я не успокоюсь, уничтожив тебя. Проклятье и дальше будет висеть надо мной.

– Я не снимаю своего предложения.

– Я отбрасываю его, – ответил Мюллер. – Если я убью себя, то не из-за твоего предложения. Вернее, что убью себя. В глубине души я все же человек порядочный. Может быть, немного неуравновешенный, а это никто злом не считал, но порядочный. Я лучше выстрелю из этого пистолета в себя, а не в тебя. Ведь страдаю-то я. И могу с этим покончить.

– Ты мог бы покончить с этим страданием каждую минуту прошедших девяти лет, – заметил Боудмен.

– Верно. Однако здесь иное: человек против лабиринта! Проба сил. Ловкости. А сейчас, убив себя, я перечеркну твои планы. Пущу по ветру человечество. Я незаменим, говоришь ты? Так что может быть лучшим способом, чтобы отплатить человечеству за мою боль?

– Мы сожалеем о твоем несчастье, – сказал Боудмен.

– Да, и вы, несомненно, горько оплакивали меня. Но не сделали больше ничего. Вы позволили мне сбежать украдкой, мне, больному, порченому, несчастному. А вот наконец пришло избавление. Это не самоубийство, это месть.

Мюллер усмехнулся, настроил пистолет на самый узкий луч и приложил дулом себе к груди. Оставалось только нажать спуск. Окинул взглядом лица людей. Четверо солдат не выглядели расстроенными. Роулинг, очевидно, находился в состоянии шока. Только Боудмен был явно потрясен.

– Я мог бы сначала убить тебя, Чарльз, чтобы проучить нашего юного приятеля. Кара за обман – смерть. Но нет. Это бы все испортило. Ты должен жить, Чарльз. Ты должен возвратиться на Землю и признаться, что нужный человек выскользнул из твоих рук. Какое пятно на твоей карьере! Неудача самой важной твоей миссии. Да, именно так. Я рухну здесь замертво, а, ты забирай, что, от меня останется.

И Мюллер передвинул палец на спуск пистолета.

– Сейчас, – произнес он. – Раз, два…

– Нет! – вскричал Боудмен. – Во имя…

– Человечества, – закончил Мюллер, рассмеялся и не выстрелил. Расслабил пальцы. Брезгливо отбросил оружие к ногам Боудмена. Пистолет упал у самых ступней старика.

– Капсулу! – крикнул Боудмен. – Скорее!

– Не беспокойся, – сказал Мюллер. – Я иду с вами.

III

Чтобы разобраться во всем случившемся, Роулингу понадобилось много времени. Во-первых, они должны были выбраться из лабиринта, что оказалось делом весьма нелегким Даже для их проводника Мюллера. Как они и предполагали, ловушки для идущего в лабиринт предъявляли одни опасности, а для выходящего – другие. Мюллер осторожно провел их через сектор Е, а дальше, в секторе Ф, они могли справиться сами. Свернув лагерь, двинулись в сектор Г. Роулинга мучило опасение, что Мюллер ни с того, ни с сего попытается броситься в какой-нибудь смертоносный поток. Но Мюллер явно желал выйти целым и невредимым, и его желание не уступало желанию остальных. Хотя Мюллера не выпускали из поля зрения, но он пользовался определенной свободой.

Роулинг чувствовал, что попал в немилость, и держался подальше от товарищей, которые во время выхода из лабиринта почти не разговаривали с ним и друг с другом. Роулинг был уверен, что с его карьерой покончено. Он рисковал человеческими жизнями, успехом всего дела. «А все же, – думал он, – поступить следовало именно так. Бывают минуты, когда человек должен восстать против того, что он считает ложным».

Но над этим естественным моральным удовлетворением все еще тяготела мысль, что он поступил наивно, романтично и глупо. Не мог взглянуть в глаза Боудмену. Неоднократно задумывался, не лучше ли принять смерть в одной из ловушек внешних секторов: но решил, что это тоже окажется наивно, романтично и глупо.

Он наблюдал, как Мюллер, высокий, гордый и спокойный, уверенный и теперь свободный от сомнений, размашисто шагает впереди. И Роулинг ломал голову, почему Мюллер отдал пистолет.

В конце концов, Боудмен развеял его сомнения, когда они разбили лагерь на одной относительно безопасной площадке во внешней части сектора Г.

– Посмотри на меня, – сказал Боудмен. – Что произошло? Ты не можешь посмотреть мне прямо в глаза?

– Не играй со мной, Чарльз. Сделай это.

– Что я должен сделать?

– Выругай меня. Вынеси приговор.

– Все в порядке, Нэд. Ты помог нам добиться цели. Отчего я должен на тебя сердиться?

– Но пистолет… я дал ему пистолет…

– Ты снова забываешь, что цель оправдывает средства. Он возвращается к нам. Мы сделали все, что надо. Вот только это и засчитывается.

Роулинг простонал:

– Я если бы он выстрели в себя… или в нас?

– Не выстрелил бы.

– Это сейчас ты можешь так говорить. Но в первую минуту, когда он держал пистолет…

– Нет, – сказал Боудмен. – Я тебе и раньше говорил, что мы воззвали к его гордости, к чувству, которое надо было в нем воскресить. Вот именно этого ты и добился. Послушай: я – наглый представитель наглого и аморального общества, согласен? Я – живое подтверждение самого худшего мнения Мюллера о человечестве. Захотел бы Мюллер помочь стае волков? А ты, молодой и невинный, ты полон надежд и мечтаний. Ты для него – живое напоминание о том человечестве, которому он служил, прежде чем его начал пожирать цинизм. Ты своим неуклюжим способом начинаешь поступать порядочно в мире, где нет ни порядочности, ни каких иных благородных порывов. Ты олицетворяешь сочувствие, любовь к ближнему, благородные порывы во имя справедливости, во имя того, чему служишь. Ты демонстрируешь Мюллеру, что человечество еще не безнадежно. Понимаешь? Наперекор мне ты даешь ему в руки оружие, чтобы он овладел ситуацией. Разумеется, он мог бы совершить вполне вероятный поступок – сжечь себя. Мог совершить и менее вероятный – сжечь нас. Но он мог совершить и другое: сравниться с тобой, мог своим жестом уравновесить твой жест, решиться на акт самопожертвования, выразить проснувшееся в нем чувство морального превосходства. Именно так он и поступил. Ты был орудием, с помощью которого мы победили его.

– Как мерзко выглядит все в твоем объяснении, Чарльз. Так, словно ты это запланировал… спровоцировал меня отдать ему пистолет. Ты знал, что…

Боудмен усмехнулся:

– Знал? – внезапно повторил Роулинг. – Нет. Ты не мог запланировать такого поворота событий. Только сейчас, после случившегося, ты пытаешься приписать себе заслугу… Но я видел тебя в ту минуту, когда я бросил ему пистолет. Твое лицо выражало испуг и гнев. Ты вообще не был уверен в поведении Мюллера. Только сейчас, когда все закончилось благополучно, ты можешь утверждать, что все произошло по твоему плану. А я вижу тебя насквозь. Читаю в тебе, как в открытой книге, Чарльз.

– Приятно быть открытой книгой, – сказал Боудмен.

IV

Видимо, лабиринт не собирался их удерживать. Отступая к выходу, они и дальше соблюдали величайшую осторожность, но ловушек встретили немного, и не было опасных приключений. Быстро достигли корабля.

Мюллеру выделили квартиру в носовой части, в отдалении от комнат экипажа. Мюллер понимал, что это вытекало из его состояния, и не обиделся. Он был замкнут, тих и сдержан. Иногда иронически усмехался, в глазах его часто появлялось выражение превосходства, однако, он с готовностью подчинялся всем приказам. Он уже проявил свое превосходство и теперь уступал.

Экипаж корабля под руководством Хостина готовился к отлету. К Мюллеру, который оставался в своей каюте, Боудмен пришел один и без оружия. Он тоже был способен на благородные жесты.

Они сидели друг против друга за низким столом. Мюллер с каменным лицом молча ждал. Боудмен начал после долгой паузы:

– Я благодарен тебе, Дик.

– Уволь нас обоих от этого.

– Ты можешь меня презирать. Но я выполнил свой долг. Так же, как и тот парень. Так же, как вскоре выполнишь свой долг ты. Тебе все же не удалось забыть, что ты человек Земли.

– Очень сожалею, что не удалось.

– Не говори так, Дик. Это ненужные слова и ненужное упрямство. Мы слишком стары для этого. Вселенной грозит опасность. Мы прилагаем все усилия, чтобы защититься. А все остальное не имеет значения.

Боудмен сидел довольно близко к Мюллеру, чувствовал излучение, но не позволял себе отодвинуться. Волна отчаяния, омывающая его, вызывала угнетающее чувство старости, так словно ему уже тысяча лет. Распад тела, крушение души, гибель галактики в огне… пришла зима… пустота… пепел…

– Когда мы прилетим на Землю, – деловито сообщил Боудмен, – ты все изучишь. Узнаешь о лучевых существах все, что нам только известно, но это не означает, что нам известно многое. Потом будешь полагаться только на себя… Но ты можешь быть уверен, что миллиарды людей Земли Сердцем и душой будут молиться о твоей удаче.

– А кто произносит пустые слова? – спросил Мюллер.

– Есть кто-нибудь, кого ты хотел бы увидеть в порту сразу после приземления?

– Нет.

– Ты можешь послать сообщение. Есть особы, которые не переставали тебя любить. Будут ждать, если им сообщим.

Мюллер медленно произнес:

– В твоих глазах я вижу боль. Ты ощущаешь излучение, и оно тебя расстраивает. Ты ощущаешь боль во всех внутренностях, в голове, в грудной клетке. Твое лицо посерело. Щеки обвисли. Но даже если бы излучение тебя убивало, ты будешь сидеть здесь, это твой стиль. Но для тебя это ад. Если же какая-нибудь особа на Земле не перестала меня любить, Чарльз, то я могу принести ей только одно благо – избавить от этого ада. Я не хочу никого встречать, не хочу никого видеть, не хочу ни с кем говорить.

– Как хочешь, – сказал Боудмен. Капли пота повисли на его кустистых бровях, капали на щеки. – Быть может, ты изменишь свое решение, когда будем возле Земли.

– Я никогда не буду возле Земли, – ответил Мюллер.

ЧАСТЬ ТРИНАДЦАТАЯ

I

В течение трех недель Мюллер изучал все, что было известно о таинственных гигантах, внегалактических существах. Он заупрямился и даже шага не сделал по Земле, и об этом, а также о его возвращении с Лемноса не сообщили общественности. Мюллер получил квартиру на Луне, и жил там спокойно под кратером Коперника, блуждая, словно робот, по серым стальным коридорам в блеске сияющих факелов. Ему продемонстрировали кубик видео, предложили все информационные материалы во всех сенсорных формах. Он слушал. Поглощал. Говорил мало.

Люди избегали общаться с ним точно так же, как и во время полета с Лемноса. Иногда он целыми днями никого не встречал. Редкие посетители держались в десятке метров от него.

Он не возражал.

Исключением был Боудмен, который проведывал Мюллера по меньшей мере трижды за неделю и приближался довольно близко. Не иначе, как своим столкновением с болью, старик пытался выразить свое раскаяние.

– Чарльз, я хочу, чтобы ты держался как можно дальше, – жестко заявил Мюллер в начале пятого визита. – Мы можем беседовать по телевизору. Или оставайся в дверях,

– Мне не вредит близкий контакт.

– Зато мне вредит. Тебе не приходит в голову, что я приобрел такое же отвращение к людям, как люди ко мне? Запах твоего толстенького тельца, Чарльз, меня буквально добивает. Не только ты вызываешь омерзение, но и все вы. Отвращение. Брезгливость. Ваши лица, ваши гримасы. Пористая кожа. Дурацкое разевание ртов. Уши. Присмотритесь когда-нибудь внимательно к человеческому уху, Чарльз. Ты видел что-нибудь более мерзостное, чем эта волнистая мисочка? Вы вызываете у меня отвращение.

– Мне жаль, что ты так чувствуешь, – сказал Боудмен.

Обучение длилось и длилось. Мюллер готов был к действию уже в конце первой недели, но нет – его должны были снабдить всем имеющимся материалом. Горя нетерпением, он усваивал информацию. Что-то еще оставалось в нем от прежней личности, и предстоящее задание начинало привлекать и завораживать. Ему был брошен вызов, и его следовало принять. И он уже рвался в полет к неведомым грозным существам, как когда-то желал служить Земле, как можно лучше исполнить свой долг.

Наконец его известили, что можно выступать.

С Луны его забрал корабль на ионной тяге и доставил в нужную точку за марсианской орбитой, где уже поджидал соответственно запрограммированный подпространственный корабль, готовый двинуться на край галактики. На этом корабле не было экипажа, и Мюллер мог не беспокоиться, как и на каком расстоянии его присутствие угнетающе действует на людей. Этот фактор был учтен при планировании полета, но решающим было то, что миссия считалась почти самоубийственной, а уж если корабль способен лететь без экипажа, то для чего рисковать жизнями еще нескольких человек помимо жизни добровольца-Мюллера. В конце концов, он сам заявил, что не желает спутников.

Мюллер не виделся с Боудменом в течение последних пяти дней перед отлетом, не виделся он и с Нэдом Роулингом, с ним – со времени отлета с Лемноса. Отсутствие Боудмена не огорчало Мюллера, но он сожалел, что не может хотя бы часок побеседовать с Роулингом. «Этот юноша подает надежды, – думал Мюллер. – Еще наивен, и в голове сумбур, но в нем есть человеческая закваска».

Он наблюдал из кабины, как парящие в невесомости техники отсоединяют причальные концы и возвращаются на большой корабль. Через минуту услыхал напутствие – речь Боудмена, вдохновляющая его лететь и исполнить свой долг во имя добра и блага человечества… и так далее, и так далее. Мюллер вежливо поблагодарил за вдохновляющие слова.

Связь отключена.

И вскоре Мюллер уже был в подпространстве.

II

Чужаки завладели тремя солнечными системами на краю галактики, при этом в каждой из систем две планеты были колонизированы людьми. Корабль Мюллера летел прямо к зелено-золотистой звезде, на планетах которой люди поселились едва ли сорок лет тому назад. Пятая планета этой системы, сухая, как железо, принадлежала выходцам из Азии, которые, наследуя быт древних кочевников, пытались возродить культуру скотоводства. Шестую планету, более похожую на Землю, занимало несколько сообществ, каждое на своем континенте. Отношения между колонистами часто осложнялись и носили довольно напряженный характер, однако они перестали иметь какое-либо значение с тех пор, как двенадцать месяцев тому назад над обеими планетами воцарилась власть внегалактических надсмотрщиков.

Мюллер вынырнул из подпространства на расстоянии двадцати световых секунд от шестой планеты. Корабль автоматически вышел на орбиту наблюдения и задействовал разведывательные приборы. Экран показывал поверхность планеты, на которую была наложена прозрачная сетка расположения колоний, что позволяло сравнивать настоящее положение дел с прежним, до вторжения чужаков. Увеличенные изображения были довольно любопытны. Прежние постройки колонистов были обозначены фиолетовой краской, а нынешние – красной. Мюллер заметил, что вокруг каждого поселения, независимо от прежних планов, широко раскинулась сеть улиц и бульваров с угловатыми, изломанными очертаниями. В их геометрии Мюллер инстинктивно распознал нечеловеческий замысел. Припомнился лабиринт: хотя эта система не была похожа на систему лабиринта, но ее также определяла странная ассиметрия. Мюллер отверг предположение, что лабиринт на Лемносе в свое время мог быть построен под руководством лучевиков. То, что он разглядывал сейчас, напоминало лабиринт только своей необычностью. Чуждые людям существа строят различным, но чуждым способом.

Над шестой планетой, на высоте семи тысяч километров, кружила какая-то блестящая капсула: диаметр ее основания был несколько больше верха. Она была огромной, как межзвездный транспорт. Такую же капсулу Мюллер заметил и над пятой планетой. Он знал, что это надзиратели.

Мюллер не смог установить связь ни с одной из этих капсул, ни с планетами. Все каналы были заблокированы. Он вращал рукоятку настройки круг за кругом в течение почти целого часа, не обращая внимания на гнев корабельного компьютера, который неустанно повторял, чтобы он оставил эту затею. Мюллер в конце концов сдался.

Он полетел в сторону ближайшей капсулы. К его удивлению, корабль повиновался. Снаряды, направленные в капсулу, чужаки задерживали, а он управлял кораблем без помех. «Неужели хороший признак? – удивился Мюллер. – И, может быть, чужаки наблюдают за ним и каким-то образом узнали, что это не вражеское оружие? Или, попросту, пренебрегают?»

На расстоянии тысячи километров он уравнял свою скорость со скоростью чужого корабля-спутника и вышел на паркинг – орбиту вокруг него. Вошел в посадочную капсулу, и она скользнула во мрак.

III

Он находился в чужой власти. Да, несомненно. Посадочная капсула была запрограммирована так, чтобы в определенный момент пройти мимо спутника, но Мюллер вскоре обнаружил, что она сходит с этого курса. Отклонения никогда не бывают случайными. Капсула получила ускорение, не предусмотренное программой, ее что-то отклоняло и влекло. Мюллер покорился. Совершенно спокойный, ни на что не надеясь, он покорился всему. Скорость падала. Мюллер увидел вблизи поверхность чужого спутника.

Металл коснулся металла – стыковка.

В металлической скорлупе спутника раздвинулись ворота.

Капсула Мюллера влетела вовнутрь.

Остановилась на возвышении большого, напоминающего пещеру зала; его высота, ширина и длина достигали сотен метров. Мюллер вышел в космическом скафандре, включил гравитационную прокладку, ибо здесь, как он предвидел, не было силы тяжести. Во мраке он различил слабое пурпурное зарево. Тишина царила гробовая, только где-то вдали гудело, словно конструкция спутника вздрагивала от чудовищного, мощного дыхания. Несмотря на действие гравитационной прокладки голова кружилась, пол покачивался. Казалось, что вокруг – бурное море, что огромные волны бьют в размытые берега, что в глубоком, круглом ложе волнуется и шумит масса воды. Мир дрожит под ее тяжестью. Мюллер ощутил, как сквозь теплый комбинезон просачивается холод. Его влекла какая-то непреодолимая сила, он шел, пошатываясь, но все же облегченно убеждался, что ноги ему повинуются, хотя и не совсем. Близость чего-то огромного, чего-то волнующегося, вибрирующего, гудящего была все ощутимее.

Мюллер шел, окруженный мраком ночи. Вот наткнулся на низкую балюстраду – темно-алую линию среди смоляной тьмы – коснулся ее ногой и дальше двигался вдоль нее. В одном месте поскользнулся и ударился о балюстраду, и вся конструкция отозвалась лязгом металла. Его повторило эхо. Как сквозь лабиринт, он шел все дальше коридорами и анфиладами комнат; здесь и там всходил на мосты, переброшенные через темные пропасти, покатыми откосами спускался в залы; потолки которых едва виднелись во тьме. Он шагал уверенно, ничего не опасаясь. Не ориентировался, не знал, как выглядит конструкция этого спутника. Не задумывался даже, для чего служат внутренние перегородки. От близко затаившегося великана плыли неощутимые волны, напряжение их все возрастало. Мюллер дрожал от их напора. Наконец он добрался до какой-то центральной галереи и, взглянув вниз, увидел в туманной голубой мгле неисчислимые этажи и глубоко под балконом – огромный бассейн, а в нем что-то огромное, искрящееся.

– Я пришел, – сказал Мюллер. – Я – Ричард Мюллер. Человек с Земли.

Он сжал руками балюстраду и смотрел вниз, готовый ко всему. Что сделает огромная тварь – шевельнется, передвинется? Отзовется на языке, который он поймет? Но ничего не услышал, хотя почувствовал многое: медленно, постепенно осознал какой-то контакт, соединение, погружение.

Почувствовал, как сквозь кожу просачивается душа.

Это было мучительно, но он не хотел сопротивляться, он подчинился охотно, не щадя себя. Чудовище выпивало его личность, выпивало жадно, ненасытно, словно сквозь открытые шлюзы поглощало его энергию.

– Что ж, прошу, – сказал Мюллер, и эхо его голоса отразилось в вышине, раскатилось, зазвенело. – Пей! Нравится? Горький напиток, не так ли?

Колени подогнулись, он упал на балюстраду, прижался лбом к холодному краю. Источник его излучения иссякал.

Но отдавал свое «я» радостно. Все вытекало сверкающими капельками: его первая любовь и первое разочарование, дождь цветов, горячка и боль. Спесь и надежда, тепло и стужа, пот и горечь. Запах потного тела, прикосновение гладкой, упругой кожи, гром музыки и музыка грома, шелк волос, вплетенных в его пальцы, чертежи на губчатом грунте. Снег. Молоко. Вино. Голод. Огонь. Страдание. Сон. Грусть. Яблоки. Мир. Слезы. Фуги Баха. Шипение жира на сковородке. Смех стариков. Солнце уже совсем за горизонтом. Луна над морем. Блеск иных звезд, испарения ракетного горючего, летние цветы около ледника. Отец. Мать. Иисус. Полдень. Ревность. Радость. Все это и многое другое выдавливал из себя и ждал ответа. Напрасно. А когда уже все иссякло, Мюллер повис на балюстраде лицом вниз, исчерпанный, пустой, слепо глядящий в бездну.

IV

Мюллер вылетел как только смог собраться с силами. Ворота спутника раздвинулись, чтобы выпустить его капсулу, которую сразу же направил в сторону корабля. Вскоре после этого он ушел в подпространство и почти всю дорогу проспал. В окрестностях Антареса взял контроль над кораблем и запрограммировал смену курса. На Землю незачем было возвращаться. Станция-монитор зарегистрировала его желание, проверила, свободен ли канал, и позволила сразу же двинуться к Лемносу. И корабль молниеносно ринулся в подпространство.

Когда Мюллер вынырнул недалеко от Лемноса, то увидел, что на орбите вокруг планеты уже находится какой-то корабль, явно его поджидающий. Мюллер его проигнорировал, но с корабля упорно пытались установить контакт. Наконец Мюллер принял сообщение.

– Здесь Нэд Роулинг, – произнес удивительно тихий голос. – Почему ты изменил курс?

– Разве это важно? Я выполнил свое задание.

– Ты не сдал рапорт.

– Вот тебе и сдам. Я проведал одного их чужаков. Произошла милая, приятельская беседа. Потом мне позволил возвратиться домой. Я не знаю, какое влияние окажет мой визит на судьбу человечества. Конец.

– Что ты намерен делать дальше?

– Я же говорю, – возвратиться домой. Здесь мой дом.

– Лемнос?

– Лемнос.

– Дик, впусти меня в свой корабль. Поговорим десять минут… Прошу тебя, не откажи.

– Не откажу.

Через минуту от корабля Роулинга отделилась малая ракета и поравнялась с кораблем Миллера. Вооружившись терпением, Мюллер ждал. Роулинг вошел, снял космический шлем. Он был бледен, похудел и словно бы повзрослел. Другим сделалось выражение глаз. Мюллер и Роулинг довольно долго молча смотрели друг на друга. Потом Роулинг подошел и поздоровался, сжав локоть Мюллера.

– Я уже не надеялся увидеть тебя когда-нибудь, Дик, – произнес Роулинг. – Я только хотел… – и внезапно замолчал.