Текст книги "Семизвездное небо"
Автор книги: Герай Фазли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)
– Гюльназ, ты можешь объяснить, что случилось? Какие сваты? Кто сватает? Кого сватает?
Вдруг Гюльназ подперла обеими руками подбородок, оглядела меня с ног до головы большими лучистыми глазами, глубоко вздохнула.
– Ой... ты до сих пор так ничего и не понял, ничего... Как ты там в Баку учишься, Эльдар?
Ее милый смех волнами распространился по комнате.
– А ты и не знаешь, что завтра к Шахназ придут сваты? Ее хотят обручить с сыном Ильяса-киши – Рамзи-муэллимом... Понял?
Я, кажется, начинал что-то понимать. Шахназ обручают. Я как будто снова услышал сказанные ею слова: "Что я буду делать без белых туфель?" Но какая могла быть связь между всем этим и телеграммой?
– Нет, я ничего не понимаю. Ты скажи мне толком! К чему это предисловие?
– Какое же это предисловие? Неужели ты не понимаешь? Шахназ обручают с другим!.. С другим!...
– Уж не по этому ли поводу ты меня вызвала? – Взяв себя в руки, спросил я гневно. Гюльназ, почувствовав дрожь в моем голосе, съежилась. – Ты хочешь сказать, что я тоже должен принять участие в торжествах по случаю обручения твоей любимой подруги?
– Не говори так...
– А как мне говорить? – Пытаясь обуздать волнение, которое охватило меня, я смерил сестру суровым взглядом. – Поэтому ты меня вызвала? У меня что, нет занятий? Или за меня кто-то сдаст экзамены?
Гюльназ застыла, ее будто облили холодной водой, в глазах была тревога.
Вдруг она бешено вскочила. Обеими руками вцепилась мне в волосы и стала тянуть.
– Что ты сказал?
– Отпусти мои волосы, может быть, тогда я что-нибудь пойму.
– Нет, не отпущу. Дай мне слово, потом...
– Какое слово тебе дать?
– Дай слово, что сейчас пойдешь и повидаешься с ней.
– А потом?
– Потом скажешь, что приехал ради нее. Приехал, чтобы увезти ее с собой в Баку. Чтобы она там училась в вузе. А когда закончите институт поженитесь. Что сейчас ей не время выходить замуж. И еще скажешь, что нельзя выходить замуж за своего учителя, что это стыдно. Слышишь? Иди и все это скажи ей.
Смеясь и рыдая, она говорила и говорила, пока не изнемогла. Я присел на корточки и взял ее лицо в свои ладони.
– Успокойся, Гюльназ... мама услышит...
Вытирая тыльной стороной ладони беззвучно текущие по щекам слезы, Гюльназ тихо сказала:
– Ты слышишь, если Шахназ не придет невесткой в этот дом, я брошусь в Агчай.
– Тише!.. Что это с тобой?
– А что может быть хуже того, что есть? А сам ты разве не понимаешь, разве есть в селе девушка, подобная Шахназ? Во всей долине Агчай такой девушки нет. В целом свете не найти подобной.
– Правда? А тогда какое же мы имеем право увозить такую девушку в Баку без ее согласия.
– Она согласится, что ты скажешь, с тем она и согласится.
– Откуда ты знаешь? Может...
– Молчи! Молчи! Молчи! – Гюльназ чуть не подняла весь дом на ноги своим криком. – Ты думаешь, я маленькая? Ничего не понимаю?.. Ошибаешься, гагаш! Я знаю, что ты очень любишь Шахназ, очень... на свете никто не сможет так любить.
В эту ночь село погрузилось в черное море молчания, С четырех сторон меня обступало безмолвие. Я не слышал даже гула текущей внизу Агчай, будто Агчай застыла на одном берегу этого безмолвного моря, а я – на другом. Гул стоял только в моем сердце. Оно так сильно билось, что готово было выскочить наружу. Дыхание стоявшей позади меня и что-то царапавшей ногтем Гюльназ еще больше усиливало этот гул. "Почему ты такой, Эльдар? Чем Рамзи-муэллим лучше тебя?"
Я вспомнил Рамзи, три года назад приехавшего из Ленинграда на каникулы. Окруженный каким-то сиянием, этот молодой парень, у которого и поступь, и улыбка, и взгляд сверкали, как шелковая рубашка на нем, как скрипящие новые туфли, теперь будто с самой высокой точки Чеменли – с крепости Шамиля – с иронией взирал на меня. Потому что эту крепость ребята назвали теперь его именем – "обсерватория Рамзи-муэллима". Видимо, начавший с прошлого года преподавать в чеменлинской средней школе Рамзи-муэллим часто водил ребят туда и рассказывал им о звездах. И, оказывается, рассказывая о звездах небесных, для себя выбрал самую блестящую звезду на земле.
Нет, Шахназ была моей звездой. Это я любил ее. А она? Неужели правда, что она хочет выйти замуж за этого Рамзи-муэллима?
И тут я услышал неуверенный, дрожащий голос Гюльназ:
– Эльдар, завтра же вечером увези Шахназ с собой в Баку... Давай украдем ее...
Я промолчал. Будто ее не слышал.
* * *
Мы проговорили с Гюльназ до утра. Ни к ней, ни ко мне сон не шел. Рано утром она отправилась в школу, а я, не в силах усидеть дома, пошел в село. Я был убежден, что до полудня не смогу увидеть Шахназ и Рамзи-муэллима тоже. Оба должны были быть в школе.
По большой сельской дороге я шагал к Бешбулагу. Через некоторое время меня будто пригвоздил к месту звук, так хорошо мне знакомый. Это был школьный звонок. Он свисал на железной проволоке со старого столба наверху лестницы и непрерывно дребезжал. Старый звонок! Мне всегда казалось, что он похож на зимнюю грушу. Перемена; наверное, первая перемена. А где же, интересно, этот Рамзи-муэллим? Не в классе ли Шахназ? Если там, то Гюльназ опять его передразнивает: "Великий Галилей, глядя на красное пламя костра, сказал: а все-таки она вертится"... Но сестра моя поступает нехорошо. Нельзя учителя... Нет, хорошо, даже очень хорошо.
Внезапно мне захотелось увидеть этого Рамзи-муэллима. В ту же минуту это желание превратилось в твердое решение. Во что бы то ни стало нам надо увидеться. Пусть даже сейчас, во время урока, я бесшумно открою дверь, посмотрю на него, а если удастся – скажу ему несколько слов. Конечно, не о Шахназ.
С этими мыслями я двинулся вверх – к школе.
Проходя мимо фруктового сада сбоку от Бешбулага, я увидел отца и очень обрадовался. Как хорошо, что отец здесь! Облокотившись на деревянную загородку, он скручивал папироску. Увидев меня, тихонько присел на корточки, вынул из табачного кисета огниво с трутом и начал высекать огонь.
"Что это с ним? Почему он прячется от меня?" Я сделал еще несколько шагов, но отец упорно меня не замечал. Не возвращаться же мне обратно?
– Доброе утро, отец.
Он поднял голову, посмотрел на меня:
– Это ты, Эльдар? А я – то думал... Решил, что это кто-то другой... Потрескавшаяся кожа на его шее растягивалась и собиралась в гармошку. "Стареет отец, стареет на глазах", – подумал я.
– Никак не пойму, что со мной сегодня... – вдруг как-то странно заговорил он. – Будто в сердце у меня сидят два черта и противоречат друг другу. Я и сам не знаю, кого из них послушать...
– О чем ты?
– Один черт твердит: сейчас же иди к этому Рамзи-муэллиму, сыну Ильяса-киши, и скажи, чтобы убирался из нашего села!
Я остолбенел. Что я слышу? Что говорит мой отец? Может, ему известен наш ночной разговор с Гюльназ? Но откуда?
– А другой черт возражает: успокойся, пожалуйста. Таков закон природы, и в розарии всегда найдется чертополох.
По правде говоря, я был ошарашен этими словами. Будто отец прочитал мои мысли. Но вскоре я почувствовал, что его беспокоит совсем другое. Отец еще до разговоров об обручении Шахназ с Рамзи-муэллимом имел свое мнение на этот счет.
– А ты куда собрался так рано? – вдруг спросил он.
– Хочу зайти в школу, узнать, как учится наша Гюльназ.
Я крепко ухватился за эту первую пришедшую мне на ум мысль. – Я знаю, тебе ведь некогда следить за ее учебой...
– Кто это тебе сказал, детка?
В этот момент совсем рядом послышался знакомый скрип туфель. Мы оба обернулись.
Это был Рамзи-муэллим. Черные начищенные туфли, красивый костюм и пачка тетрадей под мышкой, которая никак не гармонировала с его нарядом. Взглянув на его надменное лицо, чуть безразличное и несколько ироничное, на выражение глаз, я подумал, что именно это и выводит отца из себя.
– Доброе утро, уста! Как чувствует себя местное правительство?
– Спасибо, детка, – тоже несвойственным ему высокомерным тоном ответил отец. – Ты лучше скажи нам, как твои дела? Когда на свадьбу нас позовешь?
– Как только закончатся занятия, ведь Шахназ пока учится.
– Выходит, что после Шахназ уже не будет продолжать учебу? Ведь она хорошо учится, и мне это хорошо известно, поскольку она моя соседка.
– Вы правы, уста. Шахназ тоже хочет учиться. Но дома не согласны. Отца моего вы давно знаете, он ведь по-старому мыслит. О маме я уже не говорю...
Все еще не глядя ему в лицо, отец сдержанно спросил:
– Что значит – по-старому мыслит? Ты мне можешь объяснить?
Я видел, что отец раздражен. Не считает ли он, что Рамзи-муэллим не только своего отца – всех стариков причисляет к разряду мыслящих по-старому?
– Ну, отвечай же, муэллим, или ты меня не понял? – настаивал отец, видя, что тот молчит. – Раз, по-твоему, Ильяс-киши мыслит по-старому, я начинаю сомневаться в том, что ты сам мыслишь по-новому. И знаешь почему? Потому что всем известно, что мысли ценны старые, а платье – новое. Все со временем старится, а мысль только молодеет. Потому-то лучше придерживаться старой мысли...
– Ай уста, ну вы прямо...
– Погоди, раз ни твой отец, ни я, ни кто бы то ни было другой, не выступает против учения, значит, нельзя сказать, что мы мыслим по-старому. Это не называется мыслить – это простое невежество. И Ильяс-киши так никогда не скажет. Он, наверное, говорит совсем другое. Он, вероятно, думает, что можно учиться и не выезжая в большие города, даже высшее образование получить.
Рамзи-муэллим иронично улыбнулся:
– Как это может быть, уста? Ведь в селе ни института нет, ни...
– Есть, в селе все есть, – прервал его отец. – В селе даже академия есть. Вопрос только в том, сумеешь ли ты в ней учиться. Вот посмотри, – он повел рукой, указывая на ущелье Агчай, золотистые склоны Бабадага, снежные вершины Карадага. – Что все это, как не академия?
– Академия естественных наук, – полусерьезно-полушутливо поговорил Рамзи-муэллим.
– Нет, это неверно. Академия человековедения. Ведь человековедение самая большая наука. Все остальное – ее ответвления.
Мне хотелось взлететь и порхать, только вот крыльев мне не хватало. Меня восхитила красота речи отца, гармония произносимых им слов, блеск в глазах. Рамзи-муэллим все еще смотрел на него безразличным, насмешливым взглядом.
– И знаешь, эта наука, эта академия, с чего начинается? – продолжал отец, видя, что тот молчит. – С труда.
– Учение тоже труд!
– Конечно. Причем самый тяжелый, но ведь и самый благодарный. – Вдруг что-то вспомнив, отец улыбнулся. Указывая пальцем на большой камень, что лежал рядом, он продолжал: – Выучить один урок в книжке Гюльназ труднее, чем расколоть вот этот камень молотком на сто частей.
Ирония внезапно исчезла с лица Рамзи-муэллима.
– Ай уста, вы все это говорите своему сыну или обращаетесь ко мне? обиженно произнес он.
– Вам обоим.
– Я, слава богу, выучился в Ленинграде, и сын твой учится в Баку... Он не смог закончить фразу, наверное, не знал, где я учусь. – Эльдар, ты, кажется...
– Я учусь в университете.
– Отлично. Действительно, есть чем гордиться. Где Чеменли, а где Ленинград, Баку! Верно я говорю, ай уста?
– Как? Значит, Чеменли тебе уже мал?
– Нет, этого я не сказал... Когда слышишь, что молодой человек из Чеменли учится в высшем учебном заведении какого-то города, сердце наполняется гордостью. Знаешь, что, вернувшись, он привезет в село свет науки. – Вдруг, взяв в руки пачку тетрадей, Рамзи принялся в ней что-то искать. Уж не собирается ли он показать нам тетрадь Шахназ? Я уже подумывал, куда бы сбежать, как вдруг он произнес: – Вы только взгляните... Прочитав такие записи, хочется совершить в Чеменли революцию, революцию науки, революцию просвещения. Потому что мы все еще пребываем в невежестве... – Он раскрыл тетрадь и начал читать: – "Великий Галилей, стоя перед красным пламенем костра, с гордостью сказал: "И все-таки Земля вертится!"
Что бы это значило? Я издали узнал почерк Гюльназ. Ведь исписаны целых две страницы. Что на них написано? Но Рамзи-муэллим дальше не стал читать. Не очень разобравшись в смысле этих фраз, отец спросил:
– А дальше? Я ничего не понял, муэллим...
– Дальше? Дальше ничего нет. Десятиклассник целых две страницы исписал одной фразой, – учитель повертел тетрадь перед глазами отца. – Галилей... Галилей... К тому же должен заметить, что сегодняшний урок не имел никакой связи с Галилеем.
– Наверное, просто не знал урока, – с тайным беспокойством спросил вдруг отец. – Нельзя ли узнать, кто это написал, муэллим?
– Думаю, вам будет интересно, – с этими словами он повернул тетрадь к нам обложкой. – Ученица десятого класса... Абасова Гюльназ Алмардан гызы...
Отец удивленно посмотрел на меня, но, увидев, что я еле сдерживаюсь от смеха, обернулся к учителю:
– Что это значит, муэллим? Объясни, пожалуйста.
– Это значит, что некоторые ученики, проучившиеся целых десять лет, ничего не запомнили из школьной программы, кроме нескольких слов, которые когда-то произнес Галилей. Вот и все, что ваша дочь усвоила из курса физики!
– Но ведь Гюльназ хорошая ученица.
Я не расслышал, что ответил учитель. Что можно было сказать педагогу, который превратился в мишень для насмешек моей любимой сестры, и не только сестры, все равно так ничего и не понявшему? Как можно было объяснить этому болвану, что сочинение моей сестры – насмешка над ним, неудачливым учителем?
– Но я все-таки не поставил вашей дочери двойку. Рука не поднялась. И знаете почему? Потому что, если здесь, в этом глухом селе, Гюльназ известно имя Галилея, если она помнит хотя бы единственную фразу, сказанную им, – это уже большое дело. Правильно я говорю?
Наступило тревожное молчание.
– Нет, неправильно ты говоришь! – не сразу возразил отец. – Ты должен был поставить Гюльназ двойку. Потому что именно здесь, "в этом глухом селе", нельзя жить тихо. Нельзя бессмысленно заучивать как попугай единственную фразу, сказанную когда-то пусть даже великим человеком.
– Нет, уста, нет... Это не так... Педагогика нас учит...
– Чему учит? До каких пор нас будут учить? – Крепко зажав в руке кисет с табаком, отец перебил его. – А когда у нас будут учиться? Если ученье хорошая вещь, а это бесспорно хорошая вещь, пусть немного и у нас поучатся... – Он показал рукой на далекий горизонт за Бабадагом. – Мы у них будем учиться, а они – у нас. Вот это и будет называться наукой.
– А чему им у нас учиться? – удивленно вздернул брови Рамзи. – Может быть, вы хотите сказать, пусть откроют в этих горах научно-исследовательские институты?
Отец взглянул на меня. В его выразительных глазах таилась тонкая улыбка. Я ждал. Интересно, как повернется разговор?
– Чему у нас учиться? – Отец вытащил из расшитого кисета с табаком обрывок газеты, стал неторопливо скручивать папиросу. – Жить, как мы живем... Да, жить здесь, среди этих гор, добывать хлеб из монолитных плит Агчая – наука. Причем, учитель, великая наука. Но что поделаешь, – в книгах, которые вы читаете, наверное, об этом ничего не написано...
– Это вы верно заметили, уста. – Рамзи-муэллим несколько посерьезнел. Об этом ни в одной книге не написано. Потому что это никому не интересно. Довольно!.. Наши деды достаточно поползали по этим скалам, словно ужи. Теперь все изменилось, пришло время нам летать как птицы. – Он указал в сторону Бабадага. – Разрушив тесное окно над мостом Улу, мы должны вылететь в широкий мир. – Потом искоса взглянул на меня. – И одной из первых ласточек будет ваш сын.
Кисет с табаком дрожал в руках отца, в его светлых глазах пылал огонь.
– На это тебе трудно возразить, учитель, – начал он медленно, будто опасаясь, что пламя вырвется наружу. – Знаешь почему? Потому что сейчас ты находишься на мертвой точке в науке. На этой точке человек думает: "Я уже все познал, все науки постиг". Вот почему мне будет трудно переубедить тебя.
– Мертвая точка в науке? Такое я слышу впервые.
– Это я просто так, к слову пришлось. Кто-то из ученых это лучше меня когда-то сказал, вы люди образованные, должны знать... Что-то вроде того: "Мне казалось, что я все знаю, но, когда я выучился, начал многое узнавать, я понял, что я ничего не знаю". Очень мудрые слова.
– Да, это, кажется, сказал Сократ. – Рамзи-муэллим искоса взглянул на меня.
– Кто бы ни сказал, хорошо сказал. Когда человеку кажется, что он все постиг, – это и есть мертвая точка. Надо перешагнуть через эту точку, подняться на вершину науки. Тогда, учитель, ты не станешь рушить то тесное окно над мостом Улу.
– Нет другого пути, чтобы узнать этот прекрасный мир, показать его детям, уста.
– Нет, учитель, путь, выбранный вами для узнавания мира, неверен. Для этого ты обрушишь окно своего собственного дома.
– Но ведь это окно – не окно. Оттуда виден только кусочек неба. Простая ошибка природы.
– Ошибка природы? Откуда ты это взял? Природа никогда не ошибалась. А тебе ошибкой кажется потому, что ты всегда смотрел со стороны, не мог проникнуть в ее нутро. Ты должен спуститься в глубины этого тесного ущелья.
– Я боюсь темноты, поэтому...
– Конечно, увидеть свет в глубинах не каждому дано.
– Вы о каком свете толкуете, уста?
Отец увлекся. Страстный огонь пылал в его глазах.
– О каком свете я говорю? Ну. как мне это тебе объяснить?.. – внезапно отец вытащил из кисета кремень. Изогнутым огнивом он ударил по камню. Вокруг рассыпались искры. – Вот видишь? – заметив усмешку в глазах учителя, отец занервничал. – Я только привел простой пример, а ты улыбаешься, думаешь, наверное, уста спятил. Но кто бы и что ни говорил, я готов поклясться, что внутри этого черного камня заключен свет. Он – первое изобретение первобытных людей. Он – мудрость безошибочной природы. Наше ущелье Агчай полно этих мудростей. Надо только уметь их видеть, уметь их разгадывать.
Пока отец говорил, я не переставал восхищаться уроком, который он преподал этому хвастливому учителю и за меня, и за Гюльназ. Нет, Гюльназ и сама в состоянии справиться. Пожалуй, это только относится ко мне.
– Тогда земля наполнится безумцами, не так ли? – с издевкой произнес Рамзи.
– Ты не беспокойся, учитель, мир и теперь наполнен безумцами. И у гор, и у долин, и у леса, и у безводных пустынь, и у степей с колючками, и у болот есть свои почитатели. Вот поэтому-то мир и прекрасен, – с этими словами отец положил свой кисет в карман и, указав на пачку тетрадей под мышкой у Рамзи-муэллима, произнес: – Но я все же не понял, что хотела сказать наша девочка... Гюльназ... Наверное, не без умысла писала она эти слова... – И тяжелым шагом направился к Бешбулагу.
Мне хотелось побежать за ним следом, объяснить, что хотела сказать Гюльназ... Но я передумал. Мой отец не нуждался в пояснениях.
– Ты видишь, старики никак не могут примириться с новым порядком вещей, – обратился ко мне Рамзи. – Старое проникло в их плоть и кровь, с ними сладить будет нелегко.
Я собрался уйти, ничего ему не ответив, но он продолжал:
– Ты хорошо делаешь, что учишься в вузе... Его голос вызывал во мне какое-то раздражение.
– Да, надо учиться. Светом науки надо погасить искры, высекаемые черным огнивом твоего отца. Иначе мы не сможем двинуться вперед.
Я как мог сдерживался. Пусть он плетет что хочет, но я должен молчать. И кулаки напрасно сжимаю.
К счастью, Рамзи-муэллим, поправив стопку тетрадей под мышкой, сам направился к школе.
В тот день я не смог увидеть Шахназ. Вечером к ним должны были прийти сваты Рамзи-муэллима. По этому случаю тетя Наиба даже не пустила дочь в школу. Я узнал об этом и не смог переступить порог их дома.
Когда совсем стемнело, я возвращался домой. Мысли мои где-то блуждали. Вдруг... кого бы вы думали я увидел у родника? Шахназ. Поставив кувшин на каменный желоб, она стояла в задумчивости. Услыхав шаги, она обернулась, а увидев меня, совсем растерялась и испуганно оглянулась по сторонам. Я тоже невольно оглянулся. Никого не было. Сердце мое забилось. Будто сама судьба нам благоприятствовала. Мы снова были одни под тенистой ивой нашего детства.
Я медленно подошел к девушке.
– Добрый вечер, Шахназ!
– Добрый вечер.
Это был не голос Шахназ, а эхо только что произнесенных мной слов. Я хотел ей сказать об этом, но почему-то застыл, уставившись на нее. И вдруг мне вспомнилось первое школьное письмо, написанное ей. Сердце мое сжалось. И Шахназ смотрела на меня, но ничего не говорила. Из ее кувшина хлестала вода, и это журчание буравило мне душу.
Надо сейчас же сказать, зачем я приехал из Баку. Но как это сделать, как объяснить, что я люблю ее, что в свое время написал ей неправду? Но почему сама Шахназ молчит? Почему не говорит, что ее хотят обручить с Рамзи-муэллимом, не спрашивает, как я к этому отношусь? Если она произнесет хоть слово, все сразу решится. Я в этот же вечер заберу ее в Себетли, к тете Халиде.
Но Шахназ молчала, и у меня язык будто прилип к гортани. Мне хотелось только одного: ничего не произнося, схватить ее на руки и бежать отсюда прямо до Себетли! Я шагнул к ней:
– Шахназ!
Полные черного блеска зрачки пахнули на меня холодом. Что это? Что хотят сказать мне эти глаза? Может, Шахназ желает выразить взглядом то, чего "е может произнести? "Мне жаль таких эгоистичных болтунов, как ты, Эльдар".
О господи, а если к тому же она рассмеется, что я буду делать?
– Что, Эльдар?
Нет, слава богу, эти слова ей в голову не пришли. Но почему же она молчит? Не ждет ли, чтобы я признал свою ошибку, попросил у нее прощения за то свое письмо?
– Я слышал, Рамзи-муэллим посылает к, тебе сватов...
Я сам почувствовал в своем голосе горький укор, а в словах скорее насмешку, чем вопрос. Что же побудило меня заговорить как надменный обвинитель? Неужели так подействовало на меня само имя Рамзи? Но Шахназ, кажется, этого не поняла. В ее глазах было что-то очень странное, они что-то говорили мне, но что именно – я не мог понять. Одно упоминание имени Рамзи-муэллима приводило меня в неистовство, и я ничего не мог с этим поделать. Я ненавидел себя за это, но во всем винил Шахназ. Всю злость хотел вылить только на нее. Почему она молчит? Почему не может сказать, что не любит Рамзи-муэллима? Почему? Перевернется ли мир, если она скажет, что хочет быть только со мной. Ведь эти слова разорвут сковывающую мне руки цепь сомнений. А я сам? Почему я не говорю ей, что я люблю ее, что только затем и приехал в Чеменли? Нет! Если я произнесу эти слова, Бабадаг обрушится мне на голову.
Мы одновременно услыхали приближающиеся шаги. Шахназ схватила кувшин. Это был мой отец, он возвращался с работы. Вскинув кувшин на плечо, Шахназ на мгновение замерла, будто ждала чего-то, и, резко повернувшись, пошла в гору. Только тогда я, кажется, очнулся. Хотел прямо на глазах отца побежать за ней, схватить за руки, увести на край света. Но было уже поздно: нервная, резкая тень Шахназ уже исчезла среди пустых цветочных горшков, выстроившихся вдоль перил ее балкона на шести сваях.
... На следующий день я должен был возвращаться в Баку. "Значит, так должно быть... все к лучшему, – думал я, пытаясь унять боль в сердце. – В Баку я обо всем расскажу Гюльбениз. Скажу, что на всем свете люблю только ее". Когда я так думал, в сердце моем пламенел трепетный огонек чистой любви, похожей на распускающийся бутон. Шахназ хотела что-то сказать мне на этом языке, но не смогла.
Гюльназ должна была идти в школу, но почему-то медлила.
– Почему ты не идешь на занятия?
– Я хочу тебя проводить.
– Не нужно меня провожать. Иди в школу.
– У меня к тебе дело...
– Какое еще дело?
Она взяла меня за руку и повела в нашу комнату. Вытащила из-под кровати завернутый в газету сверток, протянула мне:
– Возьми, это тебе Шахназ послала.
Я развернул сверток: это была рубашка, белая шелковая рубашка с вышивкой по вороту. "Что бы это значило?" – подумал я.
– Это Шахназ послала тебе пай, – ласково сказала Гюльназ. – Таков обычай: когда девушке приносят кольцо, то кладут пай и близким родственникам.
– Значит, это Рамзи-муэллим послал им пай, а она хочет...
– Нет, нет!.. Об этой рубашке Рамзи-муэллим не знает. Ее дядя Сабир из Тифлиса привез. Для жениха Шахназ...
– Для жениха? Вот пусть и преподнесет ее своему Рамзи-муэллиму!
Услышав мой гневный голос, мама вошла в комнату. Гюльназ тотчас спрятала рубашку под подушку.
– Вернешь ей обратно, слышишь?
– Что случилось, Эльдар, почему ты так кричишь?
Хорошо, что в тот день я уехал в Баку. Иначе...
5
Наша земля прекрасна, но на ней растет и быстровянущая фиалка, и никогда не стареющая колючка. Кто знает, не ошибка ли это природы?
Айхан проснулся, когда еще не взошло солнце. Как обычно, подошел к "звездному окну". Посмотрел на розовые пики Бабадага. "Ни облачка, хорошая будет погода".
Сегодня ему предстояло выйти на работу. Этот день будет его первым рабочим днем в Чеменли. На общем собрании его приняли в члены колхоза и, учитывая его просьбу, назначили садовником. С этого дня он поступал в распоряжение бригадира Мардана.
Первый рабочий день! За все свои сорок восемь лет, что он прожил на свете, только сегодня он ступил на землю Чеменли как полноправный житель села, как его гражданин. А что он сделал для Чеменли в беззаботные годы детства и ранней юности? Значит, стоит начать жить сначала. Его воскрешение из мертвых, оказывается, связано не только с Шахназ, маленьким Эльдаром, но также и с этим родным очагом, отчим домом.
Он уже оделся и собирался уходить, как вдруг услышал внизу, у родника Шахназ, стук копыт. Он вышел на веранду. Это был бригадир Мардан. Привязав своего красавца иноходца к иве, тот умывался родниковой водой.
Вскоре бригадир, помахивая плеткой, шагал к его дому. Что бы это значило?
– Дядя Айхан, вы так рано встали? – Мардан шумно поднялся на веранду, осторожно перешагивая через дырявые доски пола, подошел к Айхану. – Я проезжал мимо, увидел, что вы стоите у окна и смотрите на Бабадаг, точно как покойный дядя Алмардан. Говорят, он каждое утро, пока не постоит перед этим окном, не выходил на работу.
Айхан не знал, что ему ответить.
– Что тебя привело ко мне, Мардан? – спросил он у молодого агронома как можно мягче, будто это сопоставление не имело к нему никакого отношения.
– Просто так, дядя Айхан. – Потом, сунув руку в карман, он достал пачку денег. – Я принес тебе аванс... указание председателя. Говорит, ты человек новый, денег у тебя нет. Возьми и распишись здесь, в этой ведомости.
Айхан на минуту задумался. В деньгах он не нуждался. Но нельзя было и отказать Мардану. В горящих глазах молодого бригадира таилась такая радость, будто он не просто принес деньги, а дарил нечто необыкновенное.
– Хорошо, сынок, будь по-твоему, – сказал Айхан, расписываясь в ведомости. – В воскресенье мне надо съездить в город, кое-что купить для дома.
– Вот и хорошо. И мне как раз нужно в город. Вместе и поедем, на колхозной машине. Я помогу вам с покупками.
"Я помогу вам..." Всегда, везде преследующие его слова в устах Мардана почему-то прозвучали не так обидно и даже приятно.
– Спасибо, сынок! Я еще и сам не знаю, что собираюсь покупать, полусерьезно-полушутливо произнес он, как бы сразу отказываясь от помощи Мардана. – В общем, посмотрю... чем дело кончится...
– Конца не будет, дядя Айхан, – улыбнулся Мардан. – Разве дела на этом свете имеют конец?
Вот так, беседуя с Айханом, Мардан прошелся по комнатам старого, полуразрушенного дома.
– Как бригадир я имею право ознакомиться с вашими жилищными условиями? – опять пошутил Мардан. – Надеюсь, вы ничего не имеете против?
На губах Айхана появилась насмешливая улыбка.
– Что-то я не припомню, чтобы я хоть когда-нибудь возражал своему начальнику, а этот начальник оставался при этом довольным.
– Я не из тех начальников, дядя Айхан.
– А я постараюсь не быть таким уж строптивым подчиненным. Они переглянулись – взгляды их встретились. Это означало, что они хорошо понимают друг друга и очень довольны этим обстоятельством.
Айхан осторожно предложил:
– Сынок, может быть, выпьешь со мной стакан чая?
– Что вы, дядя Айхан! Спасибо. Меня ждут в правлении... Рамзи-муэллим со вчерашнего дня в селе...
– Кто это – Рамзи-муэллим? – проговорил Айхан, и ему стало стыдно перед этим приветливым парнем за свое лицемерие.
– Вы не знаете Рамзи Ильясоглу?.. Заместитель председателя райисполкома. Отличный малый... – И Мардан охотно принялся рассказывать. Он и сам не спит, и председателям колхозов спать не дает. Чуть свет он уже на ногах. Нравятся мне такие люди... Вот и сегодня собрал народ в правлении...
Мардану еще многое хотелось рассказать о Рамзи-муэллиме, но видно было, что он действительно спешит, значит, нехорошо было его задерживать.
– Так ты поэтому торопишься? А по какому поводу собрание, если не секрет?
Но, уже задав этот вопрос, он пожалел об этом. Потому что, о многом передумав в последнее время, он для себя решил жить спокойной, тихой жизнью. Имеет же он право на такую жизнь! Совесть его чиста и перед людьми, и перед самим собой. Ему следует держаться в тени, на остальное и сил у него маловато. Так на что ему это собрание? Не спешит ли он повидаться с Рамзи-муэллимом? Это он сможет сделать и позднее.
Именно в этот момент Мардан произнес:
– Ну что вы говорите, дядя Айхан? Какие могут быть секреты! – В его голосе даже послышалась обида. – Ведь вы уже полноправный член колхоза. Да и вообще, какие у нас могут быть тайны? Не сегодня завтра все всё узнают, – с этими словами он уже спускался по лестнице. И вдруг обернулся: – Дядя Айхан, пока вы будете ухаживать за садом Эльдара. Так решили!
– Пока?.. А потом?
– О потом вы не беспокойтесь. У нас столько дел... – И, размахивая плеткой, он помчался к своему красавцу жеребцу со звездочкой на лбу.
А Айхан вдруг подумал, как хорошо, что он отдал своего звездолобого этому парню.
Мардан улетел, как птица на крыльях, всколыхнув в душе Айхана поток воспоминаний. Тот остался наедине с привлекательным образом Рамзи. Вот и Мардану он нравится. При одном упоминании имени Рамзи-муэллима у Мардана появилось на лице выражение необыкновенного почтения. Да, жизнь беспощадна, но столь же справедлива и мудра. Ее мудрая рука, видимо, пригладила и Рамзи, обуздала его тщеславие. В своей памяти Айхан, как в дорогой сокровищнице, берег множество воспоминаний. И самые глубокие, самые горькие следы этих воспоминаний, как и следы ожогов на лице, будут сопровождать его вплоть до могилы. Он хорошо знал это. Но ему и в голову не могло прийти, что от нескольких слов молодого бригадира, его нового друга ("отличный малый", "люблю я таких людей"), может навсегда испариться самый печальный след из этих воспоминаний. Ведь в его сердце все еще живы слова: "У такого правительства такая будет и тюрьма", издевка над его мудрым отцом. Он как сейчас видит студента Рамзи, сидевшего на торжестве, устроенном в его честь, как метко заметила тогда Гюльназ, "словно надутый индюк", соперника в его первой любви. Он всю жизнь мечтал свести с ним счеты. Да и теперь, по прошествии стольких лет, он ни от чего не отступится. Но смотрите, что делает время: сидевший на торжествах, устроенных по случаю его приезда, "словно надутый индюк", Рамзи, в конце концов стал "отличным малым". Ему страстно захотелось увидать этого "отличного малого", а самое удивительное было то, что между Шахназ и этим "отличным малым" все еще существовали какие-то неведомые ему отношения, раз Рамзи-муэллим прислал за ней машину.
