Текст книги "Семизвездное небо"

Автор книги: Герай Фазли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

Уже стоя в дверях, Айхан медленно обернулся, смерил председателя насмешливым взглядом.

– Я только что сказал, не перехитрите самого себя, председатель. Я на своем веку повидал лис и похитрее.

Рамзи больше не мог сдерживаться; со злостью хлопнув кулаком по столу, он перешел на крик:

– Чего ты от нас хочешь, предатель? Хочешь, чтобы я сломал тебе другую ногу?.. Не-е-ет! На шантаж я не поддамся.

– Я хочу, чтобы вы только запомнили одно: от мертвых живым ничего не перепадает, – с этими словами Айхан вышел из комнаты.

Рамзи, словно пораженный молнией, остался стоять неподвижно, глядя ему вслед. Насиб тоже молчал, в кабинете лишь раздавалось мерное тиканье часов. Первым пришел в себя Толстяк Насиб. Внутри у него звучали праздничные фанфары: шутка ли, такой простой человек, как Айхан амиоглу, в его присутствии обозвал лисой величественного, недоступного Рамзи Ильясоглу! Но, с другой стороны, он вынужден был стоять по стойке "смирно" и молчать. Находиться в подобных тисках для него было невыносимой пыткой.

Наконец он сделал попытку вырваться.

– Рамзи муэллим... Рамзи-гага... ты... вы так мудры.

Но, услышав в ответ: "А ты подлец, Толстяк Насиб, мерзавец!" – пришел в ужас.

Председатель, схватившись одной рукой за пояс, а другой приглаживая волосы, в ярости чуть не задев его, прошагал к окну. Хорошо еще, что он не схватил Насиба за глотку и не начал душить.

– О чем вы говорите, Рамзи-гага? Я вас не понимаю.

– Зато я тебя очень хорошо понимаю. Это ты, предатель, выложил ему все наши сметы? Говори, ты? Наверно, полагал, что сунешь Рамзи Ильясоглу в тандыр и усядешься сверху? Так? Изменник! И когда это ты изловчился все это проделать?

– Рамзи-гага... О чем вы говорите? Кто изменник? Кто предатель?

– Тогда скажи, кто дал ему сведения?

– О чем? Кому? Какие сведения?

– Будто не понимаешь? Я говорю о лежащих в сейфе документах.

– Я? Я дал Айхану сведения?.. Рамзи-гага, да умереть мне у ваших ног...

– Тогда откуда они стали ему известны?

– Откуда, говорите... Рамзи-гага! Да он как охотничья легавая. Все по запаху узнает. Только на след нападет – и пошел...

Значит, Насиб ему ничего не говорил о бумагах в сейфе... Тогда что означают слова: "От мертвых живым ничего не перепадет"? На что же он намекал?

– Так ты говоришь, учуяв что-то, он пускается по следу? Тогда надо его обезвредить, заставить навсегда замолчать. – Отойдя от окна, он приблизился к Насибу. – Послушай, а ты не знаешь, откуда он родом?

– Нет, не знаю, этого никто не знает. Даже Шахназ-ханум...

– Что значит – даже? – Лицо Рамзи перекосилось от гнева.

– Ну, это значит, что Шахназ-ханум... ну, то есть наш директор школы, Шахназ-муэллима, очень благородная, доброжелательная женщина, всегда интересуется здоровьем Айхана, приветливо с ним разговаривает, и люди...

– Что люди?

– Ну, люди говорят, что он сдружился с маленьким Эльдаром...

– Ну и что из того, что сдружился?

– В общем, люди этому другой смысл придают...

– Да что ты все выкручиваешься? Какой еще смысл?

– Люди говорят, что Айхан влюбился в Шахназ-муэллиму...

– Что?

Комната наполнилась раскатистым смехом.

– Что с вами, Рамзи-муэллим?

Председатель еще не скоро пришел в себя:

– Да рассмешит тебя аллах, Толстяк Насиб! В такой день ты умудряешься еще шутить. Айхан влюбился в Шахназ... – Он вынул платок, вытер слезы. Ей-богу, от него и в самом деле можно чего угодно ожидать. Разве не влюбился безобразный Квазимодо в красавицу Эсмеральду? – Рамзи подошел к сейфу и вынул оттуда хорошо знакомую Насибу папку со сметами. – Вот что, возьми домой и ночью перепиши. Убери все наши поправки. Пусть остается так, как было вначале. Понял? Как решили на собрании. И еще... Скажи-ка, когда у нас было последнее собрание?

– Двадцать два дня назад.

– Где протокол?

– Где он должен быть? В правлении. В моем сейфе.

– Туда надо добавить один пункт.

– Какой?

– О том, что отцовский дом Эльдара Абасова объявлен государственной собственностью.

– Я вас не понимаю, Рамзи-муэллим... Государственной собственностью, говорите... В каком смысле?

– Ты что, не был на собрании, болван? – гневно проговорил Рамзи. – Ты что, газеты не читаешь? Ведь в районной газете сказано, что в Чеменли открывается Музей геройской славы...

– А разве я возражаю, Рамзи-муэллим? Как вы скажете, так и сделаем, только закон...

– Закон, закон! А я что говорю? Надо оформить все официально. Сельсовет должен вынести решение: дом такого-то, с такого-то числа, объявляется государственной собственностью, и там открывается Музей геройской славы.

Насиб молчал.

– Что это ты сегодня такой молчаливый? – насмешливо спросил Рамзи. Тут ничего незаконного нет. Никто слова не скажет. Наоборот, беззаконие в том, что какой-то бродяга захватил дом нашего героя-земляка и поселился там. Правильно я говорю?

Насиб тихо отозвался:

– Правильно-то правильно. А вдруг Айхан амиоглу поднимет шум, тогда как?

– Кто его будет слушать? Закон на твоей стороне.

– Я его знаю... Вдруг он упрется...

На лбу Рамзи углубились морщины.

– Тогда сломаешь ему вторую ногу, пусть будет чистым инвалидом. Первой группы. И пенсия у него еще увеличится. Понял? Эх ты, местное правительство, видно, без меня тебе не обойтись. Давай я своей рукой напишу тебе решение сельсовета. Отнеси, отпечатай на машинке. Один экземпляр вручишь ему самому. Да не забудь внести в протокол прошлого собрания. Это и будет по закону. Он подал Насибу листок. – И откладывать нельзя. Надо сегодня же покончить с этим делом. Ясно?

– Ясно, Рамзи-муэллим...

Насиб был уже у самой двери, когда председатель поднял телефонную трубку.

– Здравствуйте, товарищ начальник, говорит Рамзи Ильясоглу, председатель колхоза "Победа". Вы знаете, в нашем селе появился подозрительный человек с сомнительным прошлым. Устроился садовником. Откуда прибыл – неизвестно. Имени его тоже никто не знает. Да... да... До сегодняшнего дня скрывается под фамилией знаменитого героя... Но сейчас разоблачили, все раскрылось неожиданно... Прошу вас, займитесь этим делом лично... До свиданья... – Рамзи встал и снова подошел к окну. – Новый памятник Эльдару Абасову я должен воздвигнуть на могиле этого хромого. И я не остановлюсь, пока не сделаю этого.

* * *

Шахназ все еще была под впечатлением от картины "Шаг к вечности". Как только приехала в Баку, она тотчас отправилась на выставку Ризвана Раджабли, чтобы посмотреть на оригинал этой картины. Потом позвонила художнику и попросила его принять ее. Ризван Раджабли сообщил ей адрес своей мастерской, сказал, что с удовольствием примет ее.

На следующий день, закончив дела в министерстве, Шахназ пошла на условленную встречу с Раджабли. Художник встретил ее приветливо. Пахло краской. Мастерская была большая и, как ей полагалось, несколько неприбранная. На стенах и между оконными рамами висели и стояли картины, этюды, рисунки. Шахназ рассказала ему о цели своего визита, передала письмо и приглашение Рамзи, расспросила, куда и к кому надо обратиться по поводу проекта памятника. Раджабли обещал во всем помочь ей. Он слышал об Эльдаре Абасове; к сожалению, очень мало о нем знает. Признав, что это непростительно для художника-баталиста, Раджабли пообещал, что постарается исправить ошибку и сам примет участие в создании памятника.

Шахназ рассказала ему, что вчера была на его выставке.

– У меня есть к вам несколько вопросов, связанных с картиной "Шаг вечности", – произнесла она, как бы извиняясь, и взглянула в беспокойные глаза художника.

– Пожалуйста, Шахназ-ханум, что вас интересует?

– История создания картины. Вернее, мне хотелось бы знать – реальное ли лицо ваш герой?

– Об этом у меня многие спрашивают, да и писалось немало.

– Я кое-что читала, – как бы оправдываясь, заторопилась Шахназ. – Ваш герой действительно погиб, как об этом было написано?

– Да, он действительно погиб... на моих глазах.

– Значит, и вы...

– Да, и я в свое время был в плену, – поняв, о чем она хочет спросить, ответил художник. – В одном лагере с этим храбрым парнем... мы жили в одном бараке.

– С Айханом Мамедовым?

– Не родственник ли он вам? Может, знакомый?

– Да нет. – Шахназ, волнуясь, умолкла.

Раджабли почувствовал, что она еще о чем-то хочет его спросить.

– А что вас интересует? Говорите открыто, может, я смогу помочь вам.

– Вы знаете, товарищ Ризван, – решилась наконец Шахназ. – Сейчас в нашем селе живет очень благородный, мужественный человек. И зовут его Айхан Мамедов. Он тоже был в плену. Он весь изранен, все лицо в рубцах и ожогах.

– Возможно, все возможно... – Раджабли с улыбкой посмотрел на нее. Вы, наверно, хотите спросить, мог ли мой герой остаться в живых, а я об этом не знаю? Нет, Шахназ-ханум, если бы он остался в живых, я бы не стоял сейчас здесь перед вами. Он мой спаситель, этот человек дал мне вторую жизнь.

– Вы знаете, Айхан Мамедов не из нашего села, он появился в Чеменли не так давно. Это спокойный, мудрый человек. О его прошлом никто ничего не знает. И сам он об этом ни слова не говорит. Он одинок, но вряд ли найдется на свете человек счастливее его. Вот почему, увидев вашу картину, я решила, что это, может быть, он. Извините меня, пожалуйста, но до тех пор, пока я не переступила этот порог, я предполагала, что вам изменяет память или здесь что-то другое...

– К сожалению, это не так, Шахназ-муэллима, если бы живопись была только плодом памяти, может быть, вы были бы и правы. Но даже когда нам изменяет память, на помощь приходит сердце, оно не даст ошибиться.

– Извините меня, Ризван-муэллим.

– Что вы, Шахназ-ханум, я вас хорошо понимаю. Если к тому же я вам еще добавлю, что и мой герой Айхан был таким же спокойным, неразговорчивым человеком, как ваш знакомый, ваши подозрения еще усилятся. Но чем глубже мы познаем жизнь, тем больше нам приходится удивляться. Внешне спокойный, Айхан был словно углем под золой, молнией, блеснувшей во мраке. Однажды загоревшись и тут же погаснув, он возвестил миру о себе. Осветил путь к свободе сотням пленных. Своим освобождением из плена мы обязаны ему, а сам он... – Художник умолк, будто искал слова, чтобы выразить свою мысль. – Нет, он приобщился к вечности. В своей смерти он стал бессмертным.

Хоть Шахназ и было жаль, что ее тайная надежда по поводу Айхана не оправдалась, она радовалась встрече с Ризваном Раджабли. Художник показывал ей свои этюды, эскизы, терпеливо рассказывал и пояснял.

Они переходили от одного полотна к другому... И вдруг остановились перед картиной, написанной резкими густыми красками.

– Что это, Ризван-муэллим? – проговорила потрясенная Шахназ. – Как трагично.

Глаза художника на мгновение полыхнули огнем радости.

– Мне очень приятно, что вам понравилась эта работа, Шахназ-ханум, – с грустью произнес он. – Но вы правы, это действительно очень трагично.

На полотне был фашистский концлагерь. На переднем плане – советский солдат. Его тело было распростертым, из-под полосатой куртки со следами впитавшейся крови виднелась мускулистая грудь. Она представляла собой сплошную рану. На ней, как на небе, высыпали звезды, только не золотистые, а черные. Рука со свастикой держала железный прут, на его конце сверкала раскаленная звезда из жести.

Художник изобразил тот момент, когда клеймо вонзилось в голое тело человека. Это была седьмая звезда.

– Боюсь, что эта работа не увидит света, она ведь не закончена.

– Вы чересчур к себе строги.

– Нет, я говорю так не из скромности. С годами я все больше жалею о том, что тогда, в лагере военнопленных, не сумел понять внутреннюю красоту этого человека.

– Вы тогда были молоды...

– Дело не в этом. Вы заметили, что зритель не видит его глаз. Это самый большой недостаток картины. Конечно, в искусстве такое возможно, но как автора меня это не устраивает.

– Извините меня, может, я не так вас поняла, вы говорите о том, что вы не смогли воспроизвести его взгляд, не так ли?

– Конечно, перед волшебством его глаз моя кисть бессильна, и я как художник это хорошо понимаю. К тому же я видел этого человека один-единственный раз и при таких страшных обстоятельствах. Этого человека фашисты пытали. Я только один-единственный раз видел мгновенную вспышку его глаз. Но, оказывается, тот мгновенный блеск был солнцем на небе с черными звездами. Если величие неба в солнце, то сила героя – в выражении его глаз. К сожалению, только теперь я это понял. Но прошло столько времени! И я уже не могу воспроизвести это мгновение, поэтому и потерял уверенность, что когда-либо закончу эту работу. Ведь духовный мир людей так сложен, и как педагог вы со мной согласитесь. Наука этого еще не может постичь. – Взглянув на полотно, он с еще большим волнением продолжал: – Действительно, пройти сквозь такой ад – не чудо ли это силы человеческого духа. Как вы думаете? Для этого далеко не достаточно быть стойким, волевым, храбрым. В этом есть какая-то другая мудрость, которую постичь совсем не просто. Это может быть сосредоточение в одном человеке массы достоинств. Кто знает, не высшее ли это нечто, что не поддается разуму. Ведь этот парень, до того как попал в плен, совершил такой подвиг..., в одном бою сбил несколько вражеских самолетов.

– А что означали эти выжженные на груди звезды? Не количество ли сбитых самолетов: семь звезд – семь самолетов?

– Нет, каждая черная звезда – символ его огромной воли. Каждый день его пытали, хотели узнать расположение наших аэродромов, число наших самолетов. А он молчал. Тогда шли в ход раскаленные щипцы, и это клеймо вонзалось в его грудь. Он опять молчал. Так продолжалось несколько дней. В последний день фашисты уже не допрашивали – у него не осталось сил говорить. Поставив еще одну раскаленную звезду ему на грудь, фашисты бросили его труп. Но мы унесли со двора его тело, оттащили в амбар. В ту ночь Айхан Мамедов своей смертью спас нас. Он умолк. Шахназ тоже молча смотрела на картину. Каждый думал о своем. Так продолжалось довольно долго. Наконец Раджабли очнулся. И чтобы отвлечь гостью, подвел ее к другой картине.

– Что вы думаете об этой моей работе, Шахназ-ханум?

Но Шахназ все еще была там, у полотна с семизвездным небом.

– И вы не знаете ни имени, ни адреса этого человека?

– Нет. Знаю только, что он был летчиком.

– А как случилось, что он попал в плен? Где, когда – тоже не знаете?

Раджабли покачал головой. Шахназ, почувствовав, что понапрасну утомляет художника неуместными вопросами, стала извиняться.

– Простите меня, Ризван-муэллим. Я и так отняла у вас много времени. Потому что... – Она хотела еще что-то добавить, но передумала. – Ведь мы еще сможем поговорить обо всем. Наша следующая встреча в Чеменли, не так ли?

– Несомненно...

Тепло простившись, они расстались.

* * *

Айхан возвращался с работы. Не доходя до родника Шахназ, он вдруг увидел на дороге круглую фигуру, которая, покачиваясь, двигалась прямо на него. Неужто Насиб? Уж не заблудился ли Толстяк Насиб в махале Сенгер?

Он уже было собрался идти дальше, когда услышал такой знакомый голос:

– Айхан амиоглу, постой-ка! – Насиб приближался к нему каким-то неуверенным шагом, подбадривая себя байты:

Соловей летит над садом,

Дыня растет на кусте...

Что это за судьба такая,

Беду приносит за бедой!

Приглядываясь к его странной походке и прислушиваясь к многозначительным словам баяты, Айхан пришел к выводу, что Толстяк Насиб пожаловал сюда неспроста.

– Добрый вечер, Айхан амиоглу! Что ты так невесел?

Айхан не ответил. Вдруг на его лице промелькнула та самая тонкая, укоризненная улыбка, которой так боялся Насиб.

– Почему невесел? Хочу сохранить равновесие в мире.

– Сохранить равновесие, говоришь? В каком смысле?

– Если одному весело, другому должно быть грустно, чтобы мир не кренился в одну сторону.

– А где результат, Айхан амиоглу? Что-то его не видим. От сотворения мира он все время в одну сторону кренится, вот, к примеру, смотришь, к одному и тому же человеку беда приходит за бедой...

– А у другого в саду всегда соловьи поют и дыни на кустах расцветают, закончил за него Айхан. – Так в этом и состоит равновесие мира, Насиб, на что же жаловаться?

– Ты какой-то странный человек, Айхан амиоглу, ей-богу, странный. – В голосе Насиба появилась уверенность. – По правде говоря, ты меня восхищаешь. Счастливый ты человек... В селе всем ты помогаешь, и большим и малым.

– Если сегодня я и тебе помогу, у меня больше горя не будет. Насиб почувствовал скрытую в этих словах иронию.

– Мне поможешь, говоришь?.. В каком смысле? Какие у меня с тобой могут быть дела? Я привык всегда исполнять волю других, то есть народа.

Хотя Айхан прекрасно знал, кто эти "другие", он не подал виду.

– Чего же от тебя хотят на этот раз эти "другие"?

– Другие, говоришь? В каком смысле, Айхан амиоглу? Ты наших людей называешь другими? Нехорошо. – Хоть Насиб и почувствовал, что его слова не произвели на Айхана должного впечатления, он не собирался отступать. – Мы хотим, чтобы ты освободил дом Эльдара Абасова и сдал его сельскому Совету, как того требует закон. – Насиб вынул, из кармана бумагу и протянул ее Айхану, при этом с любопытством заглянул ему в лицо – какова будет реакция?

– А где же сам Рамзи Ильясоглу? Почему это он возложил на тебя такое тяжелое дело? – спокойно спросил Айхан.

Насиб не понял, кого упрекает в трусости Айхан – председателя или же его самого?

– Эй, местное правительство, отвечай же! Я тебя спрашиваю, почему председатель поручил это дело именно тебе?

– Поручил, говоришь?.. В каком смысле? А чем я тебя не устраиваю? Когда председатель занимается колхозными делами, я за него... И потом, это ведь мое...

– Ага, вон оно что... – прервал его Айхан. – Луна выйдет – солнце отдохнет. Хорошо, теперь скажи-ка мне, что я должен делать?

– Сложи свои вещи в один угол, а ключи сдай местному правительству.

Айхан его больше не слышал. Это означало, что его изгоняют из родного села. Рамзи пока выгоняет его из родного дома, а потом из Чеменли вообще. Кто знает, какие у него еще планы? И что будут произносить ему вслед, когда он перешагнет мост Улу?

Поигрывая тростью, Айхан зло посмотрел на Насиба. Тот побледнел.

– Послушай, местное правительство, пойди и скажи своему Рамзи Ильясоглу, что быть львом – не его занятие, напрасно он за это взялся. Пусть так и останется лисой, так ему и передай... Почему ты уставился на меня? Может быть, обиделся, что я возлагаю на тебя такое нелегкое дело? Не обижайся, я иду оттуда, с Гаяалты, устал. Иначе я сам пошел бы в правление:

Насиб после долгого молчания сказал:

– Быть львом, говоришь, Айхан амиоглу? В каком смысле? – Он открыл и снова закрыл свои маленькие блестящие глазки. – Так и передать ему?

Чувствуя, как внутренне радуется Насиб, Айхан сказал:

– Да, вот так и передай. Ты и сам, знаешь, как ему идет быть лисой.

Было видно, что и эти слова пришлись Насибу по душе. И, не сказав Айхану больше ни слова, он молча повернулся, сделал несколько шагов и почему-то остановился, хотел что-то сказать, но не смог.

А Айхан, хитро улыбаясь, произнес:

– Насиб, я очень рад, что сегодня смог и тебе помочь.

– Мне помочь, говоришь... В каком смысле, земляк?

Он с особым ударением произнес это очень редко употребляемое им слово "земляк" и при этом улыбнулся.

– Вот в том самом, какой ты уловил.

До тех пор пока Насиб не скрылся, Айхан не двинулся с места. У него будто кончились силы, он не мог сделать и шага. На плечи его снова навалился огромный груз раздумий, страданий, мучений. Этот груз все еще мучил его, потому что виноват во всем он был сам.

Нет, он не раскаивается в своем приезде в Чеменли – он жалел о другом. В тот день, когда он встретился с Рамзи лицом к лицу, он хотел обломать только ветки, а надо было рубить под корень.

В этот момент откуда-то послышалось:

– Айхан-гардаш, добрый вечер! – Будто свет блеснул молнией и ослепил его. Шахназ стояла на веранде своего дома и улыбалась ему. – О чем ты задумался, на ночь глядя? Опять что-то случилось?

Айхан возликовал в душе: "Да проживешь ты сто лет, Шахназ! Не знаю даже, чем тебе отплатить за все. Когда же ты успела вернуться из Баку?"

– Поднимайся сюда, выпей стакан чаю с вареньем... Черешневым вареньем. Знаю, ты его очень любишь. А я расскажу, что видела в Баку.

– Черешневое варенье? В последнее время я действительно полюбил это варенье, Шахназ-ханум. Раз приглашаете, иду...

Он медленно зашагал к шестистолбовой веранде.

* * *

Рамзи, услыхав, что Шахназ вернулась из Баку, хотел подождать, пока она сама придет к нему. Но на это терпения у него не хватило. "Ну что ж, подумал он. – Я ведь как председатель должен интересоваться делами школы, беседовать с учителями".

В тот же день, явившись в школу, он направился прямо в кабинет директора. Шахназ-муэллима была там, причем одна.

– Рамзи-муэллим, добро пожаловать. Как это вы додумались зайти к нам? С этими словами Шахназ вышла к нему навстречу.

– Пришел узнать, как вы съездили... Удалось ли повидаться с Ризваном Раджабли?

– Повидалась, даже на его выставке побывала.

– Да ну?! Как он отнесся к нашему предложению?

– На этих днях сам обещал приехать в Чеменли.

– Один? А скульптор, архитектор?

– Он обещал и это.

Хотя Рамзи все еще прохаживался по этой давно знакомой ему комнате, все внимание его было сосредоточено на словах Шахназ, ее голосе, движениях. Он был счастлив, что Шахназ встретила его так приветливо. За все долгие годы знакомства, может быть, впервые она была с ним так ласкова.

– Какая ты сегодня милая, Шахназ-ханум! – сказал он и, вдруг скрестив свои большие руки на широкой груди, влюбленно посмотрел на нее. – Откуда взошло солнце?

Шахназ, хотя и растерялась на мгновение, ответила в тон:

– И мне хотелось бы узнать, откуда взошло солнце, почему Рамзи-муэллим именно сегодня это заметил?

– Нет, ты говоришь неправду, – продолжал Рамзи возбужденно. – Уже больше тридцати лет ты знаешь, откуда оно светит. Для меня оно взошло тридцать лет назад вон оттуда, из "обсерватории Рамзи-муэллима", – и он указал на виднеющуюся в окне крепость Шамиля. – Вы думали, что я там наблюдаю за звездами вселенной. Но никому, и тебе в том числе, не приходило в голову, что единственной звездой, которую я увидел и открыл в этой обсерватории, была ты. Как и все звездочеты, я гордился своим открытием. Он помолчал, посмотрел на Шахназ, но, подумав о чем-то, не дождавшись ее ответа, добавил: – И теперь тоже горжусь.

На лице Шахназ появился слабый румянец.

– Гордитесь? – тихо переспросила она. – Как это надо понимать? Чем гордитесь? Своей способностью к открытию или открытой вами звездой?

– Разве это не одно и то же? – со скрытым беспокойством поинтересовался он. – По-моему, подобно тому как человек гордится многими своими прекрасными качествами, он может гордиться и своей любовью...

– Я не вижу в этом логики.

– В любви не бывает логики.

– Да, это вы очень верно заметили: в любви не бывает логики. Ее первое условие состоит в том, что заставляет человека, который полюбил, забыть о себе прежде всего. Такому человеку хвастать своей любовью не приходит в голову.

От этих слов Рамзи передернуло. Рамзи, всегда и везде веривший в свое превосходство и умевший дать это почувствовать, в эти мгновения походил на дерево, с которого одно за другим опадали плоды.

– Вот за то, что ты такой тонкий человек, я и люблю тебя, Шахназ, проговорил он дрожащим голосом. – Я знаю, что это чувство никогда не покидало меня. Оно мешало мне увлечься кем-либо другим. Я так и не создал семьи. А ведь все могло быть иначе. Ты своей любовью могла стать хирургом моей честолюбивой натуры. Но ты этого не сделала. Значит, тонкость, чуткость, глубина твоего нежного сердца предназначены лишь для себя самой. Разве я говорю неправду? Значит, ты согласна со мной? А раз так, скажи-ка мне: велика ли разница между моим честолюбием и этой твоей чуткостью и тонкостью? Вот ты была шокирована статьей обо мне в районной газете. Почему? Потому что это было наглядное, откровенное честолюбие. Но ведь оно существует и в глубинах человеческого сердца. Поверь мне, каждый из нас честолюбив по-своему. И нет на свете лишенных этого качества.

– Можно найти, – вдруг непроизвольно вырвалось у Шахназ.

– Говоришь, можно найти?

– Да, можно. Правда, в ваших словах есть доля истины, особенно тех, что касаются меня. Но на свете есть немало людей...

– Ты путаешь эти понятия, Шахназ-ханум. Иногда и самый эгоистичный человек умеет быть доброжелательным. Его побуждает быть доброжелательным именно честолюбие. Возьмем, к примеру, Айхана амиоглу...

– Я как раз имела его в виду, – опередила его Шахназ. – Его сердце похоже на соловья, который всегда и везде поет песни для других.

– Я даже сам не знаю, что тебе ответить? Как уверить тебя, что каждая песня, поющая в его сердце будто бы для других, в результате оборачивается его личной песней... Аллея Айхана, родник Айхана... Разве не в том, чтобы услышать эти слова, конечная цель его благородных дел?

– Эти названия дал им народ...

– Конечно, придумал народ, – радостно продолжал Рамзи. – Это-то Айхану и нужно, чтобы люди хорошо думали о нем. Это и есть самый тонкий вид честолюбия. В этом смысле Айхан амиоглу еще искуснее тебя. Он как будто прячется от славы, а слава бежит за ним следом.

– Если мы будем только так оценивать все благородные поступки людей, тогда на свете не найдется ни одного настоящего человека. Между тем благородных людей гораздо больше, чем неблагородных.

– Но не будем забывать, что ни один из этих благородных людей, которых, по твоему уверению, больше, не свободен от страсти личной славы. По-твоему, почему он против памятника Эльдару Абасову?

– По правде говоря, это для меня пока тоже загадка.

– Тут нет никакой загадки. Он попросту завидует. А зависть– это обратная сторона честолюбия. Он думает: зачем простому летчику Эльдару Абасову ставить памятник величиной с Гылынджгая? Ведь он, Айхан амиоглу, тоже был на фронте. Кто знает, может быть, и он где-то проявил героизм, но ему не повезло. Правильно?

Шахназ хотела что-то возразить, но не смогла. Рамзи, почувствовав, что она отступила, еще больше приободрился:

– А ты, Шахназ-ханум, не сердись за мою откровенность. Влюбилась в него, как ребенок. И этого еще мало. И на языке твоего сына только одно: дядя Айхан сказал, дядя Айхан не так сказал...

– Это вы напрасно, Рамзи-муэллим, за сына я не беспокоюсь. Айхан приучает его к труду, учит любить природу.

– А после этого, бог даст, приучит и к ненависти, сладкими словами научит ненавидеть память героев.

– Нет, ошибаетесь, Рамзи-муэллим, Айхан никогда не примешает к шербету яд и не даст выпить моему сыну. Сам выпьет, но ему не даст.

На большом лбу Рамзи снова появились глубокие морщины.

– Я... изумлен, Шахназ-ханум, ей-богу, изумлен. Хоть бы один день посидеть на троне этого Айхана амиоглу! Я согласен быть таким же калекой, хромым и кривоногим, но только таким счастливым, как он. Только бы услышать из твоих уст столько приятных слов.

– Вы напрасно над ним смеетесь...

– Я не смеюсь над ним, я ему завидую, причем откровенно. Ты превратила этого несчастного в такого идола, что мне ничего не остается, как завидовать ему. Не узнала ли ты в Баку что-либо новое? Может быть, легендарный герой Ризвана Раджабли – действительно Айхан амиоглу?

– Нет, к сожалению, это не так. Айхан Мамедов, что изображен на картине, действительно другой человек.

– А к чему же сожаление?

– К тому, что я очень в это верила. По правде говоря, меня и теперь не оставляет эта мысль...

Горький смех Рамзи прервал ее. Председатель с издевкой сказал:

– А я чем дальше, тем больше верю в то, что ты в него влюбилась, Шахназ-ханум... ей-богу, влюбилась...

– Я не знаю, о чем вы говорите, но как человека, как мудрого учителя моего сына я действительно его люблю.

– Я чувствую, что он тоже к тебе неравнодушен. Только увидев тебя, он забывает о себе.

Теперь очередь была за Шахназ.

– Хоть о себе он и забывает, но о том, что я честная женщина, он не забудет, можете быть спокойны.

Рамзи опять был поставлен в тупик. Разве, оставив все свои дела, он пришел в школу только затем, чтобы услышать эти слова? Что опять произошло с Шахназ? Неужели в Баку она услыхала что-то новое у этого художника? Но что она может узнать? В газете, в журнале, везде ясно написано, и сам художник подтвердил, что Айхан Мамедов, тот, что на картине, погиб. И героизм состоял именно в этой гибели. Так чего же хочет добиться Шахназ?

Он вышел из школы и в глубоком раздумье направился в правление. "Кто же все-таки этот хромой? Что видит в нем Шахназ? А я сам?.. Почему я не могу смотреть ему в глаза?"

10

У рассветной звезды спросили:

– Ты, почему так красива?

– Далека, – сказала она. – Поэтому.

Был выходной день. Эльдару не надо было идти в школу. Но дел у него было много. Мама поручила их целую кучу: полить деревья в саду Эльдара, отремонтировать школьный громкоговоритель. Еще надо было сделать домашние задания и подготовиться к сочинению "Солнце – краса вселенной". Это было самым трудным из всех дел. Потому что мама, когда узнала об этой теме, сказала, что если он и на этот раз получит за сочинение пятерку, то, несомненно, сумеет сесть за парту Эльдара Абасова.

Вот почему Эльдар сегодня в темную рань, еще до восхода солнца, решил подняться на самую высокую точку Гылынджгая и оттуда посмотреть, как восходит солнце.

Когда он, пройдя мимо уже начинающих "говорить" с ним застывших человеческих фигур Гылынджгая, насвистывая, поднимался по узкой, заросшей росистой травой тропинке, Чеменли только пробуждалось ото сна. От редких домов внизу поднимался дымок. На пенящихся водах Агчая еще стлался утренний туман, а на зубцах Бабадага заплясали первые лучи солнца. Между двумя самыми высокими хребтами Карадага будто текла розовая река.

Эльдар уселся поудобнее на заросшую мхом скалу на последней ступени Гылынджгая, глубоко вздохнул и огляделся.

Загоревшись красным пламенем,

снова зарделась заря.

Красным цветом зари

осветился горизонт,

напевал он и в такт стихотворения размахивал рукой. Дома в Чеменли с этой высоты походили на пчелиные ульи.

Внезапно среди маленьких елочек, растущих в конце замшелых скал, послышался шорох. Присев на корточки в траве, Эльдар прислушался: не медведь ли? Шорох послышался явственнее. И в ту же минуту он увидел сквозь деревья дядю Айхана, опирающегося на свою разрисованную палку.

– Дядя Айхан, эй!.. Дядя Айхан... Я здесь!.. – С этими словами он радостно ринулся вниз по росистой тропинке. – Здравствуйте, дядя Айхан! Вы тоже здесь? Давно пришли?

– А ты что тут делаешь, Эльдар? – Айхан разглядывал его босые ноги с засученными штанинами.

– Я?.. Смотрю на восход солнца. Завтра мы будем писать сочинение "Солнце – краса вселенной".