Текст книги "Семизвездное небо"
Автор книги: Герай Фазли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)
– Ты, наверное, имеешь в виду памятник Эльдару Абасову, Айхан амиоглу...
– Его памятник в камне, – сразу же оборвал его Айхан. – А вы мечтаете о другом, находящемся в постоянном движении.
Рамзи подмигнул Раджабли: мол, этот человек немного не в себе, не стоит обращать внимание. Ризван Раджабли действительно не обратил никакого внимания на слова председателя; его будто приворожил свет лучившихся глаз, которые, словно рапира, парировали словесные удары противника. Слова Айхана, его взгляд были так остры, что ему невольно вспомнился лагерь смерти, где он видел людей, единственным оружием которых были глаза.
Подхватив художника под руку, Рамзи повел его по тропинке мимо артезианской скважины к растущей на склоне одинокой липе.
– Наш парк мы хотим заложить здесь. Вон там, немного правее Гылынджгая, на том плоском холме возвысится памятник Эльдару Абасову. Мне кажется, что это очень подходящее место. Он будет виден с любой точки села.
Раджабли не слушал председателя, он смотрел вслед садовнику, который, хромая, спускался вниз. Изредка его фигура мелькала между деревьями. Наконец он совсем исчез из виду, но Раджабли не покидало ощущение, что его взгляд, бездонный как купол небесный, все еще присутствует здесь как нечто материальное.
На другой день, возвращаясь с работы, Айхан у родника Шахназ столкнулся с маленьким Эльдаром. Тот, укрывшись под зеленым зонтом ивы, будто поджидал его.
– Добрый вечер, дядя Айхан. – Эльдар радостно выбежал ему навстречу. Как хорошо, что я вас встретил!
Увидев необычайный блеск в горящих глазах ребенка, Айхан забеспокоился.
– Что случилось, сынок? – спросил он как можно спокойнее. – Почему ты здесь? Пойдем домой.
– Я вас ждал. Знал, что вы сейчас придете с работы...
– Меня ждал? Что-нибудь случилось?
Они поднялись на веранду. Эльдар торопливо раскрыл портфель, вынул оттуда фотографию величиной с ученическую тетрадь, протянул Айхану:
– Вы видели эту картину?
Айхан безмолвно взял в руки снимок. Рассмотрел, стараясь не выдать волнения. В ушах у него снова возник гул – гул самолета, гул моря, и еще стон – стон сотен пленных.
Потом и этот гул, и этот стон куда-то исчезли. В ушах зазвенели сыплющиеся как град бессмысленные вопросы на грубом немецком диалекте: "Где? Когда? Кто?" Глазам представились раскаленные на огне длинные прутья. На конце каждого была прикреплена железная звезда. Она пылала, как изогнутая подкова, вытянутая дядей Ашрафом из кузнечного горна. Эта звезда с шипением вонзалась в его тело, будто на раскаленную сковородку бросили ложку масла. Свет померк.
Это была фотокопия картины Ризвана Раджабли "Небо в черных звездах". Он все понял: с подозрениями, охватившими его при виде картины "Шаг к вечности", было покончено. Да, этот художник тоже был там, в плену, в одном из фашистских лагерей смерти близ Бухенвальда. Хоть вчера в Гаяалты ни в глазах, ни в волнистых серебристых волосах Раджабли он не обнаружил никаких следов тех дней, на этих двух картинах был сам лагерь смерти, на него пахнуло его черным холодным дыханием.
Маленький Эльдар, видя, как внимательно разглядывает фотографию дядя Айхан, с детской непосредственностью поинтересовался:
–Дядя Айхан, может, вы знаете этого человека?
– Нет, сынок... "Небо в черных звездах"? Художник, наверно, хотел сказать...
– А как зовут этого человека, тоже не знаете? – продолжал допрашивать его Эльдар.
– Нет, сынок, не знаю...
– А я знаю. И если скажу – у вас волосы встанут дыбом.
– Правда? – взволнованно посмотрел на него Айхан.
– Правда, дядя Айхан. Вчера Ризван Раджабли рассказывал об этом человеке, да так, что у меня самого волосы встали дыбом.
– Что же такое говорил дядя Ризван?
– Говорил, что этот человек самый настоящий герой. Как в сказках... Каждый день фашисты у него на груди выжигали по одной звезде, но он молчал.
– А дядя Ризван не сказал, как его звали?
– Нет, его имени он не знает, он видел его, но не знает, как его зовут. А я знаю его имя.
– Ты? Откуда?
– Я про себя подумал и решил: это Эльдар.
– Какой Эльдар? Абасов?
– Да. Это он. Я так думаю: когда его самолет загорелся, Эльдар выбросился с парашютом. Упал в Азовское море, а потом выплыл на берег и попал в руки фашистов.
– От кого ты это все слышал? – Айхан понимал, что Эльдар ничего ни от кого не слышал, это просто его домысел.
– Ни от кого. Я сам подумал и нашел... Дядя Айхан, я правду говорю, это – Эльдар Абасов.
С плеч Айхана свалился тяжкий груз подозрений, но теперь его захлестнула волна радости. "Это – Эльдар Абасов!" Его маленький тезка проник в самую сокровенную суть истины. Открытие таких истин может принадлежать только ребенку, причем без всяких на то оснований. И это не случайная догадка, не просто плод детского воображения, это – чудо, чудо детского сердца, чудо, не имеющее себе равных. Ему хотелось прижать Эльдара к груди и закричать; "Ты прав, сынок, это действительно Эльдар Абасов!" – сотрясти этим криком горы, собрать вокруг себя весь мир, всех людей, затем, разорвав рубашку, застыть памятником. Но судьба лишила его и этого счастья. У него и на это не было права.
– А потом фашисты отправили его в лагерь, где был и дядя Ризван, продолжал Эльдар. – Раскаленными щипцами со звездой на конце фашисты ставили ему клеймо на грудь. Это клеймо было в виде звезды. Дядя Ризван все это нарисовал на своей картине. А теперь он приехал в село, чтобы закончить свою работу.
– Закончить? – со скрытым любопытством спросил Айхан. – Ведь картина уже написана...
– Не знаю... так сказал дядя Ризван. И еще он сказал, что должен нарисовать портрет Эльдара Абасова. – Увидев, что дядя Айхан молчит, как-то особенно ласково добавил: – Я его попросил, чтобы он и ваш портрет нарисовал, дядя Айхан.
Но маленький Эльдар почувствовал, что и после этих последних слов у дяди Айхана настроение не улучшилось, он его будто не слышал. Ну почему дядя Айхан такой? Как только при нем называют имя Эльдара Абасова, он тотчас умолкает, даже перестает улыбаться.
Он забрал у Айхана фотографию и снова положил в портфель. Но через некоторое время снова обратился к Айхану:
– Дядя Айхан, можно мне еще у вас спросить?
– Конечно.
– Наш председатель говорит, будто вы – враг Эльдара Абасова. Разве это правда?
При этих словах Айхан ощутил в своем и без того охваченном смятением сердце нестерпимую боль. Какая подлость! Рамзи хочет лишить его расположения и этого невинного существа. Но сейчас важнее всего – умно ответить. В этом тонком вопросе надо постараться быть тоньше, чем сам ребенок. Ты только посмотри, как дорого обходится завоевание его доверия, как легко его спугнуть!
– Я тоже слышал, что говорил председатель, сынок, – начал он медленно. – Думаю, что он не прав. Кроме того, я знаю, что, даже если все в это поверят, ты не поверишь. Правильно ли я говорю?
– Разве можно в такое поверить?
– Вот спасибо, я так и думал.
– Но почему вы все-таки не хотите, чтобы поставили новый памятник Эльдару Абасову?
– А потому, что в этом нет никакой необходимости. Ведь человек, совершающий героический поступок, вовсе об этом и не думает, он просто выполняет свой долг, то, что ему велит его совесть, его честь. Ведь тот, кто становится на путь бессмертия, вовсе не думает о том, что он бессмертен, как и тот, кто совершает геройский поступок. Именно потому он и становится бессмертным, что он бескорыстен в своем поступке. Вопрос о славе – он очень сложен. И бессмысленная погоня за славой многих погубила. Хочешь, я расскажу тебе одну легенду.
– Расскажите, дядя Айхан, я так люблю ваши легенды...
– В некотором царстве, в некотором государстве, – медленно начал Айхан, – в одной далекой прекрасной стране, которая только что освободилась от власти чужеземных захватчиков, решили, что этой стране надо иметь собственный государственный гимн. Те, что стояли во главе страны, собрались вместе, решили объявить конкурс. То произведение, которое окажется лучшим, будет объявлено гимном. Так и договорились. Через некоторое время на конкурс было подано много произведений. Выбрали лучшее. Решили, что оно и будет гимном страны. Потом объявили на всю страну, что в такой-то день на такой-то площади будет вручена награда тому композитору, кто написал этот гимн.
И вот в назначенное время все собрались на украшенной цветами площади. Торжественно достали конверт, где должно было значиться имя композитора. Объявили: "Сейчас будут провозглашены имя и фамилия композитора, написавшего гимн, чтобы все могли его узнать. А потом этому композитору будет вручена награда". Поднялись на трибуну, вскрыли конверт. И прочитали: "Если мое произведение будет одобрено и принесет пользу моему народу, я буду считать, что я выполнил свой долг. Это и будет для меня самой большой наградой". И все. Ни подписи. Ни имени, ни фамилии.
Айхан умолк.
– А кто же был этот композитор? И вы не знаете, как его звали?
– Нет, сынок, не знаю. Имя автора осталось неизвестным. Но и по сей день люди слушают эту прекрасную музыку. И они понимают душу человека, написавшего ее. Но не знают его имени. Ну и что же с того, человек все равно остался бессмертным – он выразил себя в своей музыке.
– Интересно, очень интересно, – вздохнул Эльдар; глаза его сияли.
"Но как бы я хотел рассказать тебе об одном летчике, который любил небо и землю, раскинувшуюся внизу, и ненавидел врагов, которые хотели эту землю залить кровью. Это был хороший летчик. Он чувствовал радость, когда держал в руках штурвал, и любил полет, как может любить его журавль. И когда пришлось ему встретиться в воздухе с врагом, он не раздумывая вступил в бой, не думая ни о наградах, ни о возможной славе. Ему важно было одно – победить. Ибо только его победа спасла жизнь тем, кто остался на земле. Вот откуда пришло бесстрашие, которое он в ту минуту сам не сознавал. Он дрался насмерть, потому что иначе не мог. Именно не мог. И получалось, что бесстрашие для него так же естественно, как дыхание. Думал ли он, что позднее другие назовут подвигом то, что было для него таким естественным? И он вспомнил своего отца, уста Алмардана, для которого таким же естественным было чувство ответственности перед людьми, перед семьей, перед своей землей. И это чувство звалось чутьем Алмардана".
Но всего этого он не мог рассказать Эльдару, который сидел у его ног на маленьком табурете.
Глядя на маленького Эльдара, он снова услышал гул самолета. И вдруг в его кабину ворвалось: "Абасов!.. Я "Сокол", я "Сокол"... отвечай... Абасов! Я приказываю, поворачивай обратно! Приказываю!.. Слева два "мессера"!... Внимание! "Мессеры" атакуют тебя! Я "Сокол"! Я "Сокол"... Приказываю..." Он слышал этот голос, слышал очень явственно, но ответить не мог, не было времени. Все внимание его было сосредоточено на выворачивающиеся из облаков, словно черные стрелы, фашистские "мессеры". Сколько их? Он должен возвращаться. Горючее на исходе. Под ним море. До берега еще далеко... "Мессер" зашел ему в хвост. Вираж! А где другой? Вот он!.. Прямо на мушке. Надо нажать на гашетку! Взметнулось пламя. "Молодец, Абасов, молодец! Пусть напьется водички! Это уже четвертый! Ай да Абасов, у тебя горючего на три минуты! На три минуты! Ты меня слышишь? Я "Сокол"! Надо возвращаться. Возвращаться! А другой "мессер" где? Сбежал? "Внимание! Сзади три "мессера"!" По железной обшивке фюзеляжа будто провели гребнем. "Я ничего не вижу... Ничего не вижу... Вон он! Черт, куда ты бежишь? Мы должны умереть вместе! Слышишь, вместе!" Он сделал круг, и кинулся на сверкающий всего в двухстах метрах от него "мессер". Что это с его комбинезоном? Почему он такой тяжелый? Откуда кровь? "Нет, упустить этот "мессер" нельзя! Те три еще далеко. Гашетка! Так! А с берега меня не видят? Почему молчат на берегу? Радио вышло из строя? Да, кажется. Сколько осталось минут? Две! Всего две".
Значит, конец. Между ним и смертью расстояние в две минуты. Чуда произойти не может: внизу – черные с серебром воды Азова, сверху наваливающиеся друг на друга облака. Самолет, который за две минуты покроет трехминутное расстояние, еще не изобретен. Для того чтобы это понять, ему нужна секунда, даже полсекунды, а чтобы сесть на берег, на летное поле эскадрильи, – две с половиной минуты! Эта недостающая половина минуты называется "смертью". Боль в плече усилилась, он думал об этой половине минуты. Где ее взять? А все еще круживший близ него "мессер" не хотел оставлять его в покое. И огонь открывать не спешил, ждал тех трех, спешивших ему на помощь. И одна минута – жизнь. Ее тоже можно завершить по-человечески!
"Мессершмитт" на мушке! "Молодец! Молодец!" Значит, с берега за ним следят. Оказывается, радио работает. Они его видят. Почему же молчали? "Абасов!.. Горючее кончилось..."
Откуда-то взметнулось пламя. Оно захлестнуло кабину. "Вот она – смерть; оказывается, она бывает вот такого красного цвета..."
Он почувствовал, как быстро стал снижаться самолет. Море, небо... и еще штурвал. Но ни это небо, ни это море не придут к нему на помощь. Надо крепче держать штурвал...
Последний круг! Последний спуск! Спуск без подъема... Его "железный сокол" больше никогда не взлетит. Больше никогда не сможет нырнуть в облака. Две минуты жизни. Ветер был его помощником, он не подпускал к мотору языки пламени, охватившие фюзеляж. Последние мгновения: можно подумать и еще... крепко-накрепко держать штурвал. Так надо встретить смерть. Летчик должен умереть за штурвалом. Но странно, в эти последние мгновения сердце его билось с более четким ритмом, чем мотор самолета, а мозг работал с большей скоростью, чем скорость самолета, у мозга была своя система измерений времени. Сейчас наступит конец, он должен наступить, он неизбежен. Нет! Это еще не был конец. Крепко держась за штурвал, сквозь охвативший кабину огонь он посмотрел вниз. Берег! Как плот на воде – поднимающаяся и опускающаяся ярко-зеленая равнина. Это же вражеский берег. Западный берег Азова. Что значит – вражеский? И как только у него язык повернулся назвать его вражеским? Он еще крепче прижал к груди штурвал. Красные, черные языки пламени лизали его. Шума мотора слышно не было. Две минуты прошли. Но самолет все еще летел.
Больше он ничего не помнил.
В который раз он вспоминал этот самый страшный и в то же время самый счастливый день в своей жизни. И каждый раз в необычайном волнении думал, что сам он в тот день впервые убедился в существовании того странного чувства, которое он называл чутьем Алмардана.
А маленький Эльдар сидел в эти минуты рядом с ним на маленьком табурете и ничего об этом не знал. И хорошо, что не знал. "Раз он считает, что Эльдар Абасов спустился на землю с парашютом, пусть остается при своем мнении!" И он облегченно вздохнул.
11
Достоинство, как молния,
бывает озарено лишь собственным светом.
Рамзи неслышными шагами подошел к дому. Пригляделся. Во дворе толпилось много народу. Интересно, о чем говорят эти люди? Было бы неплохо узнать их мнение. Но люди как люди, откуда они могли знать о его тайных и явных умыслах, близких и дальних планах? Каждый говорил свое.
– Ну и молодец, Айхан амиоглу, у академика столько книг не будет, сколько я у него в доме видел. Целая библиотека.
– А про висящий на стене саз, про магнитофон на окне, про транзистор ты не говоришь, – будто музыкальная школа.
– Куда же ему, бедняге, девать все это...
– Да вон, чем плох дом Шахназ-муэллимы? Пока снесут и сложат там.
– А потом?
– Потом колхоз даст машину – переедет.
– Разве Айхану-киши позволят уехать из села? У него ведь золотые руки...
– Если он сам хочет уехать, не станешь же его насильно удерживать.
– Пусть убирается. Он ругал нашего Эльдара.
– Не болтай глупости!
Через небольшую калитку Рамзи бесшумно вошел во двор, и сразу же на него пахнуло ароматом едва распустившихся роз, склонивших свои головки. И вдруг послышалось:
– Посторонитесь, люди, председатель идет.
Ни на кого не глядя, он шагал по дорожке, выложенной камнем, по обеим сторонам которой росли цветы, к новой лестнице, окрашенной в темно-синий цвет. Лестница вела на веранду.
На верхней ступеньке он остановился: окна и двери комнат были распахнуты. Ему почудилось, что все это он видит во сне. Перед ним открылась картина, больше напоминающая дворец из сказки, чем обычный жилой дом. Все вокруг и каждая вещь в отдельности были будто окутаны нежным тюлем. Тюль был окрашен во все цвета радуги. Этот цвет, вместо того чтобы успокоить его, вызывал тревогу. Паутина, закрыв ему глаза, будто лишала его способности видеть. Насиб стоял перед двустворчатым окном большой комнаты; в дрожащих руках его была бумага, видимо решение сельсовета. Он что-то говорил Айхану, о чем-то его уговаривал, чуть ли не умолял. Прислонившись к одной из опор веранды, стоял Мардан; брови его были нахмурены, он безмолвно наблюдал за происходящим. Чего он хочет, чем недоволен – было непонятно. А сам Айхан, будто не замечая мольбы Насиба, устремленного на него взгляда Мардана, был занят своим делом. А дело его заключалось в том, что он гладил мурлычащую у его ног серую в белых полосках кошку с задранным кверху хвостом.
Рамзи, нарушив эту сцену, насмешливо произнес:
– В чем дело, Насиб? – Уверенным шагом он приблизился к Толстяку Насибу и взял у него из рук бумагу. – Что это такое?
Айхан не выдал себя. Он обязан быть сдержанным, но в то же время он должен быть начеку. Кто знает, что задумала эта хитрая лиса... Кроме того, здесь был Мардан.
– Решение сельского Совета?.. О передаче дома Эльдара Абасова в собственность государства?... А где же ты видел, чтобы решение сельского Совета обсуждалось? Решение есть решение. – Звучание собственного голоса воодушевляло Рамзи. Он совсем осмелел. – Может, Айхан амиоглу не желает считаться с решением местного правительства?
– Он согласен освободить дом... – проговорил Насиб несвойственным ему дрожащим голосом. – Только... говорит...
– Что говорит? Да что он может сказать? – оборвал Рамзи. – Когда местная власть – такая мямля, чего можно ждать от других?
Взглянув на его растерянное лицо, Айхан подумал: надо избавить Толстяка Насиба от унижений. Нельзя допустить в присутствии Мардана, самого гнусного проявления в жизни – насилия.
Обернувшись в сторону Рамзи, Айхан со спокойной решимостью произнес:
– Подобное решение местного правительства я считаю незаконным.
– Вы слышали? – Как бы прося помощи у окружающих, Рамзи посмотрел сначала на Насиба, потом на Мардана. Затем, перегнувшись через перила, обратился к колхозникам, стоявшим внизу у лестницы: – Вы слышали, что он сказал? – Но в голосе его уже не чувствовалось прежней уверенности. Это значило, что председатель трусит, очень боится поставить себя в смешное положение.
Это устраивало Айхана. Ни на секунду он не забывал, что Мардан рядом. То, что председатель, не отдавая себе отчета, просил помощи у этого молодого парня, свидетельствовало о его неуверенности. Пусть и Мардан это увидит.
Воцарилась напряженная тишина. Она давала Рамзи передышку. Он будто подыскал слова. И, кажется найдя их, презрительно посмотрел на Айхана.
– Эти слова ты произнесешь в другом месте. В милиции или же прокуратуре. А пока нам нужно, чтобы ты собрал свое барахло и освободил дом.
Со двора донесся беспокойный гул:
– Что сделал Айхан-киши? Есть правда на этом свете или же ее нет?
– Мы не дадим его в обиду.
– Чего там! Это подозрительный человек. Пусть убирается из нашего села.
Рамзи воодушевился. Обхватив одной рукой гладкую, переливающуюся на солнце опору веранды, он обратился к собравшимся:
– Эй, кто там... искатель правды? – Его густой голос, содрогнув ближайший Сенгергая, потонул в его галечнике. Никто не произнес ни звука. Рамзи знал силу своего сотрясающего скалы голоса. Он не раз пользовался этим приемом. Но он знал и другое: чего можно добиться позолотив пилюлю, нельзя достичь силой. И он изменил тон. – Вы сначала меня послушайте! – медленно продолжил он. – Сельсовет, то есть местное правительство, вынесло решение, чтобы в доме Эльдара Абасова был открыт музей. Так я говорю? Музей боевой славы героя. Может быть, вас это не устраивает?
– Музей – это хорошо. Но почему вы выгоняете Айхана-киши из села?
– Во-первых, никто его из села не выгоняет. Если он сам желает уехать, это его личное дело. Видно, на то есть причина.
– Почему он хочет уехать?
– Об этом вам лучше спросить у него самого. – Рамзи метнул многозначительный взгляд в угол, где сидел Айхан. Оттуда не донеслось ни звука. – Если сам он не желает объяснить, у него не поворачивается язык это сделать, ничего, я ему помогу. – Почувствовав, что голос его вновь обрел всегдашнее желаемое звучание, Рамзи воодушевился. – На то есть много причин, и одна из них та, что... Айхан амиоглу живет под чужим именем. Да, да! Причем присвоил себе имя героя, проявившего беспримерную храбрость в фашистском концлагере. Он присвоил имя Айхана Мамедова, под этим именем и приехал в Чеменли, обманув нас всех. Вы спросите, откуда мы это узнали? Из картины знаменитого художника Ризвана Раджабли. Хотелось бы спросить, зачем ему это понадобилось? – Рамзи снова обернулся в угол, где сидел Айхан. – Ну, отвечай народу. Зачем это тебе было нужно? Во всех загсах республики зарегистрирован всего один человек по имени Айхан Мамедов. И тот в Карабахе. А художник Ризван Раджабли своим прекрасным произведением доказал, что Айхан Мамедов погиб в фашистском концлагере, бросившись на колючую проволоку, и своей смертью спас тысячи людей. Может, и ты был в их числе?
Но Айхан его не слышал. С болью в сердце он думал: интересно, как порой поворачивается жизнь. Нет ли здесь какой-то закономерности? Ему бы сейчас, в эту минуту, переломить свою разукрашенную палку о седую голову этого хвастуна и хитрого кривляки. Но он этого не может сделать. Глаза Мардана, в которых и изумление и вопрос, обращены к нему.
– Это раз! – продолжал вещать Рамзи. – Второе. Айхан амиоглу завидует огромной славе нашего Эльдара Абасова, которого он никогда не видел, но в доме которого поселился и живет уже два года. Он завидует ему. Вы ведь слышали, как он возражал против нового памятника Эльдару Абасову. А все потому, что ему невыгодно освобождать этот дом, который он присвоил и превратил во дворец, а между тем дом этот является колхозной собственностью. В-третьих...
– Не слишком ли много причин, председатель? – вдруг ясным, но злым голосом спросил Айхан. – Называйте уж причину причин, избавьте нас от этого ожидания.
Рамзи задохнулся, глаза его будто застлало пеленой. "Причина причин? Что он этим хочет сказать?"
– Ты думаешь, мы не знаем причину причин? – Голос его теперь звенел. Ошибаешься, Айхан амиоглу. Рамзи Ильясоглу никогда не говорит бездоказательно... – Он нарочно сделал паузу. Люди безмолвно, терпеливо, с волнением воспринимали каждое его слово. – Такое дело, товарищи! Я хочу открыть вам еще одну причину! Вы можете сказать, что это его личное дело. Что мы не имеем права вмешиваться в личную жизнь другого человека... Но я должен сказать, что в нашей стране всякие личные дела, чуждые нормам морали, наказуемы. По полученной нами точной информации, Айхан Мамедов посылал сорок рублей ежемесячно человеку, живущему в Ленинграде. Не знаем, жена ли это, любовница, незаконнорожденный ребенок... Но...
Во дворе смешались смех, удивленные, протестующие возгласы:
– Молодец, Айхан амиоглу!
– А говорили, будто у него никого нет.
– Ну и что ж, что посылает в Ленинград деньги? Его деньги, сам и посылает.
– Пусть хоть жене, хоть любовнице, нам какое дело?
– Как это – какое дело? Ты что, не слышал, что сказал председатель? Айхан-киши, присвоив колхозную собственность, устроил у себя дома интурист.
– Он сказал, а ты поверил? Если в поле ему мешок с золотом попадется, то и тогда он пройдет мимо, не взглянув на него, не то, что колхозная собственность...
– А откуда же у него столько денег? Каждый месяц сорок рублей...
– Одинокий человек, экономит и посылает.
Айхан же был не в состоянии собраться с мыслями. "Причина причин" его поистине потрясла.
Он смотрел на Рамзи, ожидая, что тот еще намерен сказать. Нет, кажется, больше причин нет. Значит, услышав от него, Айхана, что он хитрая лиса, Рамзи ночей не спал, выискивая "причины". Забросив все колхозные дела, кинулся по его следу словно ищейка. Разузнавал о самых давних, о самых тайных, о самых личных, о самых бескорыстных его делах и мечтах. Чем же все это кончится? Что он должен предпринять? Долго ли будет продолжаться это издевательство? Чем может завершиться этот смехотворный спектакль, разыгранный здесь? Может, действительно пришло время ему уезжать из Чеменли? Что можно возразить этому безумному честолюбцу? Да и нужно ли ему возражать? Он хотел только одного: утихомирить страсти, не дать Мардану выйти из терпения.
– Смотрите, даже известен счет, на который он посылал деньги! Его номер-114292. Это счет одной из сберегательных касс Ленинграда. Обернувшись, он посмотрел в сторону, где все еще безмолвно сидел Айхан. – А на это что ты ответишь, Айхан амиоглу? Может, скажешь, что и это неправда?
Но Айхан упорно молчал, видимо, ждал, когда переполнится чаша терпения Рамзи и тот выйдет из себя. Этот прием был хорошо известен председателю. Однако на этот раз он не даст противнику его использовать.
– Что ты там натворил, в Ленинграде, – тебе виднее. Нас это не касается. Нам нужен дом Эльдара Абасова. Хорошо было бы, если бы ты подобру-поздорову убрался отсюда. Я не хочу применять силу. Сам знаешь, что может произойти в суде. – Рамзи ждал ответа, сердце его колотилось. Он облизнул языком пересохшие губы. Они были гладкие и совершенно ледяные, как туфли с застывшим на них лаком. – Не заставляй нас попусту проводить время. Дел полно.
Айхан, опираясь на трость, наконец поднялся со стула. Было заметно, как мучительно дернулась его нижняя губа. Мардан, не спускавший с него глаз, подхватил его под руку.
Айхан почувствовал, как все внутри дрожит у молодого бригадира. Надо было найти какой-то выход, надо было предотвратить столкновение. Хоть бы господь бог послал ему терпение! "Ты не позорь меня перед этим молодым парнем, о господи! И пошли этому Рамзи амиоглу милосердие, пусть он уже угомонится. Я все стерплю. Жаль Мардана. Пощади моего черноглазого бригадира. Разве ты не видишь, в каком он состоянии? Он, бог знает что может натворить, а каково придется мне?" Но Айхан так же хорошо знал, что уже поздно и бог его не услышит, поэтому он сам должен найти тот самый неожиданный выход, о котором только что просил господа бога.
Хоть бы этот Рамзи амиоглу, этот единственный властитель в Чеменли, этот подлинный хозяин долины Агчай, раз в жизни взглянул на него незатуманенным взором честолюбца, а глазами нормального человека, увидел, что он калека, что он весь изранен, что он передвигается с трудом, опираясь на палку. Может, он смирил бы тогда свое высокомерие? И тут же Айхан сам проклял себя за такие мысли и, волоча израненную ногу, хотел направиться к Рамзи. Как будто действительно хотел пробудить в его душе подобные чувства.
– Айхан амиоглу, ты напрасно козыряешь своей разукрашенной палкой. Этот голос пригвоздил его к месту. – Не забывай, что у нас имеются герои, которые отдали за Родину и жизнь. Ты, слава богу, жив-здоров.
Мардан, все еще не отпуская руки Айхана, сказал Рамзи:
– Нехорошо так, председатель, стыдно.
Тот будто его не слышал.
– Не нужно, сынок! – тихо попросил Айхан. И вдруг, о чем-то подумав, посмотрел Мардану прямо в глаза. – Почему ты так смотришь на меня, Мардан? с трепетной лаской спросил он. – Я убежден, что ты... – Он оборвал фразу. Ты бы лучше помог мне сложить эти вещи в какое-нибудь место.
Рамзи прошиб холодный пот. Впервые в жизни он ощущал в сердце такую мучительную легкость. Капля пота повисла на его лбу словно жемчужина. Раньше всех это заметил Насиб и подумал: "Какой у председателя, оказывается, красивый лоб".
Мардан, стараясь скрыть волнение, тихо, но твердо проговорил:
– Нет, дядя Айхан, вы никуда не уедете!
Видя, как, подобно кузнечному меху, вздымается и опадает его широкая грудь, Айхан покачал головой.
– Я все равно собирался уезжать, сынок...
– Нет, вы никуда не уедете. Если сельсовету очень нужен этот дом, переходите к нам. Мама будет очень рада.
– Ну что ты, Мардан! – Лицо Айхана просветлело. – Я уйду из этого дома, но мне бы, хотелось... – Он невольно обернулся к Рамзи: – Лучше бы вы здесь устроили детский сад, а не музей.
Раскатистый смех Рамзи заполнил весь двор, нарушив тревожную тишину.
– А ты шутник, Айхан амиоглу, говоришь так, будто это твой отчий дом. И еще даешь нам распоряжение, чтобы в этом твоем отчем доме мы открыли детский сад. Ты что, спятил? – И, изменив, тон, гневно закричал: – Собирай свои манатки и убирайся отсюда! Что мы здесь откроем – нам лучше знать!
Мардан медленно подошел к председателю. У Айхана затрепетало сердце.
– Нехорошо, Рамзи-муэллим! – Голос Мардана звенел подобно удару молота о железную наковальню. – Такой поступок вам не к лицу.
– Что это за разговор, Мардан? – Рамзи удивленно сдвинул брови. – Уж не собираешься ли и ты учить меня, как себя вести?
– Поздно... Учить вас очень поздно.
Айхан увидел, что Мардан дрожит, он осторожно подошел к агроному:
– Успокойся, сынок, нехорошо.
– Ага, вон оно что... оказывается, в тихом омуте черти водятся. Не знал... – Рамзи злобно посмотрел на Мардана, меняющегося в лице. И вдруг резко обернулся к Насибу: – А ты что врос в землю, Толстяк Насиб? Зови людей, пусть помогут очистить дом. Не слышал ты, Айхан амиоглу наконец дал согласие...
В этот момент на выходящей из-под Сенгергая дороге послышался шум машины. Рамзи метнул взгляд в ту сторону. Милиция. Желтый корпус с опоясывающей широкой синей линией.
– Наконец-то явились! – Председатель совсем приободрился. – Вот видишь, Толстяк Насиб, наш начальник милиции догадался, что тебе требуется помощь. Теперь ты спокойно можешь заниматься своим делом. Я пошел.
– Погодите, вы никуда не уйдете! – Мардан преградил ему дорогу. Скажите своим подручным, чтобы сейчас же убрались отсюда.
Рамзи ничего не ответил, лишь с сожалением посмотрел вслед милицейской машине, с ревом взбирающейся по крутизне, будто хотел остановить ее. Но машина, промчавшись над родником Шахназ, удалилась в сторону Гылынджгая и вскоре исчезла за деревьями сада Эльдара. Только после этого Рамзи повернулся к стоящему перед ним, словно скала, Мардану и с небрежной усмешкой спросил:
– Чего ты хочешь, детка? Кто ты такой? Кто тебя уполномочил вмешиваться в мои дела? Кто позволил нарушать решение сельсовета?
– Вам говорят, сейчас же прикажите этим людям – пусть убираются отсюда!
