Текст книги "Человек в лабиринте. Сборник зарубежной фантастики"

Автор книги: Говард Филлипс Лавкрафт

Соавторы: Урсула Кребер Ле Гуин,Дафна дю Морье,Роберт Сильверберг,Яцек Пекара,Сидни Джеймс Баундс (Боундс),Кларк Эштон Смит,Анджей Джевиньски,Рон Гуларт,Уильям Хартманн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

Мюллер подходил, не решив, какую же избрать тактику. Он чувствовал себя большой, наполовину заржавевшей машиной, которая много лет была заброшена, а теперь снова приведена в действие.

– Нэд? – начал Мюллер. – Послушай, Нэд, я хотел извиниться перед тобой. Ты должен понять, что я отвык от людей. Отвык… от… людей.

– Все в порядке, господин Мюллер. Я понимаю, я отдаю себе отчет, что вам тяжело.

– Дик. Говори мне – Дик. – Мюллер поднял руки и развел их так, словно хотел собрать свет лун. Ему было страшно холодно. На стене, по другую сторону плаца, подпрыгивали и плясали тени маленьких зверьков. Мюллер продолжал: – Я уже полюбил мое одиночество. Ведь в определенном состоянии духа можно полюбить и дело рук своих. Прежде всего я желаю кое-что пояснить. Никакой катастрофы не было. Я прибыл сюда намеренно. Во всей Вселенной я выбрал одно-единственное место, где мое одиночество до конца моих дней выглядит правдоподобно, – и обрел здесь убежище. Но естественно, что должны были явиться сюда вы с целой свитой роботов и должны были попасть ко мне.

– Дик, если ты не хочешь, чтобы мы тут работали, – то мы уйдем! – воскликнул Роулинг.

– Наверняка так будет лучше и для вас, и для меня. Погоди. Останься. Тебе очень плохо возле меня?

– Не по себе, – неохотно признался Роулинг. – Но не так уж плохо, чтобы… нет, не знаю. На таком расстоянии мне только… муторно.

– Знаешь, почему? – спросил Мюллер. – Судя по твоим ответам, ты знаешь. Я уверен, Нэд, что знаешь. Ты только притворяешься, что не знаешь, как меня обидели на Бете Гидры IV.

Роулинг покраснел:

– Что-то в этом роде я припоминаю. Они подействовали на твой мозг.

– Именно так. Ты чувствуешь, как моя личность, моя душа, моя чертова душа просачивается в воздух? Ты черпаешь эти волны, эту нервную энергию просто из моего темени. Правда, мило? Попробуй подойти чуть ближе. Довольно! – Роулинг остановился. – Ну? – сказал Мюллер. – Вот сейчас сильнее. Большее давление. Запомни, что ты чувствуешь, стоя тут. Никакого удовольствия, не так ли? На расстоянии десятка метров еще можно выдержать. На расстоянии одного метра это становится невыносимым. Можешь представить, каково держать в объятиях женщину, когда ты выделяешь такое душевное удушье? А на расстоянии десятка метров женщину ласкать трудно. Во всяком случае, я не умею. Давай присядем, Нэд. Здесь нам ничто не грозит. У меня есть индикатор массы на тот случай, если в сектор забредет какая-нибудь скверная тварь, а ловушек здесь нет. Садись.

Он сам уселся на молочно-белую, гладкую мостовую из неизвестного мрамора, которая так мерцала, что весь плац казался шелковым. После секундного размышления Роулинг присел несколькими метрами дальше.

– Нэд, – спросил Мюллер, – тебе сколько лет?

– Двадцать три.

– Женат? Юноша усмехнулся:

– К сожалению, нет.

– Девушка есть?

– Была одна. Контракт свободной связи. Был нами аннулирован, когда я отправился в эту экспедицию.

– Ага. А в вашей экспедиции есть девушки?

– Только женоимитаторы, – ответил Роулинг.

– Немного удовольствия, правда, Нэд?

– Вот именно, немного. Мы могли бы взять с собой несколько женщин… но…

– Что но?

– Чересчур опасно. Лабиринт.

– Скольких смельчаков вы до сих пор потеряли? – спросил Мюллер.

– Пятерых. Хотел бы я познакомиться с теми, кто построил такое. Наверное, пятьсот лет только проектировали, чтобы получилась эта дьявольщина.

Мюллер заметил:

– Дольше. Уж наверняка, это был величайший триумф их расы. Их триумф, их шедевр, их памятник. Как же они должны были гордиться этой душегубкой! Это итог, это квинтэссенция всей их убийственной философии, философии убийства чужаков!

– Ты только предполагаешь, или у тебя есть какие-нибудь находки?

– Единственная находка, которая свидетельствует об их творческих достижениях – это все вокруг нас. Но я знаю эту психологию, Нэд. Знаю об этом больше любого человека, ибо только я сталкивался с неизвестной расой разумных существ. Убивай чужого – вот закон вселенной. А если не убивать, то хотя бы немного придушить.

– Но мы же не такие, – ужаснулся Роулинг. – Мы не проявляем инстинктивной враждебности против…

– Вздор.

– Но…

Мюллер сказал:

– Если бы когда-нибудь на какой-нибудь из наших планет приземлился неизвестный корабль, то мы держали бы его в карантине, а экипаж изолировали бы и допрашивали до смерти. Может быть, мы навязали себе такой милый образ жизни, но это лишь результат нашего вырождения и самоуспокоения. Мы притворяемся, что способны поступить благородно по отношению к неизвестным чужакам, но это милосердие вытекает из нашей слабости. Возьмем, например, гидранов. Некая партия в правительстве считала, что вместо того, чтобы послать парламентера для переговоров, следует рассеять слои туч, которые окутывают их планету, дать им второе солнце…

– Что?!

– Этот проект был отклонен, и был выслан посол, которого гидраны погубили. Меня. – Что-то внезапно пришло Мюллеру на ум: – А вы имели с гидранами дела за эти девять лет? Был какой-нибудь контакт? Война?

– Нет, – ответил Роулинг. – Мы держимся подальше.

– Ты мне правду говоришь, а может, вы этих сукиных сынов выдворили из вселенной? Бог свидетель, что я ничего не имел бы против, а я ведь их не виню, что они так меня обидели. Они просто среагировали по-своему, ксенофобически. Нэд, мы с ними не воюем?

– Нет. Клянусь, что нет.

Мюллер успокоился. Через минуту он сказал:

– Ладно. Я не буду просить, чтобы ты меня подробно проинформировал в других областях. По сути, Земля меня не интересует. Вы еще долго собираетесь пробыть на Лемносе?

– Не знаем? Предполагаем, что несколько недель. Ведь мы еще и не начинали исследовать лабиринт. А какой объем работ вне его… Мы намереваемся сопоставить наши работы с трудами предыдущих археологов и…

– Значит, пробудете здесь еще некоторое время. Твои коллеги тоже собираются дойти до центра лабиринта?

Роулинг облизал губы:

– Меня выслали вперед, чтобы я завязал с тобой контакт. Пока других планов нет. Все зависит от тебя. Мы не хотим навязываться. Если ты не желаешь, чтобы мы здесь работали…

– Не желаю, – резко ответил Мюллер. – И повтори это своим коллегам. Лет через пятьдесят-шестьдесят, когда меня не будет в живых, тогда пусть лезут. Но пока я тут, я не желаю видеть никаких нахалов. Вы можете работать в нескольких внешних секторах. Но если кто-нибудь поставит ногу в секторы А, Б или Ц, то я убью его.

– А я… меня ты примешь?

– Время от времени. Мне трудно предугадать свое настроение. Если захочешь со мной поговорить – приходи. Но если скажу «убирайся к черту», то уйдешь. Ясно?

Роулинг лучезарно улыбнулся.

– Ясно.

Роулинг поднялся с мостовой. Увидев это, Мюллер тоже встал. Роулинг сделал к нему пару шагов.

– Ты куда, Нэд?

– Я предпочитаю нормально говорить на таком расстоянии, а не орать издалека. Можно подойти к тебе немного ближе?

Мюллер спросил подозрительно:

– Ты что, какой-нибудь своеобразный мазохист?

– О, извини, нет.

– А у меня нет никаких склонностей к садизму. Я предпочитаю, чтобы мы не сближались.

– Но это и в самом деле не так уж страшно, Дик.

– Врешь. Ты не выносишь этого излучения так же, как и остальные. Скажем, меня точит проказа. Если у тебя извращение и тяга к прокаженным, то я очень тебе сочувствую, но не подходи близко. Видишь ли, меня мучит вид кого-либо страдающего по моей вине. Роулинг остановился:

– Ну, если ты так считаешь… Послушай, Дик, я не хочу тебя беспокоить. Я только предлагаю сочувствие и помощь. Может, я делаю это так, что тебя нервирует… ну, скажи, и я попробую по-иному. Ведь у меня нет никакой цели, чтобы все усложнять.

– Это звучит невразумительно, парень. Собственно, чего ты от меня хочешь?

– Ничего.

– Тогда зачем морочишь голову?

– Ты же человек и давно находишься здесь в одиночестве. С моей стороны это естественно, что я хочу поддерживать с тобой отношения, хотя бы сейчас. Или это звучит глупо?

Мюллер пожал плечами:

– Из тебя неважный товарищ, – сказал он. – Лучше бы ты со своими благородными порывами шел себе прочь. Нет способа мне помочь, Нэд. Ты можешь только бередить мои раны, напоминая все, чего уже нет, или, более того, – чего я уже не знаю. – Мюллер, снова холодный и отстраненный, смотрел мимо Роулинга туда, где прыгали по стенам тени зверьков. Мюллеру хотелось есть, и пришла пора охоты для ужина. И он закончил сухо: – Сынок, я, кажется, снова теряю терпение. Самое время тебе уходить.

– Хорошо. Но можно мне возвратиться завтра?

– Кто знает. Кто знает.

На этот раз улыбка юноши была искренней:

– Спасибо, что ты согласился со мной побеседовать, Дик. До свиданья.

IV

В неспокойном мерцании лун Роулинг покинул сектор А. Голос мозга вел его той же трассой, при этом в самых опасных местах на указания мозга накладывался голое Боудмена.

– Начало положено хорошее, – произнес Боудмен. – Уже плюс, что он вообще вступил в контакт. Как ты себя чувствуешь?

– Паршиво, Чарльз.

– Оттого, что был так близко от него?

– Оттого, что вел себя, как свинья.

– Не казнись, Нэд. Если каждый раз перед выходом туда мне придется читать тебе наставления…

– Я выполню свое задание, – прервал его Роулинг. – Но оно может мне не нравиться.

Он осторожно прошел по каменной плите с пружиной, которая при неловком шаге швырнула бы в пропасть. Какой-то зверек с зубами вампира заржал так, словно издевался. По другую сторону плиты Роулинг толкнул стену в определенном месте, и она расступилась. Вступил в сектор Б. Посмотрев вверх, увидел над притолокой щель, которая явно была видеофоном. На всякий случай улыбнулся щели – вдруг Мюллер наблюдает за его возвращением?

«Теперь я понимаю, – подумал Роулинг, – почему Мюллер решил уйти от людей. Я на его месте сделал бы то же самое, а, может, и похуже. Из-за дела с гидранами Мюллер получил душевную травму, и это в эпоху, когда ущербность, достойная жалости, относится к пережиткам прошлого. Попросту, считается преступлением против эстетики отсутствие конечности, глаза или носа. Эти недостатки легко исправить и хотя бы из чувства ответственности перед близкими подвергнуться переделке, пройти всякие хлопотные процедуры. Щеголять перед людьми своим увечьем – явление, безусловно, антисоциальное.

Но ни один специалист по пластическим операциям не возьмется устранить недостаток Мюллера. Такому калеке остается одно: удалиться от общества. Более слабый, возможно, выбрал бы смерть. Мюллер выбрал изгнание».

Роулинг еще весь дрожал после своего непосредственного контакта с Мюллером. Ведь целую минуту он воспринимал рассеянное, обволакивающее излучение невольных проявлений личности. Эти волны, хлещущие из глубин человеческой души, вызывали чувства угрозы и депрессии.

То, чем гид раны одарили Мюллера, не было даром телепатии. Он не мог «читать» мысли и мысли передавать. Из него самопроизвольно просачивалась личность: поток самой дикой жалости, река тоски и отчаяния, всевозможнейшая душевная нечисть. И он не мог это удержать. В ту быстро прошедшую, но долгую, как вечность, минуту Роулинг был всем этим захлестнут, а до этого и после его окутывала туманная, беспредметная жалость.

Но он переживал это по-своему. Печаль Мюллера стала печалью его личной, но облеклась в осознание тех кар, которые изобрел Космос для своих обитателей. И Роулинг почувствовал диссонансы всех созданий: обманутые надежды, отвергнутую любовь, резкие слова, нерастраченное сочувствие, голод, алчность и жажду, нож зависти, кислоту разочарований, ядовитое жало времени, гибель маленьких насекомых зимой, слезы божьих созданий. Познал он тогда старение, немочь, ярость, беспомощность, одиночество, опустошенность, пренебрежение собою и обман. И услыхал немой вопль космического гнева.

«Неужели мы все таковы? – задал себе Роулинг вопрос. – И все передаем то же, что и Мюллер, – и я, и Боудмен, и мама, и та девушка, которую я любил когда-то? И все, бродящие по свету, посылают такие сигналы, которые мы не принимаем из-за различной частоты волн. Это же настоящее счастье, что не принимаем. Чересчур больно было бы постоянно слышать эту жуткую песнь».

Боудмен произнес:

– Очнись, Нэд. Перестань размышлять и следи, чтобы тебя что-нибудь не угробило. Ты уже в секторе Ц.

– Чарльз, а как ты чувствовал себя рядом с Мюллером после того, как он вернулся от гидранов?

– Расскажу тебе позже.

– Чувствовал себя так, словно понял, что такое человеческое существо?

– Расскажу тебе позже… обещал же.

– Позволь мне говорить о том, о чем я желаю, Чарльз. Путь здесь безопасен. Я сегодня заглянул в человеческую душу… Потрясающе… Но… послушай, Чарльз, невозможно, чтобы Мюллер по-настоящему был таким. Ведь это добрый человек. Он излучает мерзость, но это лишь фон. Это что-то, что не следует слушать… всего лиши искаженные сигналы, точно так, если направишь усилитель к звездам и слушаешь голоса призраков… Тогда с самой прекрасной звезды доносится ужасный вопль, но это лишь реакция усилителя? это не имеет ничего общего с природой самой звезды… это… это… это…

– Нэд!

– Извини, Чарльз.

– Возвращайся в лагерь. Мы все отлично знаем, что Дик Мюллер – прекрасный человек. Именно поэтому он нам понадобился. Ты тоже нам необходим, поэтому замолчи и смотри, куда идешь. Медленнее. Спокойнее, спокойнее. Налево какой-то зверь. Ускорь шаги, Нэд. Но спокойно. Это единственный способ, сынок. Спокойнее.

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

I

Когда они встретились на следующий день, то оба чувствовали себя свободнее. Роулинг после отдыха под проволочной снотворной сетью в лагере, выспавшийся и посвежевший, нашел Мюллера возле высокого пилона на краю большой центральной площади.

– Как ты думаешь, что это такое? – начал Мюллер, едва Роулинг приблизился. – Такой же стоит на каждом из восьми углов. Я наблюдаю за ними несколько лет. Они вращаются. Взгляни.

Он указал на одну из граней пилона. Приближаясь, Роулинг с расстояния десяти метров начал ощущать излучение Мюллера. Однако преодолел себя и подошел ближе. Накануне он был не так близко за исключением той ужасной минуты, когда Мюллер схватил его и привлек к себе.

– Видишь это? – спросил Мюллер, похлопывая по пилону.

– Какой-то знак.

– Я выпаривал его почти шесть месяцев. Использовал кристаллы хрусталя вон с той стены. Каждый день посвящал этому час или два, прежде чем на металле остался явственный след. Потом наблюдал. В течение одного здешнего года знак совершает полный оборот. Значит, эти столбы вращаются. Незаметно, но вращаются. Разновидность календаря.

– А они… а ты… а ты когда-нибудь…

– Ты что-то заговариваешься, парень.

– Извини. – Роулинг отступил на пару шагов, стараясь не подать виду, что ему вредит близость Мюллера. Раскраснелся, взъерошился. На расстоянии пяти метров почувствовал облегчение, но и там, чтобы выдержать, должен был себе повторять, что переносит излучение легче.

– О чем ты хотел спросить?

– Ты наблюдал только за этим пилоном?

– Делал отметки и на других. Наверняка, вращаются все. Но я не нашел механизма. Под этим городом расположен некий фантастический мозг. Старый, миллионы лет ему, а он все работает. Быть может, это – жидкий металл, в котором циркулируют зачатки сознания. Этот мозг вращает пилоны, заведует доставкой воды, чистит улицы.

– И расставляет ловушки.

– И расставляет ловушки, – подтвердил Мюллер, – но с этим я не разбирался. Когда я проводил раскопки, здесь и там под мостовой, то натыкался только на грунт. Быть может, вы, сукины дети, археологи, найдете мозг этого города. А? Есть какие-нибудь следы?

– Вроде бы нет, – ответил Роулинг.

– Ты говоришь и вроде бы сомневаешься.

– Потому что я не знаю. Я не принимал участия в работах внутри лабиринта. – Роулинг невольно улыбнулся неуверенно и тут же пожалел об этом, так как услышал по контрольной линии замечание Боудмена, что неуверенная улыбка заранее предполагает какую-нибудь ложь, и каждую минуту Мюллер может его уличить. – Я работал преимущественно вне лабиринта, – пояснил Мюллеру. – Возле входа. А позднее, когда мы вошли, меня направили прямо сюда. Поэтому я не знаю о других открытиях. Если что-нибудь открыли вообще.

– Они намерены раскапывать мостовую? – спросил Мюллер.

– Не думаю. Мы зачастую не копаем вовсе. Есть исследовательская аппаратура, сенсорные приборы, лучевые зонды, – воодушевленный собственной импровизацией, Роулинг продолжал: – Когда-то археология была разрушительницей, это верно. Чтобы исследовать, что находится под пирамидами, мы должны были разобрать сами пирамиды. Но сейчас ко многим работам привлекаем роботов. Понимаешь, это новая школа, подземное исследование без раскопок. Таким образом мы сохраняем памятники прошлого дня…

– На одной из планет Эпсилон Индейца, – сообщил Мюллер, – каких-нибудь пятнадцать лет назад группа археологов совершенно разобрала древний памятник неизвестного происхождения и никаким образом не удалось восстановить это здание, так как никто не знал, по какому принципу оно построено. Как ни пытались сложить, оно рассыпалось, и это была огромная утрата. Я видел случайно эти руины несколькими месяцами позже. Конечно, ты знаешь об этом случае.

Роулинг об этом случае не знал. Покраснев, он сказал:

– Да, в каждой области найдутся бракоделы…

– Только бы не появились они здесь. Я не хочу в лабиринте никаких разрушений. Это не значит, что у вас на это много шансов. Лабиринт и сам хорошо обороняется. – Мюллер небрежными шагами отошел от пилона.

По мере того, как увеличивалось расстояние, Роулинг чувствовал себя все лучше. Но Боудмен настоял, чтобы он следовал за Мюллером. Тактика преодоления отчужденности Мюллера включала сознательное вторжение в его эмоциональное поле.

Мюллер, не озираясь, пробормотал, словно бы для себя самого:

– Клетки снова закрыты.

– Клетки?

– Взгляни… там, на улице.

Роулинг увидел в стене дома нишу. Просто из мостовой перед нею торчали белокаменные прутья. Постепенно изгибаясь, они на высоте четырех метров входили в стену. Таким образом, все вместе создавало некое подобие клетки. По этой же улице, подальше, виднелось второе подобное сооружение.

Мюллер сказал:

– Их всего двадцать штук, они размещены симметрично на улицах, отходящих от площади. За мое время клетки отворялись три раза. Прутья каким-то образом вдвигаются в мостовую, исчезают. Последний раз, третий, был позавчера, ночью. Я никогда не видел самих процессов открывания и закрывания. Вот и сейчас проглядел.

– По-твоему, для чего могут служить эти клетки?

– В них содержали опасных животных. Может быть, пойманных врагов. А для чего еще нужны клетки?

– Но они и сейчас открываются.

– Город все еще печется о своих обитателях. Во внешние секторы ворвались враги, вот клетки и поджидают на случай, если кого-нибудь из них изловят.

– Ты имеешь в виду нас?

– Да. Врагов, – в глазах Мюллера внезапно вспыхнула паранойяльная ярость. Настораживающе быстро после логических рассуждений наступил этот холодный взрыв. – Гомо сапиенс. Самый безжалостный, самый грозный, самый подлый зверь во всей Вселенной!

– Ты говоришь так, словно веришь в это…

– Я верю.

– Оставь, – сказал Роулинг. – Ты посвятил жизнь благу людей. Невозможно, чтобы ты верил…

– Я посвятил жизнь, – медленно проговорил Мюллер, – благу Ричарда Мюллера.

Он стоял лицом к лицу с Роулингом. Их разделяло метров пять или шесть, но излучение было так сильно, словно находилось нос к носу.

– Благо человечества, – продолжал Мюллер, – не интересовало меня ни в малейшей степени. Я видел звезды и желал ими завладеть. Меня манила божественность. Меня не устраивал один мир, и я тянулся ко всем мирам. Потому и выбрал профессию, которая приблизила меня к звездам. Я тысячи раз видел смерть. Выдерживал предельные температуры. Вдыхал всевозможные газы. Сгноил легкие, пришлось их обновить. Ел такие мерзости, что только рассказ о них вызовет тошноту. А парни, такие как ты, восхищались мною и писали сочинения о моем великом самопожертвовании во имя человечества, о моей ненасытной любознательности. А я тебе сейчас все объясню. Да, я полон упрямства как Колумб, как Магеллан и Марко Поло. Но и эти великие путешественники в первую очередь искали выгоду. А выгода, которую искал я, – вот она, перед тобой. Я желал вознестись на сотни километров. Я желал, чтобы золотые памятники мне установили на сотне планет. Знаешь поэзию: «Слова – то наши шпоры… последняя слабость души благородной». Мильтон. А помнишь греков? Если человек возносился слишком высоко, то его швыряли наземь. И я попался на этом. Когда я сквозь тучи спускался к гидранам, то чувствовал себя богом. К черту, я и был богом. А когда возвращался оттуда, сквозь эти тучи… то снова был богом. Для гидранов наверняка. Я тогда мечтал: останусь в их мифах, вечно будут слагаться обо мне легенды. Искалеченный бог. Уничтоженный бог. Существо, явившееся к ним и потревожившее их так, что они вынуждены были его обезвредить… Но…

– Эта клетка…

– Позволь мне закончить! – топнул ногой Мюллер. – Понимаешь, на самом деле я не бог… я маленький, паршивый смертный, который заблуждался о своей божественности, пока настоящие боги не встревожились и не проучили его. И они сочли нужным напомнить мне, что под пластиковым комбинезоном таится волосатая скотина… что в этом гордом черепе – звериный мозг. Это по их совету гидраны использовали хитрый фокус, наверное, одно из своих хирургических изобретений, и открыли мозг. Я не знаю, сделали они это от злобы, чтобы я чувствовал все муки ада, или просто излечили меня от моего врожденного недостатка, а именно – от невозможности проявить себя. Чуждые нам создания. Ты только вообрази их… Но, как бы там ни было, они выполнили эту маленькую операцию. Я возвратился на Землю. Прокаженный и герой в одной особе. Станьте рядом – и вас стошнит. Почему? Да просто напомнит вам, что зверь таится и в вас. А в результате мы попадаем в замкнутый круг. Каждый меня ненавидит, ибо, приближаясь ко мне, познает свою душу. А я ненавижу каждого, ибо знаю, как они трепещут предо мною. Я – носитель заразы, а эта зараза – правда. Я утверждаю, что счастье человечества – в непроницаемости черепного свода. Если бы люди обладали зачатками телепатии, если бы они имели то, чем владею я, то они не могли бы выносить друг друга. А гидраны могут читать мысли друг друга. И это, скорее всего, приносит им удовольствие. А мы не можем. Вот поэтому я и утверждаю, что человек является наиболее достойным пренебрежения скотом во всем космосе. Он не способен вынести даже собственную вонь… Душа не желает знать душу.

Роулинг сказал:

– По-моему, эта клетка уже открылась.

– Что? Сейчас посмотрю!

Мюллер подбежал так стремительно, что Роулинг не успел отодвинуться и получил порцию излучения. На этот раз боли не было, он увидел осень. Высохшие листья, увядающие цветы, пыль и дыхание ветра, ранние сумерки. Роулинг почувствовал скорее сожаление, чем отчаяние, сожаление от кратковременности жизни, от неминуемости ухода. Тем временем Мюллер, позабыв обо всем остальном, внимательно глядел на алебастровые прутья клетки.

– Они выдвинулись в мостовую уже на несколько сантиметров. Почему ты только сейчас сказал?

– Я и перед этим пытался. Но ты меня не слушал.

– Да-да, эти мои чертовы монологи. – Мюллер захихикал. – Нэд, этого зрелища я ждал долгие годы. Эта клетка, несомненно, открывается. Смотри, как быстро прутья исчезают в мостовой. Это странно, Нэд. Никогда до этого она не открывалась дважды в году, а сейчас – уже второй раз на этой неделе…

– Может, ты этого попросту не замечал? – подсказал Роулинг. – Может, спал, когда…

– Сомневаюсь. Смотри!

– Как ты думаешь, почему она открывается именно сейчас?

– Вокруг везде враги, – ответил Мюллер. – Меня город уже признал. Я постоянный обитатель. Я живу здесь так давно. А сейчас речь идет о том, чтобы запереть тебя. Врага. Человека.

Клетка отворилась полностью. И следа прутьев не было видно, только в тротуаре остался ряд маленьких отверстий.

– Ты никогда не пытался посадить кого-либо в эти клетки? – спросил Роулинг. – Какого-нибудь зверька?

– А как же. В одну клетку притащил большого зверя, убитого. Не затворилась. Потом посадил несколько маленьких зверьков, пойманных живьем. Тоже не затворилась. – Мюллер нахмурил брови. – Однажды даже сам вошел, чтобы проверить, закроется ли клетка, если почувствует живого человека. Но нет. Не советую тебе проделывать подобные эксперименты, если будешь один. – Замолчал и через минуту спросил: – Ты хотел бы мне помочь в исследовании всего этого? А, Нэд?

Роулинг ужаснулся. Разреженный воздух вдруг стал обжигать легкие, словно огонь.

Мюллер спокойно продолжал:

– Ты только войди внутрь и постой там пару минут. Посмотрим, закроется ли клетка, чтобы тебя задержать. Это стоит проверить.

– А если она закроется? – спросил Роулинг, не принимая всерьез это предложение. – У тебя есть ключ, чтобы меня из нее выпустить?

– Эти прутья всегда можно разрушить.

– Но это уничтожение. А ты сам говорил, что не позволишь ничего уничтожать.

– Порой приходится уничтожать, чтобы добыть знания. Быстрее, Нэд. Войди внутрь.

Мюллер произносил это странным тоном приказа. Он стоял в позе настороженного выжидания: полуприсев, свесив по бокам руки.

«Словно он сам собирается бросить меня в клетку», – подумал Роулинг.

Тихо прозвучал голос Боудмена:

– Сделай это, Нэд. Войди в клетку. Покажи, что ты ему доверяешь.

«Ему-то я доверяю, – подумал Роулинг, – но не доверяю этой клетке».

Он тревожно представил, как, лишь замкнутся прутья, в клетке провалится пол, и он съедет куда-нибудь в подземелье, прямо в бадью с кислотой или в огненное озеро. Могильник для пойманных врагов. А откуда я могу знать, что это не так?

– Войди туда, Нэд, – шептал Боудмен.

Это был красивый и абсолютно безумный жест. Роулинг переступил через ряд маленьких отверстий и остановился спиной к стене. Почти тотчас же прутья поднялись из мостовой, и не осталось даже лаза в ограде. Пол не провалился. Не вспыхнули лучи смерти. Не произошло ничего, как боялся Роулинг, но он попал в плен.

– Интересно, – произнес Мюллер. – Скорее всего, эта клетка обнаруживает разум. Поэтому не удались попытки с животными, живыми или мертвыми. Что ты об этом думаешь, Нэд?

– Я очень рад, что помог тебе в исследованиях. Но обрадовался бы еще больше, если бы меня выпустили отсюда.

– У меня нет власти над этими прутьями.

– Ты говорил, что можешь их разрушить.

– Зачем торопиться? Подождем с разрушением, хорошо? Может быть, она сама отворится. В клетке ты в абсолютной безопасности. Если захочешь, я принесу тебе чего-нибудь поесть. Или твой коллеги встревожатся, если ты не вернешься до сумерек?

– Я им сообщу, – кисло ответил Роулинг. – Но я надеюсь, что до того времени я отсюда выберусь.

– Не торопись, – услышал он голос Боудмена. – В худшем случае мы сами тебя вытащим. Пока угождай Мюллеру, как только можешь, пока окончательно не завоюешь его симпатии. Если ты меня слышишь, коснись правой рукой подбородка.

Роулинг коснулся правой рукой подбородка.

Мюллер сказал:

– Ты довольно отважен, Нэд. Или глуп. Иногда я не уверен, не одно ли это и то же. Но, так или иначе, я тебе благодарен. Я должен знать, для чего эти клетки.

– А, вот видишь, я тебе пригодился. Люди, вероятно, несмотря на все, не так уж чудовищны.

– Сознательно – нет. Но шлам в глубинах их сознания отвратителен. Вот, напоминаю тебе. – Мюллер приблизился к клетке и положил руку на гладкие прутья, белые, как кость. Роулинг почувствовал сильнейшее излучение. – Вот что под черепом. Я сам, разумеется, никогда этого не понимал. И даже сейчас могу представить, только экстраполируя реакцию других. Какая, должно быть, это гнусность!

– Я мог бы к этому привыкнуть, – возразил Роулинг. Он уселся в клетке по-турецки. – А ты сам после возвращения на Землю с Беты Гидры IV пытался с этим как-то справиться?

– Говорил со специалистами по преобразованиям. Но они не могли определить, какие именно изменения произошли в моих нервных волокнах и не знали, что делать. Очень мило, не так ли?

– Ты еще долго оставался на Земле?

– Несколько месяцев. Достаточно долго, чтобы убедиться, что мои прежние знакомые зеленеют, едва приблизятся ко мне. Я начал жалеть себя и ненавидеть людей, что в общем-то одно и то же. Знаешь, я даже хотел покончить с собой. Чтобы избавить мир от ходячего несчастья.

Роулинг заметил:

– Не верю. Для некоторых людей самоубийство попросту невозможно. Ты один из них.

– Благодарю, я сам в этом убедился. И не угробил себя, как видишь. Потянулся к лучшим наркотикам, потом пил и нарывался на всевозможные неприятности. И все же существовал дальше. В течение одного месяца лечился в четырех нервно-психиатрических клиниках одновременно. Пробовал носить свинцовый шлем, мягко выстеганный изнутри, он был призван задерживать мысленные излучения. Но это было все равно, что ловить нейтроны в ведро. В одном из публичных домов Венеры я вызвал панику. Все девочки выскочили в чем мать родила, едва раздался вопль моей души. – Мюллер сплюнул. – Знаешь, я ведь всегда мог пребывать в обществе или не пребывать, как хотел. Среди людей я был приветливым, сердечным, был неплохим товарищем. Не такой сияющий баловень, как ты, излишне благородный и красивый, но с людьми обходиться умел. Ладил с ними, умел с ними обращаться. А потом выехал путешествовать на полтора года, не виделся ни с кем и не разговаривал, и мне было весьма неплохо. А в ту минуту, когда навсегда покинул людей, я обнаружил, что, по сути, люди мне не нужны. И вот все позади… я подавил эти потребности, парень. Я перевоспитался так, что вижу человечество почти так же, как оно видит меня… для меня люди – это просто изуродованные создания, вызывающие дурноту и расстройства, и которых следует избегать. Провалитесь вы все в преисподнюю! Никому из вас я ничего не должен, разве что по доброй воле… Нет у меня никаких долгов. Я мог бы оставить тебя тут, Нэд, чтобы ты сгнил в этой клетке, и никогда меня не мучила бы совесть. Я мог бы проходить здесь по два раза в день и только усмехался бы твоим останкам. Не потому, что ненавижу тебя лично или ненавижу всю галактику, полную тебе подобных. Попросту потому, что пренебрегаю тобой. Ты для меня ничто. Меньше, чем ничто. Ты только горсть праха. Я уже знаю тебя, а ты знаешь меня.

– Ты говоришь так, словно принадлежишь к чужой расе, – удивленно заметил Роулинг.

– Нет, я принадлежу к человеческой расе. Я наиболее человечен изо всех вас, потому что я единственный, который не может скрывать свою человеческую суть. Ты чувствуешь это? Ты получаешь эту мерзость? То, что есть во мне, есть и в тебе. Лети, к гидранам, и они помогут это из тебя вызволить. И позднее люди будут бежать от тебя так, как они бегут от меня. Лети к гидранам… А я говорю от имени людей. Я говорю правду. Я тот мозг, исключительный мозг, который не спрятан под мясом и костями, парень. Я те внутренности, отходы, нечисть, мелкие пакости, болезни, зависть. Я, который притворялся богом. Они напомнили мне, кто я такой на самом деле.