Текст книги "Зарубежная фантастическая проза прошлых веков (сборник)"

Автор книги: Гилберт Кийт Честертон

Соавторы: Томас Мор,Ирина Семибратова,Сирано Де Бержерак,Томмазо Кампанелла,Этьен Кабе
сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 43 страниц)

– Ничего, ничего! – весело повторил король. – Знание придворных обычаев не такая уж большая заслуга! Вы загладите свою ошибку в следующий раз.

Суконщик посмотрел на него исподлобья и повторил, нисколько не стараясь быть вежливым:

– Я не понимаю вас.

– Ну, ну, – добродушно ответил король, – раз уж вы меня спрашиваете, я объясню вам, в чем дело, хотя я лично не придаю большого значения всем этим обрядностям. Видите ли, обычно принято – только принято, я подчеркиваю, – чтобы каждый гражданин, предстающий перед светлыми очами его величества, ложился на пол спиной, поднимал обе ноги к небу (как к источнику королевской власти) и трижды произносил: «Монархический строй улучшает манеры». Но в данном случае вся эта помпа не стоит вашей простой, искренней любезности.

Лорд-правитель побагровел от злости, но промолчал.

– Ну, ладно, – мягко сказал король с видом человека, заглаживающего свою резкость. – Какая дивная сегодня погода! Вам, наверно, жарковато в вашем парадном одеянии, милорд? Я ведь придумал его специально для вашей снежной страны.

– Жарко, как в пекле, – коротко ответил Бэк. – Я пришел сюда по делу.

– Правильно, – сказал король, несколько раз с бессмысленной торжественностью кивая головой, – правильно, правильно, правильно. Les affaires sont les affaires, – как говаривал в былые времена один персидский философ. Будь аккуратным! Пораньше вставай! Держи перо прямо! Держи перо прямо, ибо ты не знаешь, ни кто ты, ни что ты! Держи перо прямо, ибо ты не знаешь, ни куда ты идешь, ни откуда!:

Лорд-правитель извлек из кармана множество бумаг и со свирепым видом развернул их.

– Ваше величество, быть может, слышали о Хэммер-смите и некоей штуке, именуемой улицей, – начал он саркастически, – Мы десять лет занимались скупкой недвижимости, изданием обязательных постановлений, выплатой возмещений и процентов по вложенным капиталам, и вот теперь, когда мы уже почти совсем справились, все дело рушится благодаря вздорному мальчишке. Старик Проут, правитель Ноттинг-Хилла, был деловым человеком, и мы работали с ним к обоюдному удовлетворению. Но он умер, и жребий, будь он проклят, пал на одного молодого человека по имени Адам Вэйн; и вот этот самый Вэйн занимается какой-то совершенно непонятной мне игрой. Мы предлагаем ему цену, которая никому и не снилась, а он, неизвестно почему, упирается и не позволяет нам прокладывать улицу через его квартал. И Совет Ноттинг-Хилла как будто поддерживает его. Форменное сумасшествие!

Король слушал весьма невнимательно, ибо был занят гораздо более важным делом: он рисовал пальцем на оконном стекле нос правителя. Но последние два слова он уловил.

– Что за чудная фраза! – сказал он. – «Ферменное сумасшествие».

– Обидней всего то, – настойчиво продолжал Бэк, – что вся остановка за грязной маленькой уличкой, Пэмп-стрит, в которой всего-то и домов, что скверный трактирчик да грошовая игрушечная лавка. Все наиболее почтенные граждане Ноттинг-Хилла идут нам навстречу. А этот сумасбродный Вэйн уперся на своей Пэмп-стрит. Говорит, что он правитель Ноттинг-Хилла. Правитель Пэмп-стрит – вот кто он такой!

– Блестящая идея! – подхватил Оберон. – Ей-богу, мне это нравится! Почему бы нам на самом деле не назначить Вэйна правителем Пэмп-стрит?

– И погубить все дело? – взревел Бэк. – Будь я проклят, если я допущу это! Нет! Я просто-напросто пошлю туда рабочих – пусть роют, и дело с концом!

– Ратуйте за Лилового орла! – воскликнул король, охваченный историческими воспоминаниями.

– Вот что я вам скажу, – перебил его Бэк, окончательно выведенный из себя. – Если ваше величество будет поменьше оскорблять честных граждан своими дурацкими гербами и побрякушками и уделять побольше времени народному благу…

Король задумчиво нахмурил брови.

– Недурная сценка, – сказал он, – Заносчивый вассал поносит короля в собственном его дворце. Голова вассала должна быть откинута назад, а правая рука простерта вперед; левую следовало бы поднять к небу, – но это уж я предоставляю вашим религиозным чувствам. Я откидываюсь на спинку трона, охваченный гневом… Ну-ка еще раз!

Бэк злобно оскалил зубы, но не успел он заговорить, как на пороге появился новый глашатай.

– Лорд Верховный правитель Бейзуотера просит принять его, – провозгласил он.

– Зовите его, – сказал Оберон. – Славный выдался денек.

Алебардщики Бейзуотера были одеты в зеленое, на их стяге красовался зеленый лавровый венок на серебряном поле, который, согласно изысканиям короля, являлся древней эмблемой Бейзуотера.

– Сия эмблема достойна носителей ее, – говаривал король. – Неувядаемые лавры! Пусть Фулхэм стремится к богатству, пусть Кенсингтон поощряет художество – что может быть бейзуотерцам дороже славы?

Из-под складок огромного знамени вылез правитель Бейзуотера, одетый в роскошную зеленую мантию, расшитую серебром и отороченную белым мехом; на голове его красовался лавровый венок. Это был робкий маленький человечек с рыжими бакенбардами, некогда владелец скромной кондитерской.

– Дорогой кузен! – воскликнул король, захлебываясь от удовольствия, – Чем мы можем служить вам? – Засим он явственно пробормотал: – Ветчина, телятина, цыплята холодные, – и замолк.

– Я явился к вашему величеству по поводу Пэмп-стрит, – молвил правитель Бейзуотера, именовавшийся Вилсоном.

– Я только что ввел его величество в курс дела, – сказал Бэк кратко, но вежливо. – Впрочем, его величеству, быть может, неизвестно, что дело это касается вас также.

– Оно касается нас обоих, ваше величество, потому что в прокладке улицы заинтересовано все население Бейзуотера. Так вот, мы с м-ром Бэком пораскинули мозгами…

Король всплеснул руками.

– Изумительно! – воскликнул он в каком-то экстазе. – Пораскинули мозгами! Покажите мне, как вы это делаете! О, пожалуйста, покажите!

По рядам алебардщиков прокатилось заглушенное хихиканье; м-р Вилсон выразил на своем лице величайшее недоумение, а м-р Бэк весь перекосился от ярости.

– Я думаю, – желчно начал он, но король остановил его повелительным жестом.

– Тсс! – воскликнул он. – Кажется, кто-то идет. По-моему, это глашатай – я слышу, как скрипят его сапоги.

Не успел он договорить, как с порога раздался возглас:

– Лорд Верховный правитель Южного Кенсингтона просит принять его.

– Лорд Верховный правитель Южного Кенсингтона! – воскликнул король. – Да ведь это же мой старый друг Джеймс Баркер! Что ему нужно, хотел бы я знать! Если нежная память дружбы еще не заглохла в нем окончательно, он, по всей вероятности, пришел занять у меня два-три фунта. Как поживаете, Джеймс?

Гвардия м-ра Джеймса Баркера была одета во все синее и несла того же цвета стяг с изображением трех золотых поющих птиц; сам он был облачен в пышную синюю мантию с золотым шитьем. Следует отметить, что наряд этот, при всей своей нелепости, шел Баркеру гораздо больше, чем прочим правителям, хоть и внушал ему то же отвращение, что и им. Он был джентльмен, красивый мужчина и, помимо своей воли, выглядел в шутовской мантии весьма представительно. Он говорил кратко и твердо, но, обращаясь к королю, слегка запинался, словно ему стоило большого труда называть его «вашим величеством», а не просто Обероном.

– Да простит мне ваше величество мое вторжение, – сказал он. – Я пришел по поводу Пэмп-стрит и тамошнего правителя. Я имею удовольствие видеть тут м-ра Бэка, по всей вероятности, он уже рассказал вам все, что нужно…

Король растерянным взглядом обвел зал, сиявший мишурой трех городов.

– Тут нужна всего одна вещь, – сказал он.

– Что именно, ваше величество? – несколько подобострастно спросил м-р Вилсон.

– Чуточку желтого, – твердо сказал король. – Пошлите за правителем Западного Кенсингтона.

Немедленно был снаряжен курьер, и через несколько минут прибыл правитель Западного Кенсингтона в сопровождении своей желтой гвардии; сам он был одет в шафрановую мантию и вытирал влажный лоб носовым платком.

– Добро пожаловать, Западный Кенсингтон, – промолвил король. – Я давно хотел услышать ваше мнение о землях, что лежат к югу от Роутонхоуза. Вы хотите, чтобы правитель Хэммерсмита отдал их вам в лен? Ну что же, для этого вам надо только бить ему челом, всунув руку в левый рукав его пальто.

– Я предпочел бы не делать этого, ваше величество, – ответил правитель Западного Кенсингтона, бледный молодой человек с аккуратными усиками и бакенбардами, небезуспешно торговавший молочными продуктами.

Король дружелюбно ударил его по плечу.

– Взыграла гордая кровь Западного Кенсингтона! – сказал он. – Глупец тот, кто ждет от кенсингтонца челобитной!

Он снова обвел комнату внимательным взором. Она была наполнена всеми красками царственного заката, и Оберон испытывал наслаждение, доступное немногим художникам, – он видел перед собой живые переливы своих грез, воплотившихся в кровь и в плоть. На переднем плане тянулась линия желтых туник Западного Кенсингтона, упиравшаяся в темно-синее пятно Южного Кенсингтона, которое, в свою очередь, внезапно вспыхивало лесной зеленью Бейзуотера. И надо всей этой гаммой красок веяли почти похоронным аккордом огромные лиловые перья Северного Кенсингтона.

– Здесь чего-то недостает, – сказал король. – Определенно чего-то недостает. Что бы это могло… Вот! Вот оно!

На пороге появилась новая фигура – глашатай в пламенно-красном одеянии.

– Лорд Верховный правитель Ноттинг-Хилла просит принять его! – громким, бесстрастным голосом возвестил он.

Глава III. Входит Помешанный

В тот день фея сказок, бывшая крестной матерью короля Оберона, была особенно благосклонна к своему взбалмошному крестнику, доставив ему появлением ноттинг-хиллской гвардии ни с чем не сравнимое удовольствие. Представительствовавшие Бейзуотер и Кенсингтон, испитые бродяги и сэндвичмены, нанятые поденно для ублажения королевской прихоти, слонялись по залу с видом приговоренных к повешению; вопиющий контраст между их пышной одеждой и жалкими лицами доставлял королю духовное наслаждение. Ноттинг-хиллские же алебардщики в красных своих туниках и золотых поясах имели вид торжественный до нелепости. Казалось, они участвовали в игре. Они вошли в комнату и выстроились с потрясающим достоинством и блестящей воинской выправкой.

Их желтое знамя было украшено большим красным львом – эмблемой, заимствованной королем у какого-то маленького ноттинг-хиллского трактирчика, в который он в свое время частенько захаживал.

И вот, минуя ряды красных алебардщиков, к трону приблизился высокий рыжеволосый юноша с тяжелыми чертами лица и смелыми голубыми глазами. Его можно было бы назвать красивым, если бы не какая-то странная форма слишком большого носа и огромные ступни, придававшие ему неуклюжий вид и подчеркивавшие его крайнюю молодость. Он был одет в красную мантию и, единственный из всех градоправителей, был опоясан огромным мечом. Это был Адам Вэйн, своевольный правитель Ноттинг-Хилла.

Король откинулся на спинку трона и потер руки.

– Что за денек! Ну и денек! – сказал он про себя. – Сейчас будет потеха! Ей-богу, я не ожидал, что это выйдет так весело! Эти правители так рассудительны, так справедливы, преисполнены такого негодования! А он, этот Вэйн, судя по его глазам, негодует еще больше их и, по-видимому, даже не подозревает, что все это шутка. Он жаждет сразиться с ними, они жаждут сразиться с ним, и все вместе жаждут доставить себе высшее удовольствие – сразиться со мной!

– Добро пожаловать, милорд, – сказал он вслух. – Какие вести несете вы мне с Холма ста преданий? Чем намерены вы усладить слух вашего короля? Я знаю, что между вами и прочими моими кузенами возникли трения; я буду горд и счастлив уладить их. И я не сомневаюсь – могу ли я усомниться? – что вы питаете ко мне не менее горячую, не менее нежную любовь, чем они.

М-р Бэк скроил кислую мину, м-р Баркер раздул ноздри; Вилсон тихонько хихикнул, правитель Западного Кенсингтона последовал его примеру. Но выражение больших голубых глаз Адама Вэйна не изменилось. Странным мальчишеским голосом, пронесшимся по всему залу, он воскликнул:

– Привет моему королю! Все, что я принес ему, – мой меч!

И широким жестом он бросил свой меч на пол и опустился перед ним на одно колено.

Воцарилась мертвая тишина.

– Виноват… – растерянно промямлил король.

– Сир, вы, как всегда, произнесли великое слово, сказав, что моя любовь к вам не менее горяча, чем любовь этих людей. Ибо я наследник ваших замыслов, я дитя Великой хартии! Здесь, перед вами, я буду отстаивать данные мне ею права и – клянусь священной вашей короной– не отступлю ни на шаг!

Король и четыре градоправителя молча выпучили на него глаза.

Наконец Бэк сказал своим смешным, скрипучим голосом:

– Ей-богу, весь мир сошел с ума!

Король вскочил на ноги; глаза его пылали.

– Да! – восторженно воскликнул он. – Весь мир сошел с ума, кроме Адама Вэйна и меня! О, как потрясающе верно то, что я давным-давно твердил вам, Джеймс Баркер! Серьезность сводит людей с ума. Вы сумасшедший, потому что вы думаете об одной только политике, вы такой же сумасшедший, как люди, собирающие трамвайные билетики. Бэк – сумасшедший, потому что он думает об одних только деньгах; такой же сумасшедший, как человек, вечно живущий в дурмане опиума. Вилсон – сумасшедший, потому что он считает себя правым во всем, что он делает; такой же сумасшедший, как человек, воображающий себя всемогущим богом. Правитель Западного Кенсингтона – сумасшедший, потому что он считает себя респектабельным; такой же сумасшедший, как человек, считающий себя цыпленком. Все люди – сумасшедшие, кроме юмориста, не интересующегося ничем и обладающего всем. Я думал, что в Англии есть всего-навсего один юморист. Дураки! Болваны! Откройте пошире ваши коровьи глаза! Их двое! В Ноттинг-Хилле – на этой неблагодарнейшей почве – родился художник! Вы думали испортить мне мою игру, отбить у меня охоту к ней, становясь все более и более современными, все более и более практическими, все более и более деловыми и рассудочными. О, какое это было счастье – бороться с вами, становясь все более и более царственным, все более и более милостивым, все более и более несовременным! О, этот мальчишка знал, чем взять меня! Он ответил мне ударом на удар, позой на позу, краснобайством на краснобайство! Он прикрылся единственным щитом, которого я не в силах пробить, – щитом неуязвимой помпезности. Слушайте его! Вы пришли переговорить относительно Пэмп-стрит, милорд?

– Относительно города Ноттинг-Хилла, – гордо ответил Адам Вэйн, – неотъемлемой частью которого является Пэмп-стрит.

– Не больно большой частью, – презрительно вставил Баркер.

– Достаточно большой, чтобы богач протягивал к ней свою лапу, – сказал Адам Вэйн, вскидывая голову, – достаточно большой, чтобы бедняк защищал ее.

Король откинулся на спинку кресла и восторженно задрыгал ногами.

– Все самые именитые граждане Ноттинг-Хилла на нашей стороне, – промолвил Бэк своим холодным, хриплым голосом. – У меня есть множество друзей в Ноттинг-Хилле.

– Ваши друзья – это те люди, которые продали вам за ваше золото чужой очаг, милорд Бэк, – ответил правитель Вэйн. – Я охотно верю, что они ваши друзья.

– Во всяком случае, они никогда не торговали грошовыми игрушками, – рассмеялся Бэк.

– Они торговали грошовыми игрушками, – спокойно ответил Вэйн, – они торговали собой.

– Нехорошо, нехорошо, мой милый Бэк, – заметил король, ерзая в своем кресле. – Вам не совладать с этим рыцарским красноречием. Вам не угнаться за художником. Вам не перещеголять ноттинг-хиллского юмориста. О, ныне отпущаеши – наконец-то я дожил до этого дня! Тверды ли вы, правитель Вэйн?

– Пусть они убедятся, – сказал Вэйн. – До сих пор я был тверд, неужели же я поколеблюсь теперь, когда я видел моего короля? Ведь я борюсь за великое дело, за нечто большее – если это вообще возможно, – чем очаг моего народа, чем Город льва. Я борюсь за ваше царственное видение, за вашу великую грезу о Союзе вольных городов. Вы сами дали мне это право! Если бы я был нищим и вы бросили мне монету, если бы я был крестьянином и вы подарили мне какую-нибудь ленточку на память, – неужели вы думаете, что я отдал бы ее грабителю с большой дороги? Власть над вольным Ноттинг-Хил-лом – дар вашего величества, и – видит бог! – его отнимут у меня только в битве – в битве, грохот которой будет слышен от Челси до Сент-Джонс-Вуда.

– Нет, это слишком, это слишком! – воскликнул король. – Я не могу больше! Будем откровенны, снимем маски, брат-художник! Позвольте мне задать вам один торжественнейший вопрос. Адам Вэйн, лорд Верховный правитель Ноттинг-Хилла, не находите ли вы все это замечательным?

– Замечательным? – воскликнул Адам Вэйн. – Изумительным, божественным!

– Снова вывернулся, – усмехнулся король. – Вы упорно не хотите перестать кривляться. В шутку – это, разумеется, серьезно. Но всерьез – разве это не смешная шутка?

– Что именно? – спросил Вэйн, глядя на него младенческими глазами.

– Ну, довольно кривляться, будьте вы прокляты! Да вся эта история – Хартия городов! Потрясающая штука, не правда ли?

– «Потрясающая» – недостойное столь великого деяния слово.

– Фу, черт!.. Ага, понимаю! Вы хотите, чтобы я выставил за дверь этих рассудительных свиней. Вы хотите, чтобы два юмориста остались наедине. Оставьте нас одних, джентльмены!

Бэк бросил кислый взгляд на Баркера, и после минутного колебания пестрая толпа, недовольно ворча, покинула зал, в котором остались двое: король, сидящий в своем кресле под балдахином, и человек в пламенно-красной мантии, все еще коленопреклоненный перед своим мечом.

Король спрыгнул с возвышения и хлопнул правителя Вэйна по плечу.

– Еще до того, как были созданы звезды, мы были созданы друг для друга! – воскликнул он. – Ах, как это замечательно! Независимость доблестной Пэмп-стрит! Что за прелесть! Ведь это же прямо апофеоз смешного!

Человек в красном вскочил на ноги.

– Смешного? – гневно переспросил он.

– Ну, бросьте, бросьте, – нетерпеливо сказал король. – Со мной-то уж вам незачем кривляться. Авгурам иногда волей-неволей приходится мигать – просто потому, что веки устают. Давайте-ка позабавимся полчасика, не как актеры, а как театральные критики. Ну что, славная была шутка?

Адам Вэйн совсем по-детски опустил глаза и произнес сдавленным голосом:

– Я вас не понимаю, ваше величество. Я не могу поверить, что в то время, как я борюсь за ваш царственный замысел, ваше величество покидает меня, бросает на растерзание этим псам, этим золотым мешкам!

– Ах, черт побери! Что это? Что же это?

Король уставился на юного правителя и в сгущающемся сумраке увидел, что лицо последнего бледно как мел, а губы трясутся.

– Ради бога, в чем дело? – крикнул Оберон, хватая его за руку.

Вэйн поднял голову – в глазах его стояли слезы.

– Я всего только мальчик, – сказал он, – но правда на моей стороне. Если бы у меня не было ничего, кроме моей крови, я кровью моей начертал бы на этом щите эмблему Красного льва.

Король Оберон выпустил его руку и застыл, словно пораженный молнией.

– Боже великий! – прошептал он. – Неужели в Англии нашелся человек, принимающий Ноттинг-Хилл всерьез?

– Боже великий! – страстно подхватил Вэйн. – Неужели в Англии найдется человек, не принимающий его всерьез?

Король ничего не ответил; оглушенный, поднялся он на возвышение, повалился в свое кресло и задрыгал ногами.

– Если так пойдет дальше, – растерянно сказал он, – я начну сомневаться в превосходстве искусства над жизнью. Ради бога, перестаньте разыгрывать меня! Неужели вы серьезно считаете себя – господи, помоги мне! – нот-тингхиллским патриотом? Неужели вы думаете, что вы на самом деле…

Вэйн болезненно содрогнулся, и король поспешил успокоить его:

– Ну, ладно, ладно, я верю вам. Только дайте мне переварить все это. Итак, вы на самом деле намерены объявить войну этим отцам города с их комиссиями, инспекторами, смотрителями и прочим?

– А разве мощь их так велика? – презрительно спросил Вэйн.

Король снова выпучил на него глаза, словно на какое-то невиданное чудо.

– И вы думаете, – продолжал он, – что зубные врачи, мелкие лавочники и старые девы, населяющие Ноттинг-Хилл, с боевыми песнями стекутся под ваше знамя?

– Если в их жилах есть хоть капля крови, они пойдут за мной, – ответил правитель.

– И, по-видимому, – сказал король, откидывая голову на подушки, – вам никогда не приходило в голову – тут его голос окреп, – вам никогда не приходило в голову, что всякому и каждому этот ноттингхиллский идеализм покажется смешным?

– Конечно, он покажется смешным, – ответил Вэйн. – Насмешки и глумление – удел всех пророков.

– Ради бога, ответьте мне, – сказал король, склоняясь к юноше, – откуда явилась к вам эта дивно безумная идея?

– Вы были моим пестуном, сир, – ответил правитель, – во всем, что есть в мире высокого и достойного.

– А, – сказал король.

– Не кто иной, как вы, ваше величество, раздули тлевший во мне патриотизм в мощное пламя. Десять лет тому назад, когда я был еще ребенком (мне и теперь только девятнадцать лет), я играл на окраине Пэмп-стрит с деревянным мечом; бумажный шлем венчал мою голову, и я грезил о великих войнах. В каком-то диком забвении взмахнул я мечом и замер потрясенный, ибо меч мой поразил вас, сир, – вас, моего короля, гулявшего в царственном одиночестве, полного дум о благе страны. Но мне не следовало пугаться. Тогда впервые в жизни познал я, что такое царственность. Вы не отшатнулись, вы не разгневались. Вы не вызвали стражей. Вы не пожелали покарать меня. Нет, в царственных, пламенных словах, неизгладимо запечатлевшихся в моей душе, вы завещали мне всю жизнь обращать мой меч против врагов дивного моего града. Подобно священнослужителю, указующему на алтарь, указали вы мне на холм Ноттинга. «Всегда будь готов умереть за священную гору», сказали вы, «даже если все полчища Бейзуотера соберутся у ее подножия». Я не забыл этих слов, и теперь я повторяю их, ибо час настал и пророчество ваше исполняется. Священный холм окружен полчищами Бейзуотера, и я готов умереть.

Король лежал в своем кресле, словно обломок крушения.

– О боже, боже, боже, – бормотал он, – подумайте, подумайте! Дело моих рук! Оказывается, во всем виноват я! Итак, вы тот самый рыжий мальчишка, который ткнул меня своим мечом в жилет. Что я наделал! Господи, что я наделал! Я думал, что создал шутку, а создал чуть ли не эпос. Что делать! Неужели же моя шутка была недостаточно ясна, недостаточно понятна? Я пустил в ход весь свойственный мне тонкий юмор, чтобы позабавить вас, и вместо этого вызвал на ваших глазах слезы! Но к чему я распинаюсь! К чему я обращаюсь с вопросами к милому молодому человеку, окончательно и бесповоротно спятившему с ума? Какой в этом смысл? Какой смысл во всем, что мы делаем? О, господи, господи!

Внезапно он взял себя в руки и выпрямился.

– Вы не находите, что священный Ноттинг-Хилл – полная бессмыслица.

– Бессмыслица? – растерянно переспросил Вэйн. – Почему?

Король тупо уставился на него.

– Простите, – сказал он.

– Что такое Ноттинг-Хилл? – просто сказал Вэйн. – Ноттинг-Хилл – это самый обыкновенный пригорок, на котором люди строили дома, чтобы жить в них, на котором они рождались, любили друг друга, молились, женились и умирали. Почему же я должен находить его бессмыслицей?

Король улыбнулся.

– Да потому, мой Леонид, – начал он и вдруг, неизвестно почему, запнулся и почувствовал, что ему нечего сказать. В самом деле, почему Ноттинг-Хилл обязательно должен был быть бессмыслицей? Почему? Ему почудилось, что почва ускользает у него из-под ног. Он почувствовал то, что чувствуют все люди, когда основные их принципы рушатся от одного беспощадного вопроса. Так постоянно чувствовал себя Баркер, когда король спрашивал его: «Какое вам дело до политики?»

Мысли короля беспорядочно разбегались; он никак не мог собрать их.

– Да потому, что все это смешно, – неуверенно сказал он.

– Скажите, – промолвил Адам, внезапно обращая к нему гневное свое лицо, – как, по-вашему, распятие на кресте было серьезным делом или нет?

– Гм… гм… – начал Оберон. – Признаюсь, я всегда полагал, что в нем имелись и некоторые серьезные стороны…

– Вы ошибаетесь, – с невероятной страстностью перебил его Вэйн. – Распятие на кресте комично. Распятие на кресте забавно до последней степени. Распятие на кресте– смешная, непристойная вариация сажания на кол, выдуманная специально для любителей погоготать – для рабов и мещан, для зубных врачей и мелких лавочников, как сказали бы вы. Уличные мальчишки Древнего Рима в шутку малевали кресты – ведь это все равно, что виселица – на заборах, а теперь они сияют над кровлями всех храмов мира. Я видел их! Неужели же я отступлю?

Король молчал.

Адам продолжал говорить; его голос гулко разносился по залу.

– Этот смех, этот тиранический смех – не такая уж большая сила, как вы думаете. Петр был распят на кресте – распят вниз головой. Что может быть смешнее почтенного старого апостола, висящего вниз головой? Разве это не в духе вашего современного юмора? А какой из всего этого толк? Вниз ли головой, вверх ли головой – Петр остался для человечества Петром. И вниз головой висит он по сей день над Европой, и миллионы людей все еще живут и дышат его учением.

Король Оберон поднялся на ноги.

– В ваших словах что-то есть, – сказал он. – Вы, я вижу, кое о чем думали, молодой человек.

– Я только чувствовал, сир, – ответил правитель. – Как и все люди, я родился на клочке земли, который я полюбил, потому что играл на нем ребенком; я полюбил то место, где я влюблялся и беседовал с друзьями ночи напролет, ночи, когда ко мне сходили боги. Эти крошечные садики, в которых мы шептали любовные слова! Эти улицы, по которым мы несли наших мертвых! Отчего им быть пошлыми? Отчего им быть абсурдом? Отчего же это смешно – говорить, что в почтовом ящике есть поэзия, – когда еще год тому назад я не мог видеть красный почтовый ящик на фоне желтого вечера, чтобы не почувствовать себя во власти некоего дивного чувства, смутного, непостижимого, но более сильного, чем все радости и все печали? Я не вижу ничего смешного в словах «величие Ноттинг-Хилла» – Ноттинг-Хилла, где тысячи бессмертных душ трепещут страхом и надеждой.

Оберон несколько секунд молча смахивал с рукава пылинки. Лицо его было серьезно и сосредоточенно; его выражение не имело ничего общего с той совиной торжественностью, которая была излюбленной его маской.

– Все это чрезвычайно сложно, – сказал он наконец. – Все это чертовски сложно. Я понимаю все, что вы хотите сказать. Я согласен с вами во всем, кроме одного: верней сказать, я согласился бы с вами, будь я достаточно молод, чтобы быть пророком и поэтом. Я чувствую, что вы во всем правы, но только до тех пор, пока вы не произносите слова «Ноттинг-Хилл». Тогда мне начинает казаться, что старый Адам просыпается с громовым хохотом и в пух и прах разбивает нового Адама – Адама Вэйна.

В первый раз за все время правитель ничего не ответил; он стоял недвижно, уставившись в пол мечтательным взглядом. Надвигался вечер – в зале становилось все темнее.

– Я знаю, – сказал он вдруг странным, дремотным голосом. – В том, что вы говорите, тоже есть доля правды. Трудно не смеяться над будничными именами, только я говорю, что над ними не следует смеяться. Есть одно целебное средство, я уже думал о нем. Но такие мысли ужасны.

– Какие именно? – спросил Оберон.

Правитель Ноттинг-Хилла, казалось, впал в подобие транса: какое-то нездешнее пламя мерцало в его глазах.

– Есть магический жезл, я знаю его. Но только два-три человека умеют как следует обращаться с ним, и то редко. Это волшебный, грозный жезл; он сильнее того, кто держит его в руках. Порой он ужасен, порой он приносит горе взявшему его. Но то, к чему он прикоснется, навеки теряет частицу своей пошлости. То, к чему он прикоснется, загорается волшебным светом. Если я прикоснусь им – этим магическим жезлом – к трамвайным путям и переулкам Ноттинг-Хилла, люди навеки полюбят их и навеки будут бояться их.

– О чем вы говорите, черт вас побери? – крикнул король.

– Он превратил жалкие рощицы в райские кущи, а грязный хлев в собор, – продолжал безумец. – Отчего же не превратить ему фонарные столбы в сказочные греческие светильники, а омнибус – в расписной корабль? Его прикосновение совершенствует все и вся.

– Что это за жезл такой? – нетерпеливо крикнул король.

– Вот он, – сказал Вэйн, указывая на меч, пламенным лучом лежавший на полу.

– Меч? – крикнул король и одним прыжком укрылся под балдахин.

– Да! Да! – хрипло крикнул Вэйн. – То, к чему он прикоснется, никогда уже не будет вульгарным! То, к чему он прикоснется…

Король Оберон сделал жест ужаса.

– И ради этого вы хотите пролить кровь? – вырвалось у него. – Ради идиотской какой-то идеи…

– О короли, короли! – крикнул Адам, задыхаясь от презрения. – Какие вы гуманные, какие мягкосердечные, какие осмотрительные! Вы готовы вести войну из-за какой-нибудь границы, из-за какого-то ввоза и вывоза! Вы готовы проливать кровь ваших подданных ради любой побрякушки, любого каприза! А когда дело касается того, ради чего действительно стоит жить и умереть, – какими гуманными становитесь вы тогда! Я заявляю вам в полном сознании того, что я говорю: действительно необходимыми войнами были только войны религиозные. Действительно праведными войнами были только войны религиозные. Действительно гуманными войнами были только войны религиозные. Ибо те, что вели их, по крайней мере, сражались за идею, которая обещала счастье и вечную радость. Какой-нибудь крестоносец был, по крайней мере, уверен в том, что ислам ранит душу каждого человека, который попадается к нему в плен, будь то король или лудильщик. А я уверен в том, что Бэк и Баркер и прочие богатые коршуны ранят душу каждого и всякого, кого они встречают на своем пути, ранят каждый дюйм земли, по которой они ходят, каждый кирпич дома, в котором они живут. Неужели же именно вы отказываете мне в праве сражаться за Ноттинг-Хилл – вы, кого английское правительство так часто обвиняло в шутовстве? Если богов действительно не существует, как утверждают ваши друзья-богачи, если небеса над нами действительно темны и безответны, то за что же сражаться человеку, как не за тот клочок земли, где находился рай его детства, где над ним краткое мгновение сияло небо его первой любви? Если не священны храмы и речения святых, то что же тогда священно, как не священная наша юность?

Король беспокойно расхаживал взад и вперед по своему возвышению.

– Очень трудно присоединиться к такому безнадежному взгляду, – сказал он, кусая губы, – взять на себя такую ответственность…

В это мгновение дверь тронного зала распахнулась, и из смежной комнаты, подобно чириканью птицы, донесся высокий, гнусавый, но вполне корректный голос Баркера: