Текст книги "Собрание сочинений в четырех томах. Том 1"

Автор книги: Герман Гессе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 40 страниц)

Здесь тоже были верующие и приверженцы разных спасительных учений: буддисты, которые хотели обратить Европу в свою веру, толстовцы и другие. Мы выслушивали все это в узком кругу, но принимали такие учения только как ряд символов. Нас, отмеченных знаком, нисколько не беспокоило то, каким будет будущее. Для нас любая вера, любое учение были заранее обречены. Для себя мы видели одну обязанность, одну судьбу: каждый из нас должен был полностью стать самим собой, соответствуя семени, брошенному в него природой, и жить согласно своей высшей воле, дабы подготовиться к неизвестному будущему. Потому что все мы ясно ощущали, говорилось ли об этом вслух или нет, что близится крушение существующего мира, за которым грядет рождение нового. Демиан говорил иногда:

– Нельзя себе и вообразить того, что нам предстоит. Душа Европы – это зверь, который бесконечно долго был в оковах. Когда он окажется на свободе, то вряд ли его первые движения будут очень приятными. Но совершенно неважно, пойдет ли Европа прямыми или обходными путями, важно, что станет очевидной подлинная боль европейской души, которую так долго старались скрыть и заглушить. Тогда придет наш час, тогда мы понадобимся, но не как вожди или новые законодатели – до новых законов мы уже не доживем, – скорее, как вершители воли, как те, кто готов действовать и идти туда, куда зовет судьба. Все люди готовы сделать невероятное, если их идеалы окажутся под угрозой. Но никого нет вокруг, когда появляется новый идеал, новое, может быть, опасное, пугающее движение роста. Те немногие, кто тогда окажется на месте и будет помогать, это мы. Поэтому мы и отмечены так же, как был отмечен Каин, для того, чтобы возбуждать ненависть и страх, для того, чтобы вытолкнуть тогдашнее человечество из тесного мирка идиллии и отправить его в опасные дали. Все люди, которые подталкивали человечество к движению, все без исключения оказались только потому на высоте своей миссии, что были открыты для собственной судьбы. Это относится к Моисею и Будде, к Наполеону и Бисмарку. На какой волне поднимается каждый, с какого полюса им управляют, этого он не выбирает. Если бы Бисмарк смог понять социал-демократов и ориентироваться на них, он был бы умным человеком, но не человеком судьбы. Так было с Наполеоном, Цезарем, с Лойолом – со всеми! Всегда надо видеть себя в биологическом смысле и в процессе исторического развития! Когда перемены на земной поверхности выбросили водоплавающих на землю и повергли в воду обитателей суши, то это были открытые для судьбы экземпляры, способные совершить что-то новое и неслыханное, спасти свой вид с помощью новой, успешной адаптации. Были ли это те экземпляры, которые прежде выделялись из числа других своим консерватизмом и устойчивостью или, наоборот, являлись исключениями и революционерами, этого мы не знаем. Но они были готовы и потому смогли спасти свой вид для нового развития. Это мы знаем. Должны быть готовы и мы.

Фрау Ева часто присутствовала при таких разговорах, но сама подобных мыслей не высказывала. Для каждого из нас, говорящих, она была как эхо и слушатель; казалось, что все эти мысли пришли от нее и к ней возвращались. Сидеть с нею рядом, время от времени слышать ее голос, находиться в атмосфере духовной зрелости, которая окружала ее, было для меня счастьем.

Она сразу замечала, когда что-то во мне менялось, затуманивалось или обновлялось. Мне казалось, что мои ночные сны вдохновляются ею. Часто я их рассказывал, для нее все было естественно и понятно: какой бы странной ни казалась иная подробность, она все воспринимала без труда. Одно время сны мои как будто воспроизводили наши дневные разговоры. Мне снился мир в жестоком потрясении и я, или мы с Демианом, в напряженном ожидании своей судьбы. В потаенной судьбе определялись иногда черты фрау Евы, быть избранным ею или отвергнутым – вот что являлось судьбой.

Иногда она говорила с улыбкой:

– Это не полный сон, Синклер, самое лучшее вы забыли.

И, случалось, позднее я что-то вспоминал и удивлялся, как можно было забыть такое.

Иногда я мучился беспокойным желанием. Мне казалось, что я не смогу больше выдержать, – быть рядом с ней и не заключить в свои объятия. Это она тоже сразу замечала. Как-то раз, когда, пропустив несколько дней, я появился вновь взбаламученный, она отвела меня в сторону и сказала:

– Вы не должны предаваться желаниям, в которые сами не верите. Я знаю, чего вы хотите. Вы должны отказаться от этих желаний или ощутить их по-настоящему и до конца. Если однажды вы сумеете так попросить, чтобы отказ был совершенно исключен, тогда исполнение и наступит. А вы желаете, потом раскаиваетесь и к тому же опасаетесь. Это надо преодолеть. Я сейчас расскажу вам сказку.

И она рассказала о юноше, который влюбился в звезду. Он стоял на берегу моря, простирал руки к небу, молился звезде, ночью видел ее во сне и обращал к ней свои мысли. Но он знал, или думал, будто знает, что человек не может обнять звезду. Он был уверен, что это его судьба – без надежды и осуществления любить звезду, – и построил на этом целую поэму о жизни в отречении, о безмолвном и верном страдании, которое делает возвышенным и благородным. Все эти мечты он устремлял к звезде. Как-то он снова стоял ночью у моря на высокой скале и смотрел на звезду, сгорая от любви. И в минуту великой тоски он прыгнул, бросился в пустоту навстречу звезде. В самый момент прыжка он успел еще подумать: но ведь это невозможно. И вот уже лежал на берегу, разбившись. Он не умел любить. Если бы в момент прыжка он собрал свои душевные силы и поверил в осуществление, он полетел бы вверх и соединился со звездой.

– Любовь не должна просить, – сказала она, – и не должна требовать. Любовь должна быть сильной и уверенной в себе. Тогда не ее ведут, а ведет она, Синклер. Вашу любовь веду я. Когда она поведет меня, я приду. Я не хочу дарить подарков, я хочу, чтобы меня завоевали.

В другой раз она рассказала мне еще одну сказку – о юноше, который страдал от безответной любви. Он целиком ушел в себя и думал, что сгорит от любви. Мир погас для него, он не видел голубого неба и зеленого леса, не слышал шума ручья и звуков арфы, все погрузилось во тьму. Он сам стал жалким и нищим. Но любовь его росла, он скорее готов был умереть и пропасть, чем отказаться от прекрасной женщины, которую любил. Он чувствовал, что любовь сожгла в нем все остальное, стала могучей и тянула за собой; прекрасной женщине пришлось ей подчиниться, и она пришла, а он распростер руки, чтобы заключить ее в свои объятия. И вот, стоя перед ним, она вдруг преобразилась, и он увидел с ужасом, что привлек к себе весь мир, которым пренебрегал. Мир был перед ним и готов был ему подчиниться: небо, лес, ручей – все шло ему навстречу в новых, ярких, свежих и великолепных красках, все это ему принадлежало, говорило на его языке. И вместо обладания одной-единственной женщиной он заключил в свое сердце весь мир, каждая звезда на небесах сияла для него, зажигая искру радости в его душе. В любви он нашел самого себя. А чаще всего в любви себя теряют.

Моя любовь к фрау Еве казалась мне единственным содержанием жизни. Но каждый день она выглядела по-иному. Иногда я был почти уверен, что то, к чему я стремлюсь всем своим существом, это вовсе не она, а символическое воплощение моего собственного внутреннего мира, который лишь должен мне помочь еще глубже вникнуть в себя самого. Часто я слышал от нее слова, которые звучали так, будто были моими собственными подсознательными ответами на жгучие вопросы, мучившие меня. В другие дни я сгорал от вожделения, сидя рядом с ней, и целовал предметы, которых касалась ее рука. И постепенно чувственная и духовная любовь, действительность и символ слились воедино.

Тогда я мог уже дома, у себя в комнате, думать о ней спокойно и проникновенно. Мне казалось при этом, что руку ее я держу в своей руке и губы ее слились с моими. Или я был у нее, смотрел ей в лицо, слышал ее голос и не мог понять, правда ли все это или только сон. Я начал сознавать, что любовь может быть дана надолго или навсегда. Если, прочитав книгу, я узнавал нечто новое, у меня было такое же чувство, как если бы меня поцеловала фрау Ева. Она гладила меня по голове, и вся ее теплая ароматная зрелость улыбалась мне, а у меня возникало такое же ощущение, как тогда, когда мне самому случалось достигнуть какого-то внутреннего прогресса. Все, что было важно для меня и становилось моей судьбой, принимало облик фрау Евы. Каждая моя мысль сливалась с ней, и она возникала в каждой мысли.

Я со страхом думал о рождественских праздниках, потому что две недели, которые мне предстояло провести у родителей вдали от фрау Евы, представлялись мне сплошной мукой. Но никакой муки не оказалось, наоборот, это было прекрасно – жить дома и думать о ней. Вернувшись назад в X., я еще два дня оставался дома, чтобы насладиться ощущением уверенности и независимости от ее чувственного присутствия. К тому же я видел сны, в которых мое соединение с ней происходило каким-то аллегорическим образом. Она являлась морем, куда я впадал потоком. Она была звездой, и я был также звездой, которая к ней устремлялась; мы встречались, ощущали притяжение друг к другу, оставались рядом для того, чтобы в блаженстве вечно вращаться в соседних сферах.

Этот сон я рассказал, когда опять пришел к ней в дом.

– Прекрасный сон, – тихо сказала она, – превратите его в действительность.

Один день этой ранней весны я никогда не забуду. Я вошел в холл, окно было открыто, сильный поток воздуха гнал в комнаты тяжелый запах гиацинтов. Кругом никого, и я поднялся наверх в кабинет Макса Демиана. Я тихонько постучал и, как обычно, вошел, не дожидаясь приглашения. В комнате было темно, все шторы опущены. Дверь в небольшое соседнее помещение, где Макс оборудовал для себя химическую лабораторию, оставалась открытой. Оттуда бил яркий белый свет весеннего солнца, просвечивающего сквозь облака. Думая, что я один, я отодвинул занавеску и тут увидел, что на табуретке у окна сидит Макс Демиан, согнувшийся и совершенно не похожий на себя. Меня, как молния, пронзила мысль, что когда-то я уже видел такое! Локти безжизненно опущены, ладони лежат на коленях, голова слегка наклонилась вперед, глаза широко раскрыты, но как будто не видят; в этом мертвом взгляде, в неподвижном зрачке сверкает лишь маленький яркий световой блик, как отражение в стекле. Бледное лицо погружено в себя и лишено всякого выражения, кроме невероятной застылости, как древняя маска зверя на портале храма. Казалось, что он не дышит.

Воспоминание поразило меня: таким я уже однажды видел его, когда был совсем маленьким мальчиком. Глаза точно так же смотрели в себя, так же лежали рядом безжизненные руки, муха ползла по его лицу. Тогда – с тех пор прошло уже, должно быть, больше шести лет – он выглядел молодым или безвозрастным, ни морщинки на лице; сегодня все было точно так же.

Охваченный страхом, я вышел из комнаты и спустился по лестнице. В холле я увидел фрау Еву. Она была бледна и казалась усталой. Я этого в ней не знал. Вдруг за окном пробежала тень. Яркое солнце исчезло.

– Я был у Макса, – быстро зашептал я. – Что-нибудь случилось? Он спит или погрузился в себя, не знаю. Я однажды уже видел его таким.

– Но вы ведь не стали его будить? – спросила она поспешно.

– Нет. Он не заметил меня. И я сразу ушел. Фрау Ева, скажите мне, что с ним?

Она потерла лоб тыльной стороной руки.

– Не беспокойтесь, Синклер, с ним ничего не случится. Он просто ушел на время, но это не продлится долго.

Она встала и вышла в сад, хотя как раз в этот момент начался дождь. Я почувствовал, что не должен идти за ней, и стал прохаживаться по холлу взад и вперед, вдыхал дурманящий запах гиацинтов, смотрел на свою птицу, висевшую над дверью, и напряженно вбирал в себя странную тень, которой в это утро был покрыт весь дом. Что это было? Что произошло?

Вскоре фрау Ева вернулась. Капли дождя сверкали на ее темных волосах. Она села в кресло. Вокруг нее распространилась усталость. Я подошел, наклонился над ней и поцеловал капли дождя в волосах. Взгляд ее был чист и светел, но капли в волосах имели вкус слез.

– Посмотреть, как он? – спросил я шепотом.

Она слабо улыбнулась.

– Не будьте ребенком, Синклер! – громко сказала она, как будто хотела стряхнуть с себя оцепенение. – Пока идите, потом вернетесь, если захотите. Я не могу сейчас разговаривать с вами.

Я вышел из дома, пробежал по улицам города и стал подниматься в горы, в лицо мне хлестал мелкий косой дождь, низко над землей, как будто под тяжестью страха, плыли облака. Внизу ни ветерка, а наверху, казалось, начиналась буря, временами сквозь стальную пелену серых туч прорывались резкие блики бледного солнца.

Но вот по небу пронеслось рыхлое желтое облако, оно столкнулось с серой стеной – и в мгновение ока из синего и желтого ветер вылепил портрет гигантской птицы, которая вырвалась из темного хаоса и, мощно взмахивая крыльями, исчезла в небесах Тут началась гроза: дождь, смешанный с градом, обрушился на землю. Вдруг над истерзанным ландшафтом раздался страшный душераздирающий удар грома, сразу затем снова пробился луч солнца, и на ближних горах, над бурым лесом, вяло и нереально засветился бледный снег.

Когда я возвратился спустя несколько часов, мокрый и продрогший, Демиан сам открыл мне дверь.

Он взял меня с собой наверх, в лаборатории горела газовая горелка, кругом лежала бумага. Видимо, он работал.

– Садись, – пригласил он меня. – Ты, наверное, устал. Погода ужасная, а ты, как видно, совершил основательную прогулку. Сейчас будет чай.

– Сегодня что-то происходит, – начал я осторожно, – дело не может быть только в грозе.

Он посмотрел на меня испытующе:

– Ты что-нибудь видел?

– Да. Я в облаках ясно видел картину. Всего одно мгновенье.

– Какую картину?

– Это была птица.

– Ястреб? Это был он? Птица из твоего сна?

– Да, это был мой ястреб. Желтый, гигантский, он улетел в темно-синее небо.

Демиан глубоко вздохнул.

Постучали. Старая служанка принесла чай.

– Прошу, Синклер, пей. Я думаю, что птицу ты увидел не случайно.

– Конечно, а разве вообще можно увидеть такое случайно?

– Да, наверное, это что-то означает. Ты знаешь – что?

– Нет, но я чувствую, что наступит какое-то потрясение, шаг навстречу судьбе. Думаю, это касается всех нас.

Демиан энергично ходил взад-вперед.

– Шаг навстречу судьбе! – громко воскликнул он. – Сегодня ночью мне это приснилось, у матери тоже было такое предчувствие, она только что говорила об этом. Мне приснилось, будто я поднимаюсь по лестнице, приставленной к дереву или башне. Поднявшись, я вижу, что страна – большая равнина с городами и деревнями – объята пожаром. Пока я не все могу рассказать, мне еще не все понятно.

– Этот сон касается тебя?

– Меня? Конечно. Люди не видят во сне того, что их не касается. Но ко мне относится здесь не все, ты прав. Я очень точно различаю сны – те, которые порождены движениями моей души, и те, которые говорят о судьбе человечества. Такие сны у меня бывали редко, и ни разу не случалось, чтобы я увидел во сне пророчество, которое сбылось. Истолкования их очень неопределенны. Но я знаю одно: тут было что-то, что касалось не только меня. Сон был как-то связан с другими, более ранними, он как бы их продолжал. Те сны, Синклер, в которых мне являются предчувствия. Я тебе о них рассказывал. То, что наш мир прогнил до основания, мы и так знаем. Это еще не причина для того, чтобы предсказывать его крушение или что-нибудь в этом роде. Но вот уже много лет у меня бывают такие сны, из которых я заключаю, или просто чувствую, – как тебе больше понравится, – что гибель старого мира неуклонно надвигается. Сначала это были слабые отдаленные ощущения, но постепенно они становились все сильнее и ярче. Пока все это еще довольно неопределенно: грядет нечто большое и страшное, и меня оно также касается. Синклер, нам предстоит пережить то, о чем мы иногда говорили! Предстоит обновление мира. В воздухе запах смерти. Новое не приходит без смерти. Это страшнее, чем я думал.

Я с ужасом смотрел на него.

– Не можешь ли ты рассказать мне, чем окончился сон? – спросил я робко.

Он покачал головой:

– Нет!

Открылась дверь, вошла фрау Ева.

– Ах, вот вы где! Дети, у вас как будто печальный вид.

Она выглядела отдохнувшей и свежей. Демиан улыбнулся ей. Она подошла к нам, как к двум напуганным малышам.

– Нет, мы не расстроены, мама. Мы просто пытались разгадать этот новый знак. Но, в общем, это неважно. То, что должно наступить, вдруг окажется здесь, и тогда мы узнаем все, что надлежит нам знать.

У меня было тяжело на душе, и, когда я, попрощавшись, шел через холл, запах гиацинтов показался мне слабым и затхлым, как будто бы с могилы.

Глава восьмая
НАЧАЛО КОНЦА

Я добился того, чтобы и на летний семестр мне разрешили остаться в X. Теперь мы почти все время проводили не в доме, а в саду у реки. Японец, который, между прочим, действительно проиграл поединок по боксу, уехал из города, не было уже и толстовца. Демиан завел себе лошадь и каждый день ездил верхом. Я часто оставался вдвоем с его матерью. Иногда меня удивляло, как мирно идет моя жизнь. Я привык жить в одиночестве, быть многого лишенным в мучительной борьбе со своими страданиями, и эти месяцы в X. представлялись мне каким-то сказочным островом, на котором мне было позволено существовать беззаботно одними только приятными мыслями и делами. Я чувствовал, что это предвещает некую новую, более высокую общность, и о ней мы думали. Но постепенно посреди этого счастья мною овладевала глубокая печаль, потому что я знал – это не может продолжаться долго. Мне было не дано дышать радостью в полную силу, я был рожден на муки и страдания. Я знал, что однажды мне придется проснуться и вместо этих прекрасных, любимых образов я вновь увижу себя одиноким, совершенно одиноким в холодном мире посторонних, где меня ждет только равнодушие людей или борьба без всякого покоя и сострадания. В такие минуты я с удвоенной нежностью стремился оказаться как можно ближе к фрау Еве, счастливый тем, что моя судьба все еще сохраняет этот прекрасный тихий облик.

Летние месяцы прошли легко и быстро, семестр уже подходил к концу. Разлука приближалась, я не должен был об этом думать, да и не делал этого, а просто проводил прекрасные дни в блаженстве, как бабочка на медвяном цветке. Это было мое счастливое время, первое исполнение моей судьбы, в первый раз меня приняли в союз – а что будет дальше? Опять борьба, тоска и одиночество.

В один из этих дней предчувствие грядущего с такой силой охватило меня, что любовь к фрау Еве вспыхнула вдруг и пронзила меня жгучей болью. Господи! Ведь скоро я уже не буду видеть ее, слышать звук ее энергичных шагов в доме, находить цветы у себя на столе. А чего я достиг? Я мечтал и наслаждался ее присутствием, вместо того чтобы бороться за нее, завоевывать ее, навсегда заключить ее в свои объятия. Я вспомнил все, что она рассказывала мне о настоящей любви, множество тонких предостерегающих словечек, множество маленьких приманок, обещаний, может быть. И что я сделал со всем этим? Ничего!

Я встал посреди комнаты, отогнал от себя все остальные мысли и стал думать о фрау Еве. Я попытался сосредоточить все силы души, чтобы заставить ее почувствовать мою любовь и привлечь ее к себе. Она должна была прийти и устремиться в мои объятия, чтобы я смог погрузиться ненасытным поцелуем в ее любящие губы.

Я стоял в таком напряжении, что в конце концов похолодел с головы до ног и ощутил исходящую от меня энергию. На несколько мгновений во мне сконцентрировалось нечто светлое и прохладное, на секунду мне представилось, будто в сердце рождается кристалл. Я знал, что это и есть мое «Я». Я почувствовал холод в груди.

Придя в себя после этого страшного напряжения, я понял – что-то должно случиться. Я был крайне измучен, но готов к тому, что вот-вот в комнату войдет Ева, исполненная ожидания и страсти. На улице раздался цокот копыт, он прозвучал резко и жестко, приблизился и смолк. Я подбежал к окну. С лошади сошел Демиан. Я бросился вниз.

– Что случилось, Демиан? Надеюсь, твоя мать здорова?

Он не слушал меня. Он был бледен, капли пота струились со лба по щекам. Он привязал к ограде поводья разгоряченной лошади, взял меня под руку, и мы пошли вдоль улицы.

– Ты уже знаешь?

Я ничего не знал.

Демиан повернулся ко мне и пожал мне руку, взгляд его был странно потемневшим, полным сострадания.

– Да, друг мой. Началось! Ты ведь знал о напряженных отношениях с Россией…

– Что, война? Я не верил, что это может случиться!

Он говорил тихо, хотя вокруг не было ни души.

– Еще нет сообщений. Но будет война. Можешь не сомневаться. Я не хотел тогда больше говорить с тобой об этом. Но трижды мне являлись новые знаки. Итак, это не будет крушение мира, землетрясение, революция. Это будет война. Ты увидишь, какой это будет удар. Многие почувствуют себя счастливыми. Уже сейчас каждый радуется, что наконец-то начинается. До такой степени им надоела эта жизнь. Но ты увидишь, Синклер, это только начало. Возможно, это будет большая, очень большая война. Но и это только начало. Постепенно появится новое. И для тех, кто тесно связан со старым, это новое будет ужасным. Что ты намерен делать?

Я был ошеломлен. Все казалось мне чужим и неправдоподобным.

– Я не знаю, а ты?

Он пожал плечами:

– Как только начнется мобилизация, пойду в армию. Я ведь лейтенант.

– Ты? А я и не подозревал.

– Да, это была одна из моих попыток адаптации. Ты ведь знаешь, я никогда не любил бросаться в глаза и поэтому стремился сделать даже больше, чем требовалось, чтобы особенно не выделяться. Думаю, уже через дней восемь окажусь на фронте.

– Господи Боже!

– Да, мой милый! Не становись сентиментальным. Мне, в общем, будет не очень-то приятно приказывать стрелять по живым людям, но суть не в этом. Ведь каждый из нас попадет теперь в большое колесо. И ты тоже. Тебя наверняка мобилизуют.

– А твоя мать, Демиан?

Только сейчас я вспомнил о том, что происходило четверть часа назад. Как изменился мир! Я собрал тогда все силы, заклиная пленительный образ, и вот судьба вдруг повернулась ко мне со страшной, угрожающей гримасой.

– Моя мать? Ах, о ней не надо беспокоиться. Она в безопасности. В безопасности более, чем кто-либо другой на свете в наши дни. Ты так сильно ее любишь?

– Ты знал об этом, Демиан?

Он рассмеялся легко, как будто что-то сбросил с себя.

– Ах ты, малыш! Конечно, знал. Никто не зовет мою мать фрау Ева, если не любит ее. Кстати, что это было? Ты сегодня звал ее или меня? Не так ли?

– Да, звал. Я звал фрау Еву.

– Она почувствовала это и вдруг стала говорить, что я должен ехать к тебе. Я как раз рассказал ей новости про Россию.

Мы повернули назад и больше почти не говорили. Он отвязал лошадь и ускакал.

Только оказавшись наверху, в своей комнате, я почувствовал, как я устал от того, что мне сообщил Демиан, и еще больше от напряжения, испытанного до его прихода. Значит, фрау Ева слышала меня, сила моего чувства дошла до нее. И она пришла бы, если бы не… Как странно было все это. И как прекрасно, в общем. Теперь будет война. Теперь должно было начаться то, о чем мы говорили так много и так часто. А Демиан столько знал об этом. Как странно было думать о том, что поток жизни как будто шел где-то мимо нас, и теперь оказалось, что он идет прямо через наши сердца. Странные судьбы и приключения зовут нас, вот-вот наступит момент, когда мир будет нуждаться в нас и будет полностью меняться. Демиан прав: сентиментальность здесь не уместна. Странно только, что такую личную проблему, как «судьба», я должен был теперь переживать вместе со всем миром. И хорошо!

Я был готов. Впрочем, когда я шел по городу, в каждом уголке царило возбуждение. Повсюду слышалось слово «война»!

Я пришел в дом фрау Евы, мы поужинали в беседке в саду. Я был единственным гостем. О войне не говорили ни слова. Лишь потом, когда я уже собрался уходить, фрау Ева сказала:

– Милый Синклер! Вы звали меня сегодня. Вы знаете, почему я не пришла сама. Но не забудьте: вам теперь известен зов. И если когда-нибудь вам нужен будет кто-то, кто несет на себе знак, вы должны снова позвать!

Она поднялась и пошла по темному саду впереди меня. Статная и величественная, она шла среди молчаливых деревьев, бесчисленные звезды мягко светились над ее головой.

Я приближаюсь к концу. Все шло, как и должно было идти. Вскоре началась война, и Демиан, странным образом незнакомый в униформе и серебристо-серой шинели, покинул нас. Я проводил его мать домой. А вскоре и я попрощался с ней. Она поцеловала меня в губы и на мгновение прижала к себе, твердо глядя мне в глаза горящим взором.

Люди как будто стали братьями, все помыслы были только о чести и об отечестве. Но это была судьба. На мгновение они посмотрели ей прямо в лицо. Молодые мужчины приходили из казарм, чтобы сесть в поезд, и на многих лицах я видел знак – не тот, что у нас, но тем не менее прекрасный и достойный знак жизни и смерти. Меня обнимали люди, которых я никогда не видел раньше. И мне это было приятно, и я тоже их обнимал. Царило какое-то опьянение: священное опьянение, наступавшее тогда, когда случалось взглянуть в беспощадные глаза судьбы.

Была уже почти зима, когда я отправился на фронт.

Сначала я был разочарован, хотя испытал потрясение, оказавшись в огне, перестрелок. Раньше я часто размышлял о том, почему человек так редко способен жить во имя идеала. Теперь я увидел, что умереть за идеал могут многие или даже все. Но это не должен быть личный, свободно выбранный идеал, а только общезначимый, традиционный.

Со временем я понял, что недооценивал людей. Хотя служба и общая опасность делают их очень похожими, однако я видел, как многие живущие и умирающие красиво и очень близко подходили к своей судьбе. У многих, очень многих не только в атаке, но и во всякое время я видел тот твердый, устремленный вдаль, как бы слегка одержимый взгляд, ничего не знающий о целях, весь отдающийся во власть чего-то страшного. Что бы ни думали, во что бы ни верили эти люди, они были готовы, они были пригодны, из них можно было строить будущее. И с каким бы упорством ни цеплялся мир за войну, героизм, честь и прочие отжившие идеалы, как бы далеко ни отходил уже и вовсе неправдоподобно звучащий голос кажущейся человечности – все это оставалось только поверхностью, точно так же как вопрос о политических, внешних целях войны оставался поверхностью. В действительности возникало нечто новое, некая новая человечность. Я видел многих, некоторые умирали у меня на глазах; инстинктом они доходили до понимания того, что ненависть, ярость, уничтожение, убийство совсем не связаны с объектом. Объекты, так же как и цели, были совершенно случайными. Исходные чувства, даже самые сильные, вовсе не относились к врагу. Стимулы для кровавой работы шли изнутри, из глубины разорванной души, которая стремилась бушевать, уничтожать, убивать и наконец умирать, чтобы затем родиться снова. Гигантская птица билась, чтобы выломиться из яйца, а яйцо – это мир, и он должен быть разрушен.

Я стоял на посту перед хутором, который мы недавно заняли, была предвесенняя ночь. Слабый ветер дул капризными порывами. По высокому небу Фландрии плыли полчища облаков. Где-то на горизонте угадывалась луна. Весь этот день я был в тревоге, какая-то забота угнетала меня. Теперь, в темноте, на посту, я с удовольствием вспоминал образы моей прежней жизни, фрау Еву, Демиана. Я стоял, прислонившись к тополю, и смотрел в беспокойное небо, где таинственно вздрагивали светлые пятна, переходившие потом в целую череду картин, которая все увеличивалась и увеличивалась. По тому, что пульс мой становился редким, кожа совершенно нечувствительной к ветру и дождю, а внутреннее напряжение все ярче, я почувствовал приближение моего учителя.

В облаках я видел огромный город, из которого устремлялись миллионы людей, растекаясь, растворяясь в беспредельных ландшафтах. Среди них явилась богиня, величественная, словно горная вершина: в ее волосах сверкали звезды, она была похожа на фрау Еву. Толпы людей влились в нее, как в пещеру, и пропали из виду. Богиня склонилась, почти приникла к земле. Знак на ее лбу ярко сиял. Казалось, она во власти сна. Она закрыла глаза. Ее лучезарный лик исказился от боли. Вдруг она громко вскрикнула, со лба ее посыпались звезды, тысячи ярких звезд плыли великолепной сверкающей дугой, образуя полукруг на черном небе. Одна звезда со свистом понеслась ко мне. Казалось, она меня искала. Но вдруг она взорвалась множеством искр: что-то меня подхватило, подбросило и вновь швырнуло на землю, мир с грохотом обрушился. Меня нашли возле тополя, засыпанного землей, с многочисленными ранами.

Я лежал в подвале, надо мной слышались разрывы снарядов. Я лежал в грузовике, который трясся по пустым полям. Я почти все время спал или был без сознания. Но чем крепче я спал, тем сильнее ощущал, что меня что-то влекло и я повинуюсь какой-то всевластной силе. Я лежал в конюшне на сене, было темно, и кто-то наступил мне на руку. Но душой я стремился прочь, меня еще сильнее тянуло отсюда. И опять я лежал на грузовике, а потом на носилках, а тяга становилась все сильнее, как будто кто-то настоятельно звал меня куда-то, и я уже ничего не чувствовал, кроме желания наконец туда попасть.

И вот я у цели. Ночь. Я в полном сознании, еще только что я ощущал эту тягу и напряжение. А теперь, лежа укутанный в зале на полу, я почувствовал наконец, что нахожусь там, куда меня звали. Я оглянулся. Рядом с моим матрацем очень близко лежал другой. Человек наклонился и внимательно смотрел на меня. На лбу у него я увидел знак. Это был Макс Демиан.

Я не мог говорить. Он тоже не мог или не хотел. Только смотрел на меня. На его лицо падал свет настенного фонаря. Он улыбался мне.

Он смотрел на меня бесконечно долго, смотрел в глаза. Потом медленно приблизил лицо так, что мы почти соприкасались.

– Синклер! – сказал он шепотом.

Я пошевелил ресницами.

Он продолжал улыбаться как бы сочувственно:

– Малыш!

Его губы были совсем рядом с моими. Он спросил еле слышно:

– Ты еще не забыл Франца Кромера?

Я вновь пошевелил ресницами и даже улыбнулся.

– Слушай, мой милый Синклер! Мне придется уйти. Когда-нибудь я снова могу тебе понадобиться, чтобы побороть какого-нибудь Кромера или еще для чего-то. Если ты позовешь меня, то я не появлюсь так просто – на лошади или по железной дороге. Но вслушайся в себя и поймешь, что я в тебе, в тебе самом. Тебе ясно? И вот еще что: фрау Ева просила меня, если тебе придется плохо, передать тебе поцелуй, который я получил от нее, уезжая. Закрой глаза, Синклер!