Текст книги "Тихий друг"

Автор книги: Герард Реве

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

– Э-э… Чуть передохну… – я провел рукой по лицу. – Это стоит больших усилий, понимаешь, отбирает много энергии, – объяснил я.

Кристина, кажется, не заметила того, что произошло перед моим внутренним взором за последние несколько секунд.

– Но… Все верно?..

– Еще бы, – прямо ответила она.

– Мне кажется, я видел часть его имени, – сказал я, преуменьшая результаты моей экскурсии по ту сторону… но что это было, почему я решил, что поту?

Может, это звучит глупо, но мне не хотелось опять закрывать глаза… Случается и такое: люди вызывают кого-нибудь или что-нибудь из чистого духа соревнования, но ведь вызванный мог подчинить их себе?.. Ну, нет… Да, сказочки у камина, фильмы ужасов, ничего больше… И все же…

– Захватывает, – сказал я, пытаясь успокоиться и дышать ровно. – Наверное, не очень умно заниматься подобными вещами, если ты недостаточно силен и уравновешен…

– Я видела, что ты правда… ненадолго ушел… – уверила Кристина, глядя на меня с восхищением.

– Первая буква его имени должна быть Г, – решился я. – Но что с того? Уверяю тебя, любой шутник, любой шарлатан знает, с какой буквы начать, чтобы был шанс угадать… Мужское имя, которое начинается на Г?.. Ганс, Генк, Гендрик, Гельмут, Гедвиг, Галевайн, Герберт… Герберт… Герберт…

– …Герман, – коротко ответила Кристина.

– Его зовут… Герман?..

Кристина кивнула.

– Так, а теперь поди-ка сюда, – сказал я строго. – Иди-ка сюда, сядь рядом. Кто такой Герман? Рассказывай все, ничего не скрывая. Или только женщина, – да, это хорошо прозвучало, вовремя, – только женщина имеет право на ревность?..

VIII

Из-за того, что Кристина принимала меня за ясновидящего, она думала – так некоторые женщины, к примеру, думают, что тот, кто ремонтирует радио, наверняка может настроить гитару, – что я человек очень мудрый и прекрасен душой, что мне можно довериться полностью, и стала исповедоваться – ну да, как потом выяснилось, она рассказала только то, что посчитала нужным.

Я все еще хотел знать, почему и зачем я здесь, и решил по возможности только слушать, избегая вопросов, которые могли вызвать подозрение. Это требовало определенного терпения, потому что Кристина, в отличие от меня, не была «прирожденной рассказчицей». Способность «начинать с начала» у нее была развита весьма слабо: она говорила что-нибудь вроде «так вот, значит, когда Герман вышел из больницы…», не позаботившись уведомить меня о том, что он туда вообще попал; или заводила речь о некой «Хильде», которая до этого в повествовании не присутствовала, и рассказывала, что «сердце ее совсем не лежало к делу, которым они занимались», что она «никогда, ну, знаешь, никогда не выкладывалась полностью» – последнюю фразу Кристина явно где-то вычитала или кто-то вбил ей в голову, потому что это выходило за рамки ее обычного словаря; или же начинала вдруг рассказ о матери Хильды, которая своей дочери об этом «уже столько раз говорила», и так далее.

И все же жизнь Кристины проступала передо мной четче. Для начала: она не была богата, даже не «при деньгах», что меня очень разочаровало; хоть она может бесплатно меня подстригать, но бедную женщину я могу найти где угодно.

Она выучилась на парикмахера, получила диплом и работала по найму. Вышла замуж и уволилась из парикмахерской, но муж вскоре умер. Как и почему, об этом я так и не узнал, но «Йохан» – так звали мужа – «будто бы все еще жив. Странно, правда?» И так далее. Я, конечно, понятия не имел, кто научил Кристину таким образом выражать глубину своих чувств, может, она сама додумалась. (Должен заметить, что тогда я думал иначе; теперь же считаю, что неуклюжие фразы или стереотипы тоже могут быть признаком настоящих, глубоких переживаний.)

После смерти мужа Кристина опять пошла работать в парикмахерскую, потому что тот не оставил ни денег, ни другого наследства, кроме очень маленькой пенсии – жалкое подобие суммы, на которую можно было свести концы с концами. У них с подругой – с которой Кристина долгое время работала в одной парикмахерской – появился план: они решили открыть свое дело. Подругу звали, как уже упоминалось выше, Хильда. У ее родителей были деньги, и они помогли им с ипотекой и другими расходами, так что появилась возможность купить помещения и оборудовать их под собственную фирму. Прилегающий магазинчик бижутерии был идеей Хильды и не принес доходов. По словам Кристины, она сама была деловой женщиной, а Хильда – мечтательницей; хоть и не каждое слово было истинной правдой, но в основе своей мне это показалось достоверным. Под тяжестью начальных расходов, оказавшихся, по-видимому, непомерными, дело продвигалось плохо и окупалось с трудом, им не раз угрожало банкротство. Со временем интерес Хильды как к парикмахерской, так и к торговле бижутерией упал, и она сбыла магазинчик с рук – каким образом: отдала ли внаем или продала, вместе со зданием или нет, Кристина не рассказала – но и после этого дело не зацвело пышным цветом. Хильда совсем забросила работу и ушла; неизвестно, прихватила ли она при этом вложения, сделанные ее родителями, но с тех пор Кристина была единственной хозяйкой.

Я все еще считал ее дельной хорошенькой девочкой, но тот факт, что денег у нее не было вовсе, делал ее менее привлекательной в моих глазах. Гомосексуалист вообще не часто связывается с женщиной: куда ни шло, если она богата; вопрос, конечно, спорный, но, по-моему, тогда все «может быть гораздо проще». Богатый человек может позволить себе много путешествовать, «передвигаться», иметь просторное жилье; партнеры могут предоставить друг другу свободу действий и, например, принимать у себя любовника без того, чтобы акт неверности и разврата свершался на глазах у другого. Если бы такая женщина, например, занесла меня в список своих любовников и содержала, взамен требуя от меня регулярное выполнение мужских обязанностей, то я был бы совершенно не против, чтобы она содержала еще одного, тайного любовника; особенно если это не какой-нибудь мерзкий старикашка лет тридцати с лишним, а красивый, атлетически сложенный семнадцатилетний блондин только со школьной скамьи, которого я смог бы увлечь за собой в пропасть, то есть подвергнуть его воздействию своих грешных страстей, прижав к стенке так называемой ревностью, угрозами и шантажом. Я восторженно вздохнул и уплыл в мечты наяву, хотя попутно приходилось выслушивать Кристину. В ее рассказе пока не произошло ничего необычного или возбуждающего, но я ждал, балуя себя предвкушением нежного восторга: момента, когда она заговорит о «моем» таинственном, невероятном, судьбоносном «Германе», которого я так ловко описал, руководствуясь только «медиумической» пальпацией фотографии сквозь запечатанный конверт.

Между ними «что-то было»? Да, несомненно. Мысль о том, что она – предмет его страстей и желаний, вновь делала ее заманчивой для меня, а также, как говорится, идеальной приманкой в ловушке любви. Я, в сущности, отставил в сторону скептицизм и разочарование по поводу финансовой несостоятельности Кристины. Только бы мне удалось узнать как можно больше о «Германе». Он ведь должен стать моей великой Трагической Любовью?.. Он, может, еще и немец?.. Те несколько слов, что я успел прочитать в письме из большого немецкого города Дюссельдорфа, были на нидерландском, но это еще ни о чем не говорит. Это был, играл я дальше с мечтой, немецкий мальчик, конечно же, обожаемый женщинами, но на самом деле он ищет кого-нибудь вроде меня, сам того не подозревая, и как только он, в свою очередь, увидит мою фотографию или же меня во плоти, то тут же влюбится по уши. О… немецкий мальчик!.. Французские мальчики ничего собой не представляют; среди нидерландских мне редко попадались такие, чтобы стоило тратить на них время; английский мальчик мог – и это святая правда – стать утешением в долине слез; но некоторые немецкие мальчики… Если твоим возлюбленным другом становился немецкий мальчик определенного сорта со всем, что полагается в придачу – рабский, трусливый голосок и слезки, – то у тебя в кармане, считай, целый мир, и ничего больше не нужно, нет, даже врагов не нужно…

– Женщина, которая мучается одиночеством, выглядит непривлекательно, – кивнул я понимающе, но тут же добавил, поглаживая и разминая шейку Кристины, – но ты и не обязана быть одна. Такая женщина, как ты… Тебе приходится отбиваться от мужиков руками и ногами. Чтобы понять это, не обязательно быть ясновидящим.

Кристина вздохнула, польщено улыбнувшись.

– Я должен сказать, золотце, – продолжил я осторожно, – что мне вообще-то интересно, что у тебя там за… ну да, как это называется… мне интересны тайны твоего сердца, как это…

Я переждал мгновение, а потом решил забросить удочку:

– Он… это… у тебя какие-то проблемы с этим Германом? Ты не знаешь, чего хочешь от него… или нет?..

Это был, конечно, выстрел вслепую, но в наше безбожное, хоть и благополучное время, учитывая современные средства коммуникации, любая любовная история превращалась в утомительное занятие: «ведь вечно что-нибудь не так».

Кристина посмотрела на меня с удивлением. Стало быть, я опять сыграл ясновидящего, просто так и без дополнительной оплаты. Она уже приоткрыла рот, но, казалось, еще колеблется.

– Ты можешь рассказывать все, как есть, – подбодрил ее я, – мы ведь взрослые люди, правда?

«Так сказать», добавил я про себя.

Я надеялся, что между нами возникнет некая противоестественная, но и «возвышенная», доверительная связь: я буду играть роль благородного любовника, интересы которого заключаются только в счастье возлюбленной и ни в чем ином.

– Я не знаю, в чем дело, – прибавил я. – Ты ведь просто потрясающая, я не могу удержаться, чтобы не лапать тебя постоянно… но… в то же время мне и вправду жаль, что ты не приходишься мне сестричкой, очень красивой сексуальной сестричкой, которую я любил бы до безумия…

Вот так оно и было, и мне пришлось притормозить и дать слово Кристине: теперь-то я услышу все, что нужно, если она не оттолкнет меня сразу же после этих слов.

Я не ошибся. Кристина стала рассказывать, а я позаботился, чтобы атмосфера сохранялась интимная, но не слишком чувственная, и устроил все так: мы сидели на большом диване, я в углу, она рядом, но ей не приходилось смотреть на меня во время исповеди, в то время как я мог притянуть ее к себе и обнять, если страсти накалялись.

«Герман» уже несколько лет был ее поклонником. Еще до замужества он выражал свои симпатии, но, в конце концов, она вышла замуж не за него, а за другого, теперь уже умершего, мужчину. А до замужества между ними «что-то было»? И… может быть, даже после свадьбы, тайком?.. Нет, мне нужно быть осторожнее и не проболтаться невзначай о том, что разыгрывается в моем воспаленном ревистском воображении и от чего твердеет мой писюнчик. Я взял себя в руки и слушал, исполняя роль отца, брата или доктора, которому можно рассказать все, а вопросы задавал, в сущности, исключительно в форме краткого пересказа того, что Кристина только что поведала.

Герман ее хотел, она была ему нужна. Но что препятствовало? В его адрес еще не было сказано ни одного неблагосклонного слова, но в ее голосе сквозило сомнение и сдержанность. Какая она все же зануда. Но мне она все расскажет…

– А он хорошо зарабатывает, этот мальчик? Он ведь не бездельничает? – спросил я с налетом благонравия в голосе.

С мальчиками, которые знать не знали, что такое зарабатывать себе на хлеб, или с бродягами и всякого рода художниками, у меня редко что складывалось.

Нет, в этом плане все было в порядке: Герман прошел путь от подмастерья до независимого электрика и водопроводчика, он был владельцем довольно большой фирмы в Дюссельдорфе, которая вовсю процветала и постоянно расширялась. А в чем тогда проблема? Потому что проблема была, подумал я, и скорее всего, в самой любви. Он ее желал, давно хотел на ней жениться, он – трудяга с собственным, процветающим делом. И при взгляде на его фото можно просто упасть в обморок от восхищения: по крайней мере, я чуть не упал… Стало быть, если где-то скрывалась проблема, то в характере или сексуальном темпераменте, может, он не удовлетворял ее… как мужчина, в постели… Заодно я решил задарма помечтать дальше: не был ли он, наш Герман, «мой» Герман… может, как и я, «котом в мешке», да таким же «котом» в таком же «мешке»?.. Но тогда… кто знает… мы с Германом действительно созданы друг для друга, он и вправду – моя жизнь, моя судьба, и, когда я увидел его снимок, предчувствие меня не обмануло…

– Можно взглянуть на фотографию?

Мне даже не понадобилось уговаривать Кристину, она сразу же достала конверт.

– И на его почерк, – добавил я тут же.

Кристина, видимо, уже слепо мне доверяя и, несомненно надеясь услышать спасительный диагноз, протянула мне и фотографию, и письмо. Почерку него был твердый, хотя и несколько угловатый, но рука точно не тряслась. Просмотрев письмо, я положил его на столик рядом с диваном, чтобы не возникло подозрений, что я незаметно, не спросясь, хочу прочитать, и стал вновь рассматривать снимок. Боже, воззри же с неба: …что за мальчик, что за мужчина, что за неприрученный, страстный зверь…

– Я сказал бы, что в нем бурлит желание, – произнес я тоном ценителя, не исключающим, однако, заботливости по отношению к Кристине. – Он такой… такой?..

– Он… такой дикий, – призналась Кристина.

– Он… ведь не бьет тебя? – в моем голосе прорезалось беспокойство.

Я крепко обнял ее.

– Никто не имеет права бить тебя, золотце мое.

Я не хочу, чтобы кто-нибудь делал больно моему зайчонку.

Нет, никто не имел права бить ее, причинять ей боль, никто, кроме… него… Германа… «моего» Германа… Сердце молотом стучало у меня в груди.

Я поглаживал и ласкал Кристину всюду, где, казалось, он мог притронуться или ударить, мой милый немыслимый немецкий – потому что он немец – обожаемый дикий зверь…

Кристина заметила мое возбуждение.

– Мне… мне очень приятно, что ты так заботишься обо мне, – пролепетала она.

Она чувствовала ко мне безоговорочное доверие и теперь, казалось, не утаит даже самые интимные подробности того, что между ними происходит.

Он хочет, чтобы она закрыла парикмахерскую, вышла за него замуж и переехала в Дюссельдорф. Она расхваливала его на все лады, она знала его «о, так давно»… в общем, ничего, кроме положительных и любвеобильных отзывов, но я чувствовал, что мы приближаемся к настоящему предмету разговора, который еще был под замком ее мнительности и сдержанности. Как мне показалось, она не была влюблена – ей не хватало речевой виртуозности, чтобы выразить свои чувства в абстрактных терминах – и не была им покорена. Я, становясь постепенно все более нескромным, но, все еще скрывая лихорадочное любопытство под маской заботливости, спросил: как он ласкает ее, нежен ли он, нравится ли ей его тело и все, что они делают в постели…

– Ты сказала, он дикий? Необузданный мужчина – разве это не возбуждает?

Да, действительно необузданный, да, но с ним, с Германом, все случалось «на раз-два», как только они оказывались в постели, сообщила Кристина с сожалением.

– Да, конечно, – кивнул я понимающе, – мальчик просто сходит по тебе с ума.

И в этом вся проблема, в первом скором любовном залпе? Разве он не мог «потом еще раз» и «протянуть это дело»? Нет, он засыпал сразу же, после первого раза… Бедная, вожделеющая Кристина: я думал о том, что в давние времена дамы частенько посещали евнухов, поклонников мужской любви – которым, кстати, с женщинами требовалось приличное время для разгона, в течение которого они прокручивали в голове собственное кино, – те явно были полезны, что касается самого спаривания…

А он никогда не нежничал с ней по-другому… может, гладил руками… или лизал где-нибудь… там? Нет, он вообще довольно старомоден и не особенно сообразителен…

И при всем этом он мог быть невыносимо трудным человеком… когда напивался, например… Она его временами даже боялась… Он вообще-то хотел приехать на выходные сюда, а не ее приглашать к себе… Между прочим, он взял неделю отпуска вдобавок к этим выходным и собирался провести все это время с ней… Но он так часто и так много пил, а потом запросто вваливался в салон… Он производил очень плохое впечатление, Герард… Потому она устроила все так, чтобы поехать к нему… А там уже посмотрит, что делать дальше…

Она, стало быть, собралась ехать к нему, потому что не хотела, чтобы он был здесь… Хреново… Как я тогда с ним встречусь?

– Дай-ка мне фотографию.

Кристина протянула мне снимок. Я мог бы взять и сам, но решил, что подать фотографию должна она. Точно так же она отдаст мне и его самого, а не только изображение…

Нет, на фотографии я не видел и следа всех тех проблем, о которых рассказывала Кристина. Если хотите знать мое мнение, то это просто чемпион, главный приз в любовной лотерее… Нет, даже больше: сейчас вновь, так же сильно, как и в первый раз – когда я подглядывал за его изображением, лежащим на столике – меня охватило чувство неизбежности, уверенности, что этот мальчик был моей судьбой… как бы пафосно и романтично это ни звучало… что моя жизнь в его руках, не меньше… Я должен его увидеть, должен с ним встретиться… Но это возможно только при условии, что Кристина отдастся ему телом и душою… и привезет его сюда, да, если она… почему бы и нет… послезавтра привезет его сюда, возьмет его с собой, для меня… через нее к нему…

– Видишь что-нибудь? – спросила Кристина, видимо, надеясь на очередной оккультный подвиг.

– Я не удивился бы, если бы оказалось, что он… ревнует тебя… – осторожно произнес я.

Если так, сыграет ли это мне на руку или, скорее, напротив? Нужно ли будет скрывать нашу близость с Кристиной или как раз нет?..

Прежде чем я смог додумать эту мысль, вновь произошло нечто совершенно неконтролируемое, как в тот раз, когда я ощупывал конверт, во время комедии – так называемого транса. Из фотографии поднялся и встал перед моими глазами непрошеный, но и нерушимый образ, совсем другой, ни к чему не примыкающий и необъяснимый, зловещий и почти угрожающий: он стоял в полумраке, но тем четче выделялся в охряном сиянии; в той же позе, но иначе одет, он стоял на набережной, на самом краю берега и, будто перерезая его пополам, – нос корабля, и опять – прищурившись… Может, это были последствия того, о чем я так интенсивно, но бессознательно мечтал – уплыть с ним куда-нибудь, как в тех разговорах, которыми я задаром обольщал Кристину, когда она притормозила в ночной гавани?

– Ревнует… Ну, ты даешь, Герард, – сказала Кристина голосом, полным восхищения к моим способностям. – Да таких ревнивых я вообще не встречала!

Звук ее голоса испугал меня, я вздрогнул, и непонятный образ растворился.

Наша задушевная беседа постепенно превращалась в чудесный, нежный заговор. Я должен помочь ей, дать хороший совет, и все уладится… Пусть она не думает обо мне, пусть следует голосу сердца, да-да… Единственное, что от нее требуется, если она действительно хочет моей помощи, – устроить так, чтобы я мог увидеть этого мальчика, например, для того, чтобы «психометрически» подсчитать его «кривую счастья»… Она просто должна подарить ему те несколько дней, которые он так хотел провести у нее… В крайнем случае, пусть она привезет его послезавтра вечером, почему бы и нет?.. И у нас с ней ничего не было, совершенно ничего: вот как нужно будет сыграть… Я просто приехал сюда, чтобы насладиться тишиной, немного поработать, погулять по пустому пляжу, если повезет с погодой… И одновременно присмотреть за домом… Кристина стала слегка возбуждаться от всех этих планов…

Мы еще немного посидели, выпили, болтая при этом «без умолку». Время от времени, когда в салон заходил какой-нибудь поздний клиент, Кристина оставляла меня одного, но тут же возвращалась, как воркующий голубок в гнездышко. Она приготовила поесть, «ничего особенного», «никаких проблем», «просто перекусить»… Мы даже сходили в кино и посмотрели Dial М for Murder^[6] Хичкока.

В промежутке между рекламным роликом и фильмом на Кристину снизошло лирическое настроение.

– С ума сойти, – сообщила она, – у меня такое впечатление, что мы знакомы с детства. Удивительно, правда?

Да уж…

В самые напряженные моменты фильма я ласкал ее, а она находила меня озорником и очаровашкой. Она осталась довольна вечером, хотя, мне показалось, упустила самую существенную деталь фильма. Но этот мужчина, муж – она сразу поняла, что он плохой… Нет, признался я сам себе, человек не может уследить за всем на свете… А Хичкок частенько играл как раз на каком-нибудь маленьком факте, как тот ключ, что не подходил к замку…

Мы с Кристиной стали Братиком и Сестричкой, но, несмотря на это, Братик был вовсе не прочь «заняться кое-чем» с Сестричкой… ради высокой цели, как вы понимаете…

В полумраке, в ленивой роскоши постели, лицо Кристины иногда казалось невыносимо похожим на лицо «моего» Германа, если бы тот чуть отрастил волосы, ведь они у него такие же светлые… И ее рот, да, посмотрите, рот тоже… И как она будет принадлежать ему, так он будет принадлежать мне, через нее… Я протолкнул, дрожа от вожделения, свою штуковину в любовную пещерку, которая приняла в себя и услужила его жалу, его клинку страсти… Да, от нее и через нее к нему… «От Марии к Иисусу…», подумал я в полном восхищении.

– В первую очередь думай о счастье, хорошо?.. – прошептал я в заячье ушко Кристины.

Она удовлетворенно улыбнулась. Разве не так? Она привезет его для меня… его… мою судьбу, мою жизнь, мою…

«Приди, Сладкая Смерть», мелькнули слова какого-то гимна у меня в голове перед тем, как я провалился в сон.

IX

Проснувшись на следующее утро, я сразу ощутил разницу по сравнению с прошлым визитом: как и неделю назад, вновь было субботнее утро, но в гораздо меньшей степени «беззаботное». Я чувствовал себя очень неуютно из-за тяжкого, почти удушающего осознания, как нереально и неестественно все происходящее вокруг. Мы с Кристиной сговорились, выстроили целый план, это можно назвать даже увлекательным, лукавым сговором или довольно извращенным замыслом, но, как ни крути, «что-то было не так»: какая женщина могла на такое пойти? Только та, которой один мужчина превосходно заменяет другого и так же мало значит, как его предшественник, размышлял я с необычной для меня самого критической проницательностью.

Кристина тоже явно была не в настроении потчевать меня свежим белым хлебушком, как на прошлой неделе. Я только что принял ванну и – весь из себя молодой бог – одевался, но не заметил никакого сладостного почтения к моему телу и всей моей личности.

Кристина сама сняла с кровати белье, сменила простыни, которые – на взгляд простого деревенского вьюноши – вовсе не нуждались в стирке. Я стоял полуодетый и смотрел, и никак не мог решить, должен ли я ей помочь, в то время как в голове вертелась навязчивая мысль – но я всегда и все, любую мысль довожу до крайности, – что я каждую минуту мог «получить по башке». Нет, я наверняка преувеличивал, но Кристина казалась очень напряженной и озабоченной. Может, торопилась: она еще успевала на экспресс до Дюссельдорфа, но времени оставалось немного.

И тут выяснилось, почему она сменила простыни на двуспальной кровати: я должен был провести предстоящую ночь не в большой спальне, а в маленькой комнатке в задней части дома рядом, на том же этаже – опрятной, длинной, узенькой комнатке с дверью на лестничный пролет и тем же видом на сад. Оказалось, что это даже не гостевая комната, а обычная спальня Кристины, когда она одна в доме: наверное, она чувствовала себя менее одиноко в простой, односпальной койке без пустующего места рядом, чем в огромных супружеских покоях с двуспальной кроватью. В той маленькой комнатке была раковина с туалетным столиком, у изголовья – тумбочка с мраморной столешницей, на которой стояла фотография в черной бархатной рамке: портрет мужчины в аккуратной рубашке, с аккуратно завязанным галстуком, безупречно зачесанными назад волосами и на редкость невыразительным овальным лицом. Ему могло быть 27 или 39 лет, он мог быть поверенным в делах торговой фирмы, привратником, работником музея, кондуктором в поезде или вторым заместителем директора в магазине, торгующем коврами: было в нем нечто абсолютно безличное, внешность его могла вызывать крайние чувства – или отталкивать, или сильно привлекать, потому что от него не исходило ничего индивидуального. Но кем бы он ни был, его, скорее, не было – об этом свидетельствовала чуть более широкая, чем обычно, черная бархатная окантовка. Это, наверное, тот самый «Йохан», о котором Кристина так нежно говорила, что ее до сих пор не оставляет чувство, «будто он еще здесь». Мне подумалось, что я не смогу спать в этой комнате и что «у меня не встанет» во время любовного соло, если за мной все время будет наблюдать эта глупая рожа с тумбочки: нет, я спрячу его в ящик… «Он-то мертв, а я еще нет и пока не собираюсь умирать», подумал я, не осознавая, впрочем, причины столь агрессивного отвращения к невинно почившему. Между тем я стоял и таращился на фотографию, изобразив почтение: сцепив руки за спиной и надев на лицо вытянутую, бессловесную, но полную сочувствия маску.

Ничего особенного в ситуации нет: Кристина вернется завтра с «Германом», и комната должна быть девственно чистой с нетронутой двуспальной кроватью, куда не ступала нога человека; здесь он сможет целую ночь тушить огонь своего дикого возбуждения о ее плоть, в ее содрогающемся, корчащемся от наслаждения теле, как знать… Я сам задрожал от наслаждения, представляя все это и смакуя, но в тоже время подумал, что я сволочь и подлец… Кто все это устроил?.. Нет, не великая, трагическая судьба обрушила это на их головы, а я, самая отсталая деревенщина в Западной Европе…

Я чуть не заржал в голос, но сдержался из уважения к снимку дорогого покойника. Кстати, чего не хватало на черной рамочке, так это небольшой окантовки сверху, окруженной пластиковыми фиалочками и гравировкой ДА, ТЫ УМЕР, НО НЕ ДЛЯ МЕНЯ. Пусть все подохнут, Кристина в первую очередь, и я тоже, но особенно этот невероятный «Герман», который кончал с Кристиной «на раз-два», но от которого я заводился, может, просто придумал сам себе, но заводился, идиот, так что позволил спрятать себя в комнатке, как прислугу, как какого-нибудь швейцара или лакея… Разве можно было опуститься до такого… Перерезать ему горло или надвое расколоть голову топором, да, вот что мне нужно сделать вместо того, чтобы завтра вечером, как это называется – да так и называется: лежать и дрочить, прислушиваясь к звукам, издаваемым двумя телами; дурацкие вскрики и всякие причмокивания… Пидор я или нет, какая разница, я ведь все еще могу вести себя как мужчина?..

– Приятная, душевная комнатка, – сказал я. – Кажется, я смогу здесь хорошо поработать. И стол достаточно большой. Можно пока переставить все эти баночки?

Да, конечно, но я могу работать в любом месте в доме, где только захочу…

Мы наскоро выпили кофе на кухне, съели несколько бутербродиков, и Кристина дала мне некоторые указания: записывать, кто звонил; никого не впускать; никому не отдавать деньги или товары; есть и пить, сколько влезет и чего душа пожелает – в кладовке всего предостаточно…

В гостиной Кристина прихватила еще пару вещей, и, наконец, она была готова: в руках изящная темно-коричневая кожаная дорожная сумка и очаровательный темно-красный чемоданчик.

На столике, на том же месте, где я оставил его прошлым вечером, лежало письмо Германа.

– Ах, спрячь это письмо, что там в нем – не мое дело. – Пояснил я тактично и небрежно добавил: – Но фотографию… я хотел бы спокойно… созерцать… – Кристина тут же впилась в меня глазами, и пришлось объясниться: – Может, я смогу увидеть вас через фотографию и… помочь тебе там… Если, конечно, я смогу до тебя дотянуться… во время транса… – поставил я под сомнение собственные способности.

Она собиралась поехать на вокзал на машине и оставить ее там на парковке. Бог его знает из каких извращенных побуждений, но я настоял, что поеду с ней и посажу ее на поезд. Обратно я и пешком дойду…

На вокзал мы чуть ли не мчались, потому что времени оставалось все меньше и меньше; по дороге через дамбу-неизбежный, обусловленный расположением городка объезд – вниз и вдоль порта и вновь наверх, в другую часть города, где находился вокзал. По спуску Кристина съезжала резко, но сумела вовремя остановить машину, хоть тормоза и завизжали.

– Очень опасный перекресток, – сообщила она, будто я какой-то дебил и сам ни за что не догадался бы.

– Да. Эта набережная – настоящая панорама для влюбленных, – я сделал вид, что неправильно ее понял, – Полна соблазнов ночью, только представь: море, лодки, мигающие маяки…

Для полноты картины я погладил бедро Кристины.

– Нет, я не о том, – ответила она весело, – машины здесь часто съезжают вниз слишком быстро.

Оставшиеся минут пять я скоротал у окна вагона, а потом поезд отъехал прочь вместе с Кристиной, двинулся навстречу судьбе, в неизвестность…

Было десять часов утра. Еще как минимум два полных дня и целую ночь я должен за каким-то хреном сидеть в совершенно неинтересном доме… Как я мог на такое решиться?.. И все же меня еще хватило на нежную болтовню с Кристиной у открытого окна купе и на заботливые фразы типа: «Будь осторожней зайчонок, хорошо? И если что-нибудь случится, сразу же звони, ладно?» Что касается меня, он, то есть Герман, мог съесть этого зайчика живьем, потом прийти linea rectum^[7] ко мне и признаться, упав в мои объятья… И что за ерунда: «позвони мне сразу»?.. Будто я что-то мог сделать… Да, может быть, беспроволочно, силой предвидения, «созерцая»…

На перроне я сел на лавочку, чтобы хорошенько поразмыслить, хотя и не лелеял надежды, что каким-то образом смогу выкарабкаться. Нет: все было не так. Я задумался: почему в моей жизни все выглядит так искусственно и надуманно, ведь в каком-нибудь рассказе, фильме или полицейском отчете это было бы вполне приемлемым? Любовным романом, например, трагическим или нет, неважно, это назвать нельзя. Я был с женщиной, которая совершенно меня не интересовала; более того, я не интересовал ее. Я отправил эту женщину к мужчине, который, скорее всего, от нее без ума и в которого я, кажется, трагическим и непоправимым образом влюбился по фотографии; и посоветовал этой женщине привезти его с собой обратно… И если возникнет какая-либо уверенность в том, что и этот мужчина, и я, что мы оба совершенно не заинтересованы в этой женщине, ни в одной женщине, а только друг в друге, я имею в виду, что я чувствую что-то к Герману, а Герман ко мне… Но он так ее обожает… Это ведь все вилами по воде?.. Какой из голливудских королей мог придумать такое и использовать как материал для фильма?.. Даже для непонятной, «экспериментальной» итальянской картины, показываемой на закрытом, культурном ночном просмотре лиги, ровно в полночь с аплодисментами после, – даже для такого основная идея была слишком уж запутанной…