Текст книги "Луна звенит (Рассказы)"
Автор книги: Георгий Семенов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Саша перевел дыхание и спросил:
– Как – вчера и завтра?
– Вчера был пароход и завтра будет, а сегодня не будет. Вот видишь, завтра четное, а сегодня нечетное.
– А может быть, есть другая какая-нибудь пристань? Ты ведь не знаешь! Ты ведь давно здесь жила и все забыла… А может быть, есть тут другая пристань, к которой каждый день они причаливают… Ты ведь не знаешь! А говоришь!
– Конечно, можно спросить, – сказала мама в задумчивости. – Может быть, тут старое какое-нибудь расписание. Петя ведь говорил…
– Да! Дядя Петя ведь говорил!
Саша возбужденно смотрел на мать, не в силах примириться с этой страшной новостью.
– Ты посмотри как следует расписание, – сказал он, волнуясь.
– Ну что ты, глупыш, я ведь смотрела, – сказала мама.
И Саша чуть не заплакал, увидев на лице ее натянутую, острую какую-то, напряженную улыбку.
– Ну разве можно так волноваться? – сказала опять мама.
– А может быть… – сказал Саша и осекся. Он не знал, что же еще может быть, если сегодня за ними не придет белый пароход.
Они сели на скамейку, прижались друг к дружке и засмотрелись на реку.
– А может быть, – сказал опять Саша, – мы переночуем у бабушки, а завтра пойдем на пароход?
– Но я не успею на работу, – ответила мама. – Придется переночевать, а завтра днем ехать на поезде… Сейчас отдохнем немножко и – в обратный путь. Очень обидно, конечно…
Они сидели, как показалось Саше, очень долго. И он, и она бездумно смотрели на реку, понимая каждый по-своему, что очень обидно, конечно, что сегодня не будет парохода. Очень обидно!
– Ты устал? – спросила мама.
– Нет.
– Ты у меня совсем большой.
В ясном вечернем свете зазолотился на реке пароход… Он был еще очень далеко, за голубым мостом, перекинувшимся радугой через реку, но Саша сразу узнал в светлом этом пятнышке пароход.
– Мам! – сказал он. – Смотри! Пароход…
– Да, – сказала она. – Пароход… Только он плывет не туда. Он из Москвы плывет.
– А вдруг он сейчас подплывет, причалит и пойдет обратно?
Она усмехнулась и сказала:
– Такого не бывает.
Пароход был так далеко, что казалось, будто это плыл золотистый комочек по дымчатой речке, окруженной синими лесами. Саша долго и пристально смотрел на пароход, и чудилось ему, будто не пароход, а речка становится больше и шире, будто синие леса перекрашиваются в зеленый цвет и сама река становится не дымчатой, а сизой… И вот уже не сизой, а глинисто-желтой стала река, и пароход обозначился ясно на этой гладкой блестящей воде, стал из золотистого совсем белым, большим и высоким.
Саша смотрел на этот скользящий по воде вдоль дальнего берега пароход и ждал, что он сейчас громко и простуженно загудит, проплывая мимо. Казалось ему, когда он смотрел на пароход, что не машины и не винты двигали легкий, быстрый пароход, а река своим течением несла неслышно этот ажурный корабль, на палубах которого не видно было людей и который весь звучал душистой какой-то, ласковой музыкой.
И что-то похожее на страх испытывал Саша, зачарованно глядя на проплывающий мимо, как облако, бесшумный пароход, пока не услышал перестука машины, глухого ее подводного чавкания.
Пароход уплыл в ту сторону, куда клонилось к закату солнце, и стал голубым на золотистой яркой воде, уменьшился опять, сплющился и стих…
И тогда вдруг послышался странный, все нарастающий, шипящий шум, похожий на шум ветра в лесу: запоздавшая волна крученым буруном бежала по песчаному берегу к дебаркадеру и, напоровшись на черный борт, шлепнулась, качнула тихую пристань, сбила свой бег, завздыхала, раскачивая тяжелую посудину, и что-то скрипнуло, металлически пискнуло, заплакало что-то, застучали прыгающие на волнах лодки…
– Засиделись мы, – сказала мама. – Ты отдохнул? Сашонок?! Ты что это? Что с тобой, малыш? Что же ты плачешь?
– Я не плачу, – сказал Саша и, не в силах уже крепиться, сморщился в слезной гримасе. – Я не плачу! Мне просто обидно, – говорил он, – что мы не на пароходе поедем…
– Я понимаю… Я, конечно, хорошо тебя понимаю, – говорила мама, сильно поглаживая его по голове. – Перестань…
– Потому что ты сама, – говорил Саша, – а мне обидно… Я тоже все понимаю, а ты не веришь, что я понимаю… Я хотел, чтоб мы проехались на пароходе, и больше ничего…
Он унял слезы, вытер щеки и сказал:
– В жизни все очень сложно, мама.
Сказал он это со вздохом, поглядывая вдаль, на садящееся солнце. В глазах до боли искрилось солнце и солнечная река, и в бешеном этом свете, в черно-белом сиянии реки и солнца слова его прозвучали откровением, и он, как о позоре, подумал о своих слезах, зажмурился со стыдом, услышав материнские слова:
– Ну откуда тебе знать, Сашок! Тебе еще рано так думать. Ведь ты это где-то услышал и повторяешь, да? Не смей так делать!
– Конечно, сложно, – сказал Саша. – Вот если бы мы поехали на пароходе?!
Мать с напряженной улыбкой пронзительно и жалко смотрела на него. Она обняла сына и поцеловала, не отпуская от себя, и он слышал, как глухо колотилось ее сердце.
– Ты все время думаешь о папе, – говорил ей Саша. – А надо думать о пароходе… Или о чем-нибудь еще… Все равно…
– Ты, Сашка, мудрец, – сказала она, и он услышал, прижатый к ее груди, как громко и гулко звучал ее глубокий голос – Маленький мудрец, который ничего не понимает в жизни… Ничего!
…А потом стучало только ее сердце и вздымалась грудь, как будто шел в солнечном блеске белый пароход и накатывались на песок долгие и мягкие волны.
АПРЕЛЬ
Казалось, никогда еще не было такого апреля, такой большой воды, такого жаркого и всемогущего солнца, и бабочек, оживших под его лучами, запаха пресной талости, и радости никогда такой не было, что вот наконец-то и он увидел настоящую, большую весну, – ничего подобного как будто не было никогда в жизни, и все это предстало впервые перед Сахаровым, и сам он тоже, как ему казалось, родился заново под этим солнцем на большой воде.
И забывшись в этой радости, он весь день, от утренней до вечерней зари, проходил без шапки, ему напекло голову, и теперь перед бездомной ночью было плохо, он мечтал добраться до ночлега и уснуть: он надеялся теперь только на сон.
Сизые облака, растянувшись струнами, стремились от заката в правую сторону, к морю и, прочертив розовое небо, дымились и пропадали в наступающей ночи.
Лодка глухо зашумела днищем и села на песке. Сахаров вышел первым и, придерживая за шеи кряковых селезней, убитых на зорях, стараясь не замочить их в глубокой еще воде, побрел к берегу.
Теперь он ясно видел на заре силуэт сенного сарая и, морщась от бухающей боли в висках, сказал:
– Ты, Иван, давай… Я что-то… Башка трещит! Пойду.
– Хорошо, хорошо! Это я все сделаю, – откликнулся Иван, тоже войдя в воду и толкая лодку. – Хорошо, хорошо!
Был он долговязый и рукастый и очень, наверное, сильный. А говорил с эдакой неразборчивой, небрежной торопцой, как если бы с ребенком каким-нибудь разговаривал – лишь бы отстал.
Когда Сахаров выходил из лодки, ему казалось, что песчаная коса, которая тоже, как струнка, прочертила красно-дымную воду, очень узкая. На самом же деле он долго шел по вязкому песку, в потемки, пока не ступил на войлок прошлогодней травы. И только теперь, отдалившись от воды, которая отсюда, со стороны заката, была уже растворена в ночной темноте, он увидел отблеск костра в воротах сенного сарая, и ему даже показалось, что изнутри истекал наружу розовый дымок.
Тогда он остановился и прислушался. Иван шел далеко позади, еще по песку: его шаги торопливо похрустывали в тишине, словно капусту жевал.
– Иван, – негромко позвал Сахаров.
– Гоп-гоп, – отозвался тот как будто из-под земли. И снова только торопливые шаги пожевывали тишину.
Огонь в сарае исчез. Кто-то встал в воротах, услышав их голоса, и, загородив свет костра, смотрел в темноту и, может быть, тоже слушал шаги.
– Гоп-гоп! Подожди, – близко проговорил Иван, и Сахаров услышал одышку в его голосе.
Этот долговязый Иван что-то около двух лет провалялся в больницах, вылечил туберкулез легких и теперь даже хвастался как будто, что у него от правого легкого остался кусок с кулак величиной. Глядя на него, Сахаров никогда бы не мог подумать такого.
– Я жду, – отозвался он. И ему стало спокойнее в этой глухой темноте оттого, что он вдруг как-то внушительно и грозно пробасил: «Я жду!»
Но ждать он не стал и медленно брел к сараю. С воды этот сарай виднелся весь с основания до крыши, а теперь казалось, он врастал в непроглядную тьму, и только одна лишь рваная, полуразрушенная крыша с оголенными стропилами колюче торчала над горизонтом, хотя и отсюда виден был розовый отсвет пламени.
Тут было теплее, чем на воде. Душно и сладко пахло прошлогодней гнилью, оставленной половодьем, которая тлела теперь на весеннем солнце, согревая землю и зеленый ворс молодой травы.
Наконец Сахаров услышал за спиной поспешающее, тяжелое дыхание Ивана и, остановившись, увидел его бесформенную в темноте, расплывчатую, смутную фигуру.
– Ты, что ль? – спросил он. – Во темень-то!
– Гроза идет, – сказал Иван. – Считай, первая в этом году. Чего я скажу-то… – Он подошел вплотную, с веслами на плече и с корзинкой, в которой нежно вдруг квохнула подсадная утка. – Я тебе сказать-то забыл… А тут дело такого характера…
– А где ты видишь грозу? – спросил Сахаров, оглядывая горизонт. – Кстати, там в сарае кто-то уже есть.
– Да оттуда, с моря идет… Далеко еще. Ты слушай… – Он сбавил голос до шепота и совсем приблизился к Сахарову. – Дело такого характера… Ребятишки, сам знаешь, рыбку ловят. Ребятишки-то они малость подозрительные. Осторожничают, конечно… Сейчас знаешь как! Дело такого характера, что и срок можно получить… Ну они и выпимши, конечно, для смелости. Ружья у них – это точно. Отчаянные ребятишки. Побаиваются, конечно… А меня они знают. Я что! Был бы егерь! А мне что! Дело такого характера, что… В общем, сам понимаешь – кормить налимов да раков я не желаю… А случаи на море были.
– Ну, а для чего ты мне все это рассказываешь? – спросил Сахаров нетерпеливо.
– А вот… Хорошо, хорошо! Все. Ты стой здесь, а я первый пойду, да и крикну им, чтоб никаких таких шалостей…
Он пошел вперед, Сахаров за ним, но Иван остановился и шепотом сказал:
– Я же тебе говорю – не ходи. Мало ли! А меня они знают.
Сахаров чертыхнулся и возбужденно сказал:
– У меня ведь тоже картечь имеется.
– Хорошо, хорошо, хорошо… – испуганно зашептал Иван. – Спрячь ты ее подальше и забудь. До беды тут, как в песне, четыре шага.
– Ну, а зачем тогда вообще идти?
– Гроза вон! А там крыша. Хоть и худая, но все ж таки… Ну ты не дури! Стой. Я тебе крикну тогда, – сказал он и зашагал к сараю.
Сахаров ждал и вдруг увидел, как бесшумно содрогнулась тьма над морем, как голубым всполохом осветились клубы страшных туч… И только теперь заметил, что тучи стали уже пожирать звезды над головой…
В этой тревоге он услышал какой-то деланно бодрый голосок Ивана:
– Гоп-гоп! Ребятки!
И кто-то сразу спросил:
– Кого там?
– Да это я, ребятки! Иван. Тут со мной приезжий… Хороший! Не бойсь! Хороший мужик. Охотились мы с ним. – И он крикнул Сахарову: – Эй, как тебя! Саша! Топай сюда, не бойсь!
«Вот чудак! – подумал Сахаров. – Дипломат. А эти тут окопались, как хозяева».
– Да иду я, – откликнулся он глухо.
Все это ему уже не нравилось, и он жалел, что пришлось идти в сарай на пустынном, заливном берегу к этим «ребяткам», которые стерегли свои сети и радовались теперь, конечно, что наступила гроза…
– Саша! – опять крикнул Иван.
– Иду…
Все это очень не нравилось ему.
Два года назад Саша Сахаров, занимавшийся охотой от случая к случаю, впервые приехал на Рыбинское море и в день открытия осеннего сезона хорошо пострелял по молодым уткам, кое-что убил, и у него осталось доброе воспоминание об этой охоте, о здешних местах и особенно о егере, с которым он подружился и у которого жил дней семь или восемь в просторной и крепкой избе.
Звали егеря Костей, а фамилия у него была трудная и плохо запоминающаяся. Он записал, но, не надеясь вернуться сюда (слишком далеко!) потерял записку. Но все же собрался на море и приехал, а подходя к дому, вспомнил, как это ни странно, фамилию егеря – Дробышев.
Фамилию-то вспомнил, а вот самого Кости на этот раз не застал.
Осенью, возвращаясь на лодке с вечерней зари и везя трех охотников, Дробышев вышел в темноте на фарватер, торопясь домой, но что-то не рассчитал и столкнулся с рейсовым катером. В лодке сидели два старика и один молодой парень. Старики и сам Дробышев спаслись, уцепившись за красный бакен, возле которого произошла катастрофа, а молодой парень, понадеясь на свои силы, поплыл к недалекому тоже берегу, да, видно, вода была так холодна, что доплыть не удалось, и его нашли на четвертый день с дешевеньким ружьем за плечами и с разорвавшимся сердцем.
Дробышев не был пьян в тот мрачный вечер, но на дне, рядом с останками лодочной кормы, которую утянул под воду мотор «Москва», водолазы случайно наткнулись на початую флягу самогонки, и она-то сыграла свою роль. Уже зимой состоялся суд. Дробышеву дали два года и прямо после суда забрали и отправили в место отбывания срока. Это было километрах в ста пятидесяти от деревни Корковухи, где осталась горевать его жена.
У Кости Дробышева была хлопотливая и улыбчивая женушка, которую Сахаров не узнал в этот приезд, так подурнела она за зиму без мужа в бабьей своей тоске. Впрочем, и она не узнала его, и Сахаров, тщетно пытаясь воскресить в ее памяти давний свой приезд, понял, что она все равно не вспомнит, а если и вспомнит, ничего ей это не принесет, кроме слез, и ничего не изменит.
К стыду своему, он забыл ее имя и неуверенно называл ее Зиной, пока она с улыбкой не поправила его – оказалось, ее звали Варей.
Делать было нечего, и Варя пустила его к себе, предупредив, что с охотой, может, и не получится ничего, и только если Иван, которому отдала она подсадных уток и у которого была своя лодка с мотором, согласился бы отвезти его в разливы, тогда, конечно, можно было бы хорошо поохотиться. Да вот дома ли он?!
Не тратя время попусту, она сходила к Ивану, и тот по дружбе к Дробышеву решил услужить гостю.
– Приехал по старой памяти к Косте Дробышеву. Хорошо! Стало быть, надеялся, – сказал Иван. – А дело такого характера, что можно сказать, Костя вас позвал ненароком… А я его товарищ. Хорошо. Стало быть, что? Его забота – моя забота. Верно я говорю, Варюха? – и он хитро подмигнул тихой женщине. – Сейчас прямо и поедем. На вечернюю зарю не поспеем, но уж утренняя наша и завтрашняя вечерняя и еще одна утренняя… Дольше не смогу – дела…
А дольше Сахарову и не надо было.
За две зари он убил четырех селезней и был очень доволен, заботясь теперь лишь о том, чтобы довезти их до дома свежими и за праздничным майским столом угостить утятиной друзей.
В темном сарае пахло заплесневевшим, гниющим сеном. Ночная гроза, так и не разразившись громами и молниями, сверкнула раза два и, поворчав над сараем, удалилась. Но чуть слышное, неторопливое, шепелявящее нашептывание весеннего дождя, громкие и случайные шлепки капель о земляной пол не давали заснуть Сахарову. Обняв холодные стволы ружья, он недвижимо лежал на жиденькой подстилке из сенной влажной трухи и, закрыв глаза, настороженно прислушивался. Рядом с его головой с четкостью большого маятника чмокалась об пол крупная капля. Она собиралась где-то наверху, во тьме, в замшелой деревянной крыше и оглушающе разбивалась об пол. Он возненавидел эту каплю, протянул руку, ища ее в темноте, и наконец она упруго и беззвучно упала свинцом на ладошку, обожгла холодом горячую кожу и мелкими брызгами долетела до лица.
Он открыл глаза. Иван, натянув на голову свой серый, обветшалый плащ, тихо и как будто бездыханно спал рядом. Дотлевали посреди сарая подернутые розовым прахом угли. Мутная ночь дышала сыростью в дверной проем.
Рыбаки ушли и не возвращались… Сахаров вдруг подумал, что он боится этих людей, а потому и не спит и очень опасается, что они вернутся, украдут у него не только селезней, но и ружье… А то и просто отнимут… «Кто они, эти люди? Куда ушли, черт бы их драл!»
Он уже знал, что ему не уснуть, и, совсем отрешившись ото сна, в тревожном ожидании бездумно всматривался в грязно-синее пространство. А перед глазами его все еще копошился над углями лохматый и головастый старик, похожий на выкорчеванный пень… Когда они с Иваном вошли в сарай, там оставался только этот старик, который оглядел Сахарова слезящимися глазами и сказал ему: «С полем, с полем!» – ласково сказал и как-то подобострастно, словно и действительно хотел сделать приятное нежданному гостю. А сам все что-то сутулился, копошился над потухающим костерком, раскуривал смятую папироску, и глаза его казались жидкими и истекающими каким-то не то сонным, не то пьяным равнодушием и проклятием… Потом он быстро подошел к Сахарову и, подхватив грязной рукой селезня, спросил: «Согласен за два судака?». Сахаров не сразу понял, а потом потянул из его рук селезня, заулыбался глупо и растерянно… «Ну зачем мне ваши судаки! Судаков я и купить смогу, – говорил он старику. – А такого красавца разве купишь? Его добыть надо… Не-ет… Не нужны мне ваши судаки!»
Старик не скоро еще отстал от него и долго уговаривал обменяться на судаков. Сахаров стал уже побаиваться за себя, ему стало казаться, что еще немного, и он не устоит и отдаст этому старику с большой лобастой головой и маленькими ручками своего селезня, и он не знал, как уж ему суметь отстоять селезня и не отдать… Его выручил Иван, объяснив старику, что Сахаров приехал из Москвы и что дорого привезти домой диких уток, а не сожрать их тут… А потом за стариком пришел кто-то и, не входя в сарай, грубо и зло позвал его. Старик заторопился и ушел.
– Вот чудак! – нервно сказал Сахаров, и Иван понимающе улыбнулся ему в ответ. – А что же? – опять сказал Сахаров. – Что же, тут и охраны никакой, что ль? Или они хотя, может быть, так, на ушицу, так сказать… Может, жрать нечего?
Ему очень хотелось услышать согласие Ивана, его подтверждение, что рыбаки эти действительно только на ушицу, ну и для жен с ребятишками ловят рыбу, но Иван насмешливо гыкнул и сказал с торопцой:
– Ну хорошо, хорошо! Ушли, и слава богу… Спать давай… Они не скоро вернутся.
Сахаров посмотрел на селезня, которого только что держал старик, и машинально погладил его, поправляя перья и словно бы стряхивая грязь…
– Вот чудак, – повторил он со вздохом. – На кой черт мне его судаки!
А Иван, который остатки сена сгребал в угол сарая, сказал ему на это:
– Я думал, отнимет все ж таки…
– Неужели смог бы? – спросил Сахаров.
– А что ж! У них дело такого характера, что надо злость в себе все время поддерживать. Добро гнать из сердца. Вот и отнял бы… А что ты сделаешь! Они бы из темноты пальнули в тебя – поди разберись. Лодка следов не оставляет. Да и нашли бы тебя тут не скоро…
– Да и тебя бы, – ответил ему Сахаров с тревожной ухмылкой.
Иван на это промолчал и, укладываясь, нарочито громко, часто зевал.
Он скоро уснул. И теперь вот спал как убитый, словно бы совсем не дышал и словно бы жизнь ушла из него…
Когда дождик перестал, Сахаров поднялся и вышел, захватив ружье. Громы давно уже умолкли. Все шире раскрывалось ночное небо, уже заголубели в зените пушистые стожары, отмечая пройденный тучей путь.
Неожиданно, с коротким шипением чирки рассекли застойный воздух и затихли. Но вдруг над морем, в неясных влажных звездах в тишину ночи робко вкрались посвисты улетевшего чиркового селезня. Жалостливо-просящие, нежные свистки неслись обратно, и ничто не мешало Сахарову следить за их полетом, и он, забыв о рыбаках, в оцепенении слушал брачные посвисты птицы, тающие во тьме и вдруг опять возникающие, такие понятные и необходимые в этой сырой весенней ночи… И он вздрогнул, когда за стеной сарая, совсем рядом, в канавке или лужице трескуче крикнула уточка.
Сдержанно-страстно пролились из звезд свистки чиркового селезня, пронеслись очень близко от Сахарова и, упав на землю, умолкли.
С моря дохнуло снеговой влагой, донесся глухой стук весла о борт лодки, словно последний звук на земле. И стихло все.
«Значит, скоро придут, – с тоской подумал Сахаров. – Опять эти руки! Какие противные! Загажены черствыми и грязными бородавками… Скорей бы рассветало».
Но на восток незримо уползала тяжелая туча, и он подумал, что рассвет задержится и долго еще придется ожидать его в сыром, полусгнившем сарае…
Он вернулся к своему товарищу, к селезням, которых догадался подвесить на стенку, и тихонько привалился на жидкую подстилку.
«Какого черта спишь! – хотелось ему сказать Ивану. – Такая ночь, а ты спишь!»
И было ему стыдно понимать себя трусливым и беспокойным в этой ночи, стыдно было праздновать труса, дрожать за своих селезней, за ружье и за самого себя и чувствовать себя бессильным что-либо изменить…
А Иван спал, и спал так тихо, словно прислушивался к чему-то, затаив дыхание. И Сахаров, не в силах уже переносить одиночества и тревоги, решил разбудить его.
– Иван, спишь, что ль? – спрашивал он егеря, толкая его в плечо, и нервно посмеивался. – Чего ты так спишь?
– А?! – очумело спросил тот, сбрасывая плащ с головы. – Светает?
– Рано еще. Спи, – успокоенно сказал Сахаров. – А я напугался, думал – не дышишь. Ты всегда так спишь?
– Как?
– Совсем как убитый.
Сквозь сладкую дремоту Иван ответил:
– Не знаю… Не ты первый говоришь… Баба одна меня в молодости тоже будила, тоже боялась. Она разбудит, а я и рад. Молодой был. Спи, если рано. Ребятки не приходили?
– Да нет… И куда им столько рыбы! – заговорил Сахаров оживленно.
Но Иван перебил:
– Без них-то спокойнее, – сказал он. – Дождик был? Капает-то?
– А рыба-то какая? Судак… Солить, что ль? Или продавать?..
– Парило вчера не напрасно. Такой дождь семена в землю вколачивает. А ты сам-то чего не спишь?
– Не спится, – признался Сахаров и умолк.
Шаря рукой по полу, он собрал подмокшего сена и подоткнул себе под бок. Потрогал бархатные головы селезней, обнял ружье и успокоился. Земляной пол жестко упирался ему в ребра.
Иван молчал, но Сахаров догадался, прислушиваясь к его дыханию, что он еще не спит, и сам старался как можно скорее уснуть, опередив егеря.
– Хорошая паска в этом году, – сказал Иван. – Апрель. У вас яйца-то красят?
Сахаров с сожалением ответил:
– Красят. – И как посторонний, услышал свой простуженный голос, хриплый и невнятный.
– А паску готовите?
– Дома у нас ее любят… и кулич тоже. Мать хорошо делает.
– Кто ж ее не любит! Лошади и те… Ты знаешь, как кобыла паску съела?
– Нет.
– Вот была паска в марте… Понаехали мужики да бабы паски святить. Лошадей да санок кругом церкви понатыкалось видимо-невидимо, а в санках паски белеют. В церкви молебен. Пар из дверей валит. Народу в церкви – на головах ходи и не провалишься. Тишина. Как раз Христос последние муки принимал перед воскрешением. Вдруг парень в толпу протиснулся да как заорет на всю церковь: «Иван!» – как зарычал все одно… «А?!» – «Кобыла паску съела, а ты «а, а»!» Вот кобылка-то была какая! Вот как она ее слизнула, паску-то… Освятила!
Сахаров улыбнулся, зная, что Иван почувствовал его тревогу. Но улыбался он не тому, о чем рассказывал Иван, а тому, как кричал очень натурально: «Кобыла паску съела, а ты «а, а»!» Улыбался благодарно, понимая, что Иван хотел развеселить его, выбрав для этого старый и наивный деревенский анекдот.
И с этой бесконечной улыбкой, прокравшейся в душу незаметно для самого себя, Сахаров спокойно уснул.
А утром он был безмерно счастлив, отплывая от берега в рассветные сумерки, предвкушая новую охоту и чувствуя себя здоровым, сильным человеком, у которого ничто и нигде не болело, которого ничто не тревожило и не приводило в уныние… Впереди был рассвет. Впереди был долгий апрельский день, водная дорога домой, сырое тепло дробышевского дома, стакан водки за обедом и умиление… Он это все хорошо предчувствовал и знал, что так оно и будет, во всех этих и каких-то других, тоже понятных и ясных подробностях, которые он хорошо теперь предчувствовал на грани тьмы и света, в канун весеннего нового дня.
Он забыл про старика и про свои тревоги.
Иван угрюмо дергал за шнур мотора, откидываясь назад, но мотор никак не заводился, и Сахаров тоже хорошо знал, что вот сейчас, вот еще один рывок, еще один и еще… и холодный мотор даст вспышку, врежется винтом в воду, толкнет лодку, Иван ухватится за рукоять, устроится на задней перекладине и заглядится вдаль…
А что потом? А потом хвойный запах шалаша, полоскания утки на розовой воде и, может быть… очень может! – прилетит из неведомых далей и опустится рядом с уткой одуревший от апрельской страсти кряковый селезень… Очень может быть! Но в это он боялся верить, потому что и так уж был доволен охотой, был с хорошей добычей, и ему теперь уже не о селезнях мечталось, а о вальдшнепе – одном-единственном вальдшнепе, который бы очень украсил эту тяжелую связку из четырех селезней… Нет! Он был очень доволен охотой, и ему не нужно больше селезней… Ему бы вот вальдшнепа на сегодняшней вечерней заре! Там, за деревней, хороший березнячок, и там, конечно, будут тянуть сегодня вечером вальдшнепы.
Озябнув на воде, оглохнув от мотора, Сахаров с наслаждением шел по тихой и мокрой земле, чувствуя спиной проникающие сквозь одежду лучи солнца. Идти было тяжело. От воды до деревни светилась еще лужицами, искрилась тайными, едва различимыми в прошлогодней траве струйками низкая, топкая луговина, а крайние избы деревни светло и по-весеннему ярко, цветасто стояли на холме, и было до них совсем близко… Проведя все эти дни и ночи в лодке, в шалаше, у костерика, он почти не ходил, почти не двигался, и теперь ему было сладко чувствовать, как чавкают в раскисшей почве сапоги, как тяжело идти по этой непрочной, промокшей насквозь, заливной земле.
Иван топал за ним, неся на плече лодочный мотор. Сахарову хотелось помочь ему, но всесильная, счастливая лень глушила в нем совесть, и только уже у холма он дождался Ивана и, поставив на землю садок с утками, сказал:
– Давай потащу…
Но Иван и слышать не хотел, он словно бы и не чувствовал усталости, и, когда Сахаров силой хотел отобрать тяжелый мотор, тот, как от грабителя какого, отпрянул от него и чуть ли не бегом пошел в гору по сухой тропе, велев идти Сахарову к Варе в избу.
– Уток оставь у меня во дворе и иди. Я попозже тоже буду, – сказал Иван, а подойдя к своему дому, остановился и, не снимая мотора с плеча, вдруг сказал:
– А ведь я тебя вспомнил! Это ты, никак, возле Коськиного дома скворечню поставил!
– Не-ет, – сказал Сахаров.
– Да ты! Еще на березу-то лазил и весь белый слез, как маляр…
– Не я это… Я и не был тут весной ни разу, – признался Сахаров, хотя ему и очень захотелось вдруг, чтоб и на самом деле это был он и чтоб Иван не ошибся.
– Такой же молодой, – с сожалением сказал Иван. – И волосы такие же рыжие…
– Привет! – сказал Сахаров с усмешкой. – Разве у меня рыжие волосы?
– А то какие же?
– Ну какие, какие! Русые, например.
– Нет, ты блондин, – сказал Иван и стал утирать вспотевшее, облитое потом, мокрое лицо.
Деревенская улица была уже серая, беленая курами и гусями, а избы все еще стояли в зимнем, осевшем хламе, вся земля вокруг изб была присыпана щепочками, осколками поленьев, кусочками коры, и пахло в деревне этой мокрой древесной горечью, распаренной на солнце. Высокие частоколы тянулись вдоль улицы, колюче оградив дома, а вдоль них шел мальчишка в шапке-ушанке, в серой рубашке и в огромных подшитых валенках. Валенки были ему чуть ли не по пояс.
– Велики тебе валенки, – сказал ему Сахаров.
А мальчишка серьезно, окая, ответил:
– Отцовски те катанки, отцовски…
И прошагал мимо, как на ходулях.
Все было прекрасно в этот теплый апрельский день. Все жило весной, и Сахаров знал и чувствовал, что он никогда в жизни не забудет этого славного дня, удачной своей охоты и этой деревни, которая, казалось, тоже пропахла охотой, дикими селезнями и удачей. Даже скворец на старой березе возле дробышевского дома, посвистывая на все лады, встретил его шварканьем крякового селезня. Сахаров остановился и, разглядывая скворца, не мог поверить, что это не селезень, а счастливый скворушка передразнивает далеких своих водоплавающих родственников.
За окошком он увидел Варю. Она была дома и словно бы ждала его. Вышла смущенная на крыльцо, и Сахаров отметил про себя, что она приоделась на этот раз, надела вместо резиновых сапожек туфли и кремовые чулки и какую-то ядовито-зеленую вязаную кофточку, которая ей была тесна и давила в груди.
«Да чепуха! – подумал он. – При чем тут я? Просто гость, и все». Но сам тоже смутился.
– Скворец, как селезень все равно, – сказал он Варе.
Она тоже посмотрела на скворца.
– Они и мяукают по-кошачьи, а то кудахчут, то свистят, как люди, – сказала она. – Удачна ли охота?
– Удачна, – ответил Сахаров и с благодарностью взглянул на нее.
Она привыкла встречать охотников, которые приезжали к мужу, привыкла радоваться их удачам, умела удивляться, увидев добычу, зная, как это приятно охотнику, а на этот раз вдруг покраснела и упавшим голосом позвала в избу.
Сахаров в сенях снял грязные сапоги и в носках прошел по половику в громадную, как ему всегда казалось, построенную в расчете на большую семью, просторную, сплошь деревянную избу с двумя чистыми комнатами, с низкими дверями, в которых нужно было словно бы кланяться, чтоб не стукнуться лбом о перекладину. В прошлый-то раз он крепко приложился теменем, забыв о низкой двери, и теперь осторожничал, кланяясь в три погибели.
Пока он умывался в сенях, пока брился, словно бы слизывая острым лезвием душистую мыльную пену вместе с обмякшими уже, отросшими волосами, пока опять потом мылся и опять разглядывал загорелое на весеннем солнце, обветренное лицо, похудевшее и очень, как ему казалось, привлекательное теперь, как у какого-нибудь древнего викинга, мужественное и волевое: с таким лицом, как у него, легко и приятно было жить, легко было нравиться женщинам… Впрочем, об этом он давно уже знал и привык. Он нравился женщинам. Ну и что ж! А когда-то в юности ему было приятно слышать, что он похож на Печорина. Теперь смешно вспомнить, но в те годы ему льстило такое сравнение. Он был избалован в те годы девушками, да и теперь, женившись на черненькой, маленькой кореянке, танцовщице одного из ансамблей, был баловнем судьбы, но будучи человеком совестливым, жене не изменял и, если замечал порой, что своей бражной влюбленностью чрезмерно увлекал какую-нибудь милую женщину где-нибудь в командировке (он часто ездил) или на какой-нибудь вечеринке, – чувства его к этой женщине казались ему преступными, он легко и всегда вовремя умел избавиться от них, только в мыслях иногда возвращаясь к понравившейся ему женщине и только в мыслях оставаясь решительным и требовательным… Да и то очень редко. Чаще всего он просто забывал о своем коротком увлечении и знал, что ни одна женщина не способна была принести ему столько радости и столько горя, сколько внесла в его жизнь маленькая женщина с рысьими глазками и смоляными волосами…
