Текст книги "Семизвездное небо"
Автор книги: Герай Фазли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)
Наконец мечта его сбылась. В один прекрасный день председатель, послав за ним посыльного, пригласил Айхана прийти в правление.
Айхан заволновался, но, как оказалось, волнение это было напрасным. Рамзи Ильясоглу встретил его приветливо.
– Добро пожаловать, Айхан!.. – И, сделав небольшую паузу, добавил: Айхан, амиоглу (то есть двоюродный брат), – и протянул ему руку, садитесь... вот сюда, пожалуйста. Извините, что затруднил вас... я должен был сам прогуляться по аллее Айхана, напиться воды из родника Айхана и прийти с вами побеседовать. Но что поделаешь, – и он указал на свой стол, заваленный бумагами, на телефонные аппараты на нем. – Много дел, вот и сейчас жду звонка из Москвы.
Айхан с интересом разглядывал его, стараясь уловить, что же изменилось за эти годы: облик, одежда, поведение? Особенно его интересовало, что связывало нового председателя с Шахназ. Ведь он хорошо помнил некогда произнесенную Рамзи фразу: "Или Шахназ, или никто!" Однако сейчас он мог разглядеть лишь то, что касалось внешности Рамзи-муэллима. Председатель выглядел так же молодо, как и тридцать лет назад: высокий, широкоплечий, элегантный, все тот же большой лоб, ясные фиолетовые глаза. Только черные вьющиеся волосы, будто чуть припорошило снегом. А это придавало его лицу большую значительность и даже привлекательность. Прежде отчетливо различаемые Айханом горделивость, недобрая усмешка, будто куда-то исчезли. Казалось, Рамзи теперь старался сосредоточить свое внимание на более существенных сторонах жизни. Когда он говорил, в его словах так и слышалось: "Я потому приветствую тебя с таким почтением, что возвеличивать таких тружеников, как ты, прямой мой долг". Что должен был ему отвечать Айхан?
– Айхан амиоглу, не тяжела ли тебе работа? Может...
– Нет, нисколько не тяжела, – спокойно возразил Айхан.
– Я многое о тебе слышал. Еще когда работал в районе, до меня доходили слухи. Ты немало вложил труда в Гаяалты. Ты – человек, любящий своей дело, ценящий труд...
– Большое спасибо, председатель.
Решив, что беседа на этом закончена, Айхан собирался было встать, но тут в дверях появилось "местное правительство" в лице Насиба. Новый председатель сельсовета вместе с должностью изменил и прозвище.
Мягкими шагами он приблизился к длинному председательскому столу и остановился, держа папку с бумагами прямо на своем ромном животе. Глаза его были устремлены в одну точку – на большую золотистую запонку в манжете новой рубашки Рамзи Ильясоглу. Айхан давно знал, что он хитрец и подхалим, но чтоб до такой степени... Ему вдруг подумалось, что Насиб просто хочет рассмешить своего старинного знакомого и односельчанина. Запомнив по театральным спектаклям характерные движения, свойственные подхалимам, кое-что добавив от себя, он, приняв такую юбычную позу, просто ждет, когда председатель, подняв голову, глянет на него, и в тот же момент они оба от души расхохочут. Председатель поднял голову, посмотрел на него, но смеха не последовало. Что это у тебя в папке, местное правительство?
– Рамзи-муэллим, здесь данные нашего бюджета. Только что получили из райисполкома. – Вынув из папки большой лист, он положил его перед председателем. – А это – письмо из финотдела. Они требуют обсудить контрольные цифры бюджета и ответить им.
– То есть?
– Ну, если у нас есть замечания... завысить или занизить цифры...
– Ясно, – торопливо оборвал его Рамзи.
– А это план намечаемых работ, на его основе будет составлен финансовый план и смета сельсовета. – Насиб аккуратно положил на стол председателя третий лист. – После того как все это будет рассмотрено, мы сможем утвердить бюджет на следующий год.
– Ясно, ясно... – Не взглянув на него, Рамзи углубился в бумаги. – Как это прикажешь понимать, местное правительство? Ежемесячная материальная помощь старикам и инвалидам... С каких это пор эти расходы включаются в бюджет сельсовета?
На лоснящемся лице Толстяка Насиба показалась подобострастная улыбка.
– Как это, с каких пор?... Неужели вы забыли, Рамзи Ильясович, еще когда вы работали в исполкоме, по вашей собственной инициативе...
– А, помню, помню. – Рамзи снова прервал его, но на этот раз, видя его самодовольную улыбку, Толстяк Насиб не обиделся. А Рамзи обратился к Айхану: – Эта статья, наверное, и к тебе имеет отношение, Айхан амиоглу?
– Нет, Рамзи-муэллим, Айхан... амиоглу не получает пособия, он получает пенсию...
– Во-первых, это не пособие, а материальная помощь, а во-вторых, почему вместо Айхана амиоглу отвечаешь ты? – Последние слова были произнесены несколько резко, и, учитывая, что Насиб теперь все-таки "местное правительство", Рамзи вынужден был перевести все в шутку: – И в-третьих, в качестве местного правительства, скажи-ка, не обижаешь ли ты нашего ветерана войны?
– Обижаю, говорите?... Это в каком смысле, Рамзи Ильясович?
– Да в любом смысле, ведь ты и сам ветеран в широком смысле.
Айхану показалось, что они обмениваются паролями, у каждого слова есть свой скрытый смысл, который понятен только им двоим.
– Да что вы, Рамзи Ильясович, разве такое возможно? Самые славные страницы моей деятельности будут посвящены ветеранам. Все, что связано с ними, будет писаться красным карандашом, чтобы сразу бросалось в глаза.
В этот момент зазвонил телефон. Рамзи снял трубку.
– Да, да, именно... красным карандашом... – безучастно произнес он и поднес трубку к уху: – Что? Меня вызывает Баку?
Айхан подумал: "Видно, он действительно ждал телефонного звонка..." Толстяк Насиб попытался встать, чтобы уйти, но председатель жестом остановил его.
– Алло! Да, да, это я, мой старый тигр... А как же? Я узнаю твой голос даже из космоса... Да разве тут есть время? Работы невпроворот. Нового?.. А как же? С новым председателем все должно быть новым. Без этого невозможно. Время придет – услышишь...
Председатель положил трубку, молча посмотрел сначала на Айхана, потом на Насиба, поднялся, подошел к окну и, как бы разговаривая с самим собой, произнес:
– Кажется, будто на вершину горы сел орел, на склоне горы отдыхает лев. И каждый раз при взгляде на них передо мной раскрывается широкая панорама, государственные планы, мечты.
Айхан с изумлением взирал на него. С какой стати председатель вдруг заговорил с памятником? Сделал ли он это без всякой причины или же здесь есть связь с последним телефонным разговором? Но и внешняя трескучесть пышных фраз, и их внутренний смысл, и заключенное в них двуличие, и даже зависть – ничто не ускользнуло от Айхана. И в сердце его проснулось то же чувство, что некогда овладело им там, у лохматых струй водопада Нуран. Рамзи Ильясоглу остался таким же, каким и был, – ничуть не изменился. Но радоваться Айхану теперь уже не хотелось. Его интересовало одно: о каких государственных планах только что говорил Рамзи, что он имел в виду и какая может быть связь между этими планами и памятником Эльдару Абасову? Что ему только что сказали по телефону? Но Рамзи молчал.
Почувствовав, как в комнате повисла тяжелая тишина, Айхан спросил:
– Я могу идти, председатель? – И, вовсе не ожидая ответа, подметил, что сегодня он уже несколько раз назвал Рамзи Ильясоглу просто председателем. Значит, так оно и будет впредь.
Председатель отвел взгляд от окна, и на его лице появилась какая-то еле уловимая улыбка.
– Айхан амиоглу? – Айхан подметил и то, что председатель отныне будет адресоваться к нему с этим ничего не значащим обращением. – Ты, наверное, слышал о нашем героическом земляке? Этот парень действительно достоин был стать героем. В юности мы часто общались. Насиб должен помнить: когда я возвратился из Ленинграда, мы крепко сдружились, но что поделаешь... война разлучила нас навсегда.
Он умолк. Молчали и остальные.
– Верно, Эльдар всем нам был другом, – дрожащий голос Насиба нарушил эту тишину.
Председатель, даже не взглянув на него, отошел от окна.
– Айхан амиоглу, в доме, где ты теперь живешь, мы... – Вдруг, о чем-то вспомнив, он сам себя оборвал. – Айхан амиоглу, ты прекрасно отремонтировал дом Эльдара Абасова, большое тебе спасибо. Говорят, свою работу ты проделал сам.
– Да, как сумел.
– Во всяком случае, у тебя не могло не быть расходов.
– Да нет, какие там расходы...
– Ну что, ж, это к лучшему...
После довольно продолжительной паузы Айхан снова спросил:
– Я могу идти, председатель?
Он был подобен птице, стремящейся поскорее вырваться из клетки.
Широкие брови Рамзи сдвинулись, на сухих полных губах показалась давно знакомая насмешливая улыбка.
– Куда ты так спешишь, Айхан амиоглу? Может, у нас к тебе есть важное дело...
Айхан молчал.
– Говорят, ты разное повидал на свете. Работал на целине... И наша Шахназ-ханум так много о тебе рассказывала. Я хочу перевести тебя на более легкую, лучшую работу... Как ты на это смотришь? Хватит, ты поработал простым садовником.
Айхану показалось, что председатель издевается над ним. "Наша Шахназ-ханум"!
– Простым садовником? – Айхан насмешливо улыбнулся. – А ведь величие и простота – очень сложные понятия, председатель. И вряд ли нам сейчас, за неимением времени, удастся в этом разобраться.
Рамзи нахмурился. Он не находил подходящих слов для ответа. Хорошо, что судьба наградила его даром красиво и громко смеяться.
– Айхан амиоглу, ты, оказывается, философ... А мы и не знали... – Он так долго и с таким наслаждением заливался смехом, что даже удивленно наблюдавший за ним Толстяк Насиб вынужден был сказать:
– Рамзи Ильясович, как вы хорошо смеетесь...
– Айхан амиоглу, – председатель наконец взял себя в руки, – ты можешь работать там, где твоей душе угодно... Извини, что побеспокоил тебя.
– Пустое... – Айхан поднялся и, постукивая по доскам пола своей тростью, направился к выходу. За спиной он услыхал голос Рамзи Ийвясоглу:
– Айхан амиоглу, если тебе что-нибудь понадобится, не стесняйся, обращайся прямо ко мне, слышишь?
– Слышу. Спасибо, председатель.
Айхан закрыл за собой дверь и только тут почувствовал, что лоб его покрыт холодным потом, он был похож на лягушку, вырвавшуюся из пасти змеи. Этот "отличный малый", как назвал его Мардан, действительно был неподражаем. В течение получаса он сменил несколько обличий!.. Сначала принял личину милосердия, под предлогом заботы о ветеранах войны. Как хорошо, что он сумел разглядеть за этой разукрашенной витриной истинного Рамзи! "Нет, непорядочность рождается вместе с человеком, – с горьким сожалением подумал он. – У этого плута такое семя было... Сажай его где хочешь, урожай будет тот же"... Почему же у него из головы не идет доверчивый Мардан? Нет, ни одно из этих семян не должно проникнуть в душу этого парня. Они так быстро прорастают...
После его ухода председатель осторожно посмотрел на Толстяка Насиба. Он хотел по его лицу определить, какое впечатление произвел на него этот разговор. Но Насиб молчал, уставясь на угол стола, где лежали его папки. На лице его не дрогнул ни один мускул; казалось, он боялся даже моргнуть.
– Послушай, Насиб, скажи-ка мне, что это за человек? Почему в селе все на него молятся? Может, ты объяснишь мне хоть что-нибудь?
– В каком смысле, Рамзи Ильясович?
– В любом. Я думаю, с ним надо познакомиться поближе. Мне лично он показался каким-то странным.
– А на что это вам? Может, вы и его хотите куда-нибудь выдвинуть?
– А почему бы и нет, если он действительно такой хороший человек? Ведь у нас появится большая необходимость в настоящих кадрах.
Толстяк Насиб тотчас понял, куда тот клонит.
– Выдвинуть, говорите?.. Почему же не выдвинуть? Но вы же видите, он инвалид, калека...
– Что ты мне тут рисуешь портрет Квазимодо... – возвысил голос Рамзи.
– Квазимодо – это кто, Рамзи-гага?..
– Ну, был такой урод, безобразный... – Председатель запнулся. – Но какое это имеет отношение к этому несчастному, ведь не родился же он таким...
– Так и я то же самое говорю... Айхан-киши кроткий, молчаливый человек, хоть пытай его – звука не проронит. А почему? Потому что бездомный, приехал сюда, обжился; со старшими – он старший, с младшими – младший.
Рамзи прошелся по комнате, потом уселся на свое место. Положил перед собой чистый лист бумаги, взял ручку.
– Ну, ты говори, а я буду записывать. Что скажешь, то и запишу, потом заставлю подписаться. С тобой ведь только так нужно разговаривать?
– Подписаться, говорите, Рамзи-гага... Я ведь... что я вам такого сказал?
– А разве не ты говорил, что этот Айхан собачий язык понимает, дорогу в ад знает?.. А теперь говоришь, что он кроткий...
– Собачий язык понимает, говорите... то есть... В каком смысле?
Рамзи хорошо были известны все эти бесчисленные оттенки "в каком смысле". Он был уверен, что Насиб по его приказу не только смысл слов, но даже смысл цифр сумеет изменить так, как он прикажет. И потому с первого же дня, как только вернулся в село, решил, что даже если он и выдвинет Насиба, то постоянно сможет держать его на коротком поводке. А смысл его вопросов по поводу Айхана был совсем иным: он был наслышан о том, что Шахназ питает к этому человеку глубокое уважение, он даже сам несколько раз в разговоре с ней почувствовал это, и в сердце его запало подозрение. Сегодня, убедившись, что он действительно уродлив и безобразен, всем этим беспокойствам был положен конец.
– В каком смысле, в каком смысле... – передразнил он Толстяка Насиба, точно так же растягивая слова. – В том смысле, что мне хотелось бы знать, действительно ли ты от рождения так бестолков или сделался таковым уже после того, как на месте старого правления сельсовета построил свой двухэтажный дворец?
– Во-первых, да будут вашей жертвой оба этих этажа; а во-вторых... – Он хотел еще что-то добавить, но, увидев в фиолетовых глазах председателя насмешливую улыбку, умолк.
– Так что же во-вторых? – поинтересовался Рамзи. – Можешь не стесняться, говори. Здесь чужих нет,
– С вашего разрешения, я бы внес небольшую поправку в ваши слова. Насиб, ощерившись, несколько приободрился. – Не двухэтажный, а дом с цоколем... Нижний этаж не предназначен для жилья.
– Но вы-то живете?
– Вынужденно.
Рамзи хотел еще что-то добавить, но резкий телефонный звонок прервал его. Он кивнул на бумаги:
– Пусть останутся здесь. Ознакомлюсь – потом поговорим. Это означало, что Насиб может удалиться.
* * *
На небосводе мыслей Айхана будто пролегла новая тропинка. На ней он встречался только с Рамзи. Долго говорил с ним о чем-то, хотел услышать от него что-то в ответ. На этой тропинке ему в сердце запало и новое подозрение, будто проникла туда капля яда. Этим ядом была ревность. Может, в сердце его еще жила любовь к Шахназ? Но не настолько же он потерял разум... Теперь эта любовь была совсем другой, древней и возвышенной. И таким людям, как Рамзи, не дано было ее у него отобрать.
Но однажды он совершенно случайно сделался свидетелем сцены, которая позволила этой капле яда разлиться по всему телу.
Был один из ласковых весенних дней. После полудня он, пробираясь сквозь каменные лабиринты Гылынджгая, зашел в сад Эльдара. Ему захотелось передохнуть... Он принес кувшин холодной воды, устроился под только что распустившимся вишневым деревом, собираясь перекусить, как вдруг услышал голоса на дороге. Странно, Шахназ и Рамзи направлялись прямо сюда, в сад Эльдара. Он не верил своим глазам: они так мирно беседовали, будто вышли на первое свидание после обручения.
Айхан не знал, как поступить. Встать и уйти? Или выйти им навстречу? Но он не успел сделать ни того ни другого. Голоса были совсем рядом. Айхан заметался...
– Что поделаешь, Шахназ-ханум... Вот я такой Дон Кихот. Ведь и в мире любви были и есть свои Дон Кихоты?
Услышав эти слова, Айхан замер. Он готов был сквозь землю провалиться. В глазах Шахназ появилась легкая усмешка. Кому она адресована? Дон Кихоту или Рамзи Ильясоглу?
– Нет, председатель, вы, видимо, давно не читали "Дон Кихота".
Айхан перевел дух. Слава богу, эти слова прозвучали словно пощечина Рамзи. Но не так-то просто было смутить нового председателя.
– Бедный Дон Кихот... – продолжала Шахназ. – Его и в свое время не понимали, и сейчас ему по-прежнему не везет.
– Пощадите, Шахназ-ханум, – взмолился Рамзи, склоняя свою припорошенную белым снегом красивую голову. – Вы уж не считайте меня таким невеждой. Я ведь физик, а в последнее время стали находить много общего между физиками и лириками. Не так ли?
Они молча приблизились к памятнику Эльдару Абасову. Остановившись у цветочной клумбы, оба замерли в скорбном молчании.
– Мне бы очень хотелось, чтобы Эльдар был сейчас жив, – нарушил тишину Рамзи. – Он увидел бы нас стоящих рядом и пришел бы в ярость.
Обернувшись, он посмотрел на Шахназ. Шахназ поняла.
– Уж не хочется ли вам почувствовать, как хрустнет ваша левая рука? улыбнулась она с милым кокетством.
Из пропитанной ядом души Айхана вырвался вздох облегчения. Пытаясь достойно выйти из положения, Рамзи Ильясоглу произнес:
– Рука – это полбеды, я не сдался бы, даже если бы треснул хребет. Но надо быть справедливым. Я считаю Эльдара счастливым. Хоть он и ушел из жизни молодым, зато ушел героем. Разве это не счастье в высшем смысле? Что поделаешь, такова судьба.
– Возможно... – задумчиво проговорила Шахназ. – Я знаю только то, что в одном, в своем муравьином упрямстве, вы оба были похожи друг на друга.
– Правда? – Рамзи широко развел руками и радостно рассмеялся. – Я очень рад, что ты хотя бы раз, один-единственный раз за эти тридцать лет, сравнила меня с Эльдаром. Хоть я и не очень понял, в чем состоит наше сходство, но какая разница? Раз тебя отождествляют с героем... Причем не кто-нибудь, а Шахназ-ханум. Чего же еще можно желать?..
То ли почувствовав в его словах иронию, то ли по какой-то другой причине, Шахназ перевела разговор.
– Но вы так и не сказали, зачем пригласили меня сюда?..
– Не уклоняйтесь, Шахназ-ханум, прежде чем мы перейдем к главной теме разговора, не можете ли вы объяснить, что такое муравьиное упрямство?
– Разве вы сами не догадываетесь? – Шахназ чуть насмешливо улыбнулась. – Разве не вы в свое время поклялись: "Или Шахназ, или никто!"?
– Конечно. Все Чеменли об этом знает. И разве я нарушил свое слово? Рамзи вдруг спохватился: – Неужто и у Эльдара была подобная клятва?
– Нет, Эльдар поклялся в другом: вернуться с войны героем или не вернуться вовсе. Слово свое он сдержал. – Шахназ сделала несколько шагов к памятнику. – Мне иногда кажется, что он действительно вернулся. Когда-нибудь этот камень возьмет и заговорит: "Вот я и вернулся, Шахназ".
Беспокойные, горящие глаза Рамзи блеснули холодом.
– Я вас слушаю, Рамзи-муэллим, продолжайте, – мягко, но в то же время с некоторым оттенком официальности попросила Шахназ, и эта интонация подействовала на Рамзи смягчающе. Сведенные брови его разошлись, глаза засверкали.
– Дело в том, Шахназ-ханум... – начал он и внимательно посмотрел на Шахназ. И вдруг сам себя оборвал: – Нет! Сегодня у нас разговора не выйдет... Отложим до следующего раза.
– Что с вами, Рамзи-муэллим? Ведь вы говорили, что у вас есть интересные планы по поводу будущего Чеменли...
– Да, говорил. Я и не собираюсь от этого отказываться. И конечно же прежде всего посоветуюсь с вами, Шахназ-ханум... но сегодня лучше отложим, лучше поговорим...
– Я ничего не понимаю...
– И я тоже, – с этими словами Рамзи подошел к ней и ласково взял под руку. – Пойдемте, я не знаю, что со мной. Все смешалось у меня в голове.
Они отошли от памятника и двинулись по тропинке, делившей сад пополам. Рамзи вдруг остановился и обернулся к монументу.
– Шахназ, ты знаешь, о чем я сейчас подумал? Мне кажется, нас разлучил Эльдар...
– Откуда вы это взяли? Сваливая вину живых на мертвых, нельзя переделать мир.
– Нет, все же то, что Эльдар был твоим соседом, сыграло решающую роль. Ты же не можешь этого отрицать?
– Допустим.
– Ну, а если это так, почему бы теперь, уйдя из жизни, Эльдару не соединить нас? Своей доблестью он искупил все свои мелкие грехи, если таковые были, а они, без сомнения, были, ведь на свете нет безгрешных людей... Ведь и у него, и у меня есть своя вина. Но он своей кровью смыл и ту, и другую. Мне почему-то кажется, что Эльдар и за меня проявил геройство, совершил то, чего я не смог совершить, просто ему улыбнулось счастье, которое не досталось мне.
– И теперь вы хотите, чтобы счастье, которое не досталось ему...
– Да ведь его нет, и счастье, которое не досталось ему, пусть хотя бы достанется мне... В этом я не вижу никакого преступления, ничего обидного для его памяти.
– Рамзи-муэллим!..
– Прошу тебя, выслушай меня хоть раз до конца и постарайся правильно понять. Пусть нас соединит любовь и почтение, которые мы оба испытываем к Эльдару. Вот здесь, у памятника героическому сыну нашего Чеменли, поклянемся, что не станем вспоминать былое. Мы давно не дети, видит бог, солнце нашей жизни клонится к закату. Вся моя жизнь пошла прахом из-за тебя. Не смотри на меня так, Шахназ, я не собираюсь тебя в чем-либо упрекать. И совсем не хочу, чтобы ты жалела меня. Во многом я виноват сам... если это можно назвать виной. Я хочу сказать, что жизнь пошла уже за второй перевал, а у меня все еще нет рядом близкой души. А мне ее так недостает! Мне хочется, вернувшись с работы, услышать доброе слово. Все это в какой-то мере относится и к тебе. Но ты счастливее меня. У тебя есть сын. Часто ночами я спрашиваю себя: неужели в твоих глазах я действительно такой плохой человек? Неужели мне нельзя простить грехи той безумной юношеской поры? Что плохого я сделал тебе, Шахназ? Может быть, я совершил нечто такое, о чем и не подозреваю, а ты не можешь мне этого простить? Скажи мне. Неужели я лишен каких бы то ни было достоинств? Ведь я не вор, не мошенник, не кутила. Если и есть на моей душе грех, так это любовь к тебе. И вот уже больше тридцати лет я не слышу на нее отзвука. Все считают меня ненормальным, странным, удивительным человеком. Пусть считают, для меня это не имеет никакого значения. Только, прошу тебя, не смейся надо мной, хоть ты не считай это странностью. Мне это необходимо. Мне бы хотелось хоть что-нибудь услышать от тебя, Шахназ!
Рамзи умолк. Теперь настала очередь Шахназ. Интересно, что она скажет в ответ на эти искренние, трогательные, бесхитростные слова? Айхан ждал взволнованно и нетерпеливо, потому что от ее ответа зависел весь уже небольшой остаток его жизни. Он знал, что ни на что не имеет права, даже если Шахназ сейчас, у него на глазах, даст согласие выйти замуж не за кого-нибудь, а за Рамзи Ильясоглу. И все-таки жизнь его сейчас зависела от ответа Шахназ. Еще не было в его жизни случая, чтобы он так безысходно зависел от кого бы то ни было. Но почему Шахназ молчиг? Что означает это ее молчание?
– Рамзи-муэллим, – наконец произнесла она еле слышно. – Я благодарю вас за искренние слова, которые я услышала впервые за все тридцать лет. Я даже не знаю, как все это расценить...
– Не знаете?
– Я же сказала, что и сама не знаю, как к этому отнестись. Рамзи подошел к ней и взял ее за руку. Шахназ этому не противилась.
– Шахназ!.. – его голос дрогнул.
Айхан не знал, куда ему деться. С гневом и ненавистью он принялся упрекать себя за то, что остался здесь, не покинул своего укрытия. Что еще суждено ему пережить? Как оглохнуть, чтобы не слышать ответа Шахназ. Но она молчала. Молчал и Рамзи. Что они там делают? Борясь с собой, он непроизвольно посмотрел в их сторону.
– Я с тобой, Шахназ... любимая...
Шахназ, подняв голову, прямо посмотрела на Рамзи, Айхан следил за их взглядами. Словно сидя в кабине истребителя, он перемещал появившуюся перед ним мишень в центр прицела. Сейчас он взял под прицел лицо Рамзи, потом его глаза. Когда Шахназ подняла голову и посмотрела на него, в его глазах мелькнула то ли улыбка, то ли усмешка. Айхан не знал, как ее расценить: это была то ли радость, то ли самодовольство, что он наконец склонил гордую Шахназ, которая долгие годы не хотела склоняться. В одно мгновение Айхан прочитал в его глазах: "Ты уже моя, Шахназ..." Вот они совсем близко, эти еще не утратившие юной свежести губы, наконец, он сможет дотронуться до этой мраморной шеи, обнять эту тонкую, как у девушки, талию...
А Шахназ? Что она, остолбенела, что ли, смотрит на него будто завороженная...
– Я жду, Шахназ-ханум, – повторил Рамзи.
Айхан отчетливо понимал, в какое безвыходное положение попала Шахназ. И сама не знает, как из него выбраться.
– Я сказал: как Эльдар разлучил нас, пусть так и соединит. Теперь его уже можно простить. Я даже горжусь, что на арене любви он был моим противником. В этом не вижу ничего унизительного.
Он умолк, а Шахназ, пройдя между цветочными клумбами, приблизилась к памятнику. Рамзи обогнал ее с другой стороны. Они стояли рядом, и Шахназ смотрела туда, куда были устремлены незрячие глаза Эльдара Абасова, – на Бабадаг.
– Рамзи... – произнесла она дрожащим голосом. – Мы сегодня приблизились к дороге, которая имеет свое далекое начало. Прежде чем ступить на нее, надо хорошенько подумать. Не так ли?
– Да, Шахназ-ханум, подумать, конечно, надо! – глубоко вздохнув, взволнованно отозвался Рамзи.
– Давайте мы оба еще раз хорошо подумаем, насколько это верный и необходимый шаг.
В глазах Рамзи Ильясоглу смешались изумление с радостью, нетерпение с победой. Неужели сбудется то, о чем он мечтал эти долгие годы?
Но Айхан больше не смотрел на них, не слышал их разговора. Он все понял, он не мог судить ни одного из участников сцены, свидетелем которой он невольно явился. Виноват был только он сам. И не только потому, что не ушел отсюда вовремя и невольно подслушал их разговор, а потому, что вообще приехал сюда. Мало того что приехал, еще и поселился в Чеменли. Почему, увидев этот памятник, он не бежал отсюда? Остался лишь для того, чтобы стать свидетелем этой сцены? Уж не захотелось ли ему еще раз своими собственными ушами услышать восклицание Рамзи, того самого Рамзи, который некогда сбросил его в холодную воду Агчая: "Или Шахназ, или никто!"? И не потому ли он не удалился из Чеменли, чтобы своими глазами увидеть, как Шахназ и Рамзи обмениваются пламенными взглядами?
Айхан поднял голову. У памятника уже никого не было, лишь с дороги доносились веселые голоса.
* * *
Сегодня с самого раннего утра в правлении колхоза царило необычайное оживление. Причины никто не знал, да ее, собственно, и не было. Если не считать радостного настроения самого председателя Рамзи Ильясоглу. Он вышел на работу намного раньше обычного, был весел и очень приветлив со всеми, кто попадался ему под руку.
Будто в праздник, на нем была новая шелковая рубашка, новые брюки, туфли. Даже галстук был новый. Волнистые серебристые волосы аккуратно зачесаны. Председатель был чисто выбрит, будто собирался на какое-то вечернее торжество. Между тем было раннее утро.
Зайдя в свой кабинет, Рамзи распахнул обе створки окна, выходящего в сад Эльдара. Ворвавшийся в комнату свежий утренний ветер полистал в беспорядке разбросанные на столе бумаги. Председатель аккуратно собрал их и положил в папку. Потом дважды нажал кнопку электрического звонка. Двумя звонками вызывался второй в Чеменли после председателя колхоза человек, председатель сельсовета Толстяк Насиб.
Тот не замедлил появиться в дверях. На этот раз вместо папки на его животе покоились пальцы больших толстых рук.
– Доброе утро, Рамзи-муэллим!
– Заходи, заходи!
Толстяк Насиб осторожно переступил порог и опустился на свое обычное место – стул с зеленой обивкой.
– Ну, выкладывай, как дела? Почему у тебя такой утомленный вид? Ты что, страдаешь бессонницей?
– Откуда вы знаете, Рамзи Ильясович? Не спал. Занят был.
– Занят? Чем же, позволь поинтересоваться, ты был занят?
– Чем же еще я могу быть занят... – Насиб был обеспокоен вопросом председателя. – Делал годовой отчет...
– Ах, вон оно что... – удовлетворенно произнес Рамзи. – То-то в окне твоей гостиной до самого утра горел свет.
– Выводит, и вы до утра не спали?..
– Верно, Насиб, я тоже не спал, – подтвердил Рамзи. – Сегодня всю ночь не мог заснуть. И как ни взгляну в окно, у тебя в гостиной все свет горит.
– Это не гостиная, Рамзи-гага, это комната, где я сплю. Один.
– Один? Разве у тебя нет жены, детей?
– Вот от них-то я и прячусь...
– Я тебя не понимаю...
– Чего ж тут непонятного. Ведь я храплю.
Внезапно комната огласилась бурным, как сель, смехом Рамзи Ильясоглу. Он еще долго не мог успокоиться и, вытирая слезы, произнес:
– Ну и ну, Толстяк Насиб, ты просто меня уморил. – Потом, хлопнув тыльной стороной ладони по его выступающему вперед животу, добавил: – А вот это действительно непреодолимая преграда между мужем и женой...
Насиб хотел было присоединиться к его смеху, но спохватился и застыл на месте.
– Ладно, не огорчайся, что ты храпишь, может, это и к лучшему, зато тебя минуют все другие ночные заботы. – И Рамзи внезапно переменил и тон, и тему разговора, – Я хочу у тебя кое-что спросить...
– Пожалуйста.
– Не можешь ли ты мне рассказать, как Ньютон открыл свой закон земного притяжения?
Он спрашивал так серьезно, что Толстяк Насиб был совсем сбит с толку.
– В каком смысле, Рамзи-гага?
– В истинном смысле. Как ученый...
– Наверное, с большим трудом. Подумал-подумал, и наконец.....
– Нет, ошибаешься, старый друг, все великие открытия делаются внезапно, в момент озарения, как голос из небытия, как молния во мраке ночи. Ньютон, наверное, сидел и смотрел в окно. Вдруг видит – с яблоневой ветки на землю упало яблоко...
– Правда? – в глазах Насиба отразилось изумление. – А я всю жизнь наблюдаю, как у нас во дворе с яблонь падают яблоки, да не одно, а пять-шесть в день.
– Ха-ха-ха! – Сегодня председатель был в прекрасном расположении духа. Он смеялся над каждым словом Насиба. – Говоришь, пять-шесть яблок в день? Вот в этом-то все дело. Значит, ты считал яблоки, потому и стал счетоводом, а Ньютон пригляделся к падению яблока, поэтому и стал ученым. Но дело не в этом. Сегодня рано утром я вышел погулять в сад Эльдара. Захотелось подышать свежим воздухом. И вдруг мне пришло в голову, что я сделал открытие.
– Вы, Рамзи Ильясович? – удивился Насиб. – Может быть, ночью в обсерватории Рамзи-муэллима вам посчастливилось открыть новую звезду?..
– Не отгадал, старый друг, не отгадал. Но тут такое дело: если даже открытие сделаю я, ученое звание присвоят тебе.
– В каком смысле, Рамзи-гага?
– Я сделал открытие, которое скорее касается местного правительства, чем председателя колхоза.
– Что же это такое?
– Ты сначала пошли своего курьера, пусть после обеда соберет аксакалов села. И местную интеллигенцию не забудь пригласить. Например, директора школы, главврача, агронома Мардана. Ну, пожалуй, достаточно. Да, чуть не забыл. Сообщи садовнику Айхану, пусть тоже придет на собрание. Как бы там ни было, он тоже наш аксакал.
