Текст книги "Ваклин и его верный конь"

Автор книги: Георгий Русафов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

БЕЛОЧКА ЛЮ-ЛИ

Далеко-далеко отсюда, где кончается тучная равнина и стеной стоит темная громада гор, шумел вековой лес. А в том лесу давным-давно счастливо и беззаботно жила белочка Лю-Ли.

Как-то раз, прыгая с веточки на ветку, Лю-Ли услыхала жалобные причитания. Женский голос приговаривал:

– Ох-ох! Горе мне! Нет, видно, в этом лесу доброго сердца, что сжалилось бы надо мной к. Если никто не поможет мне освободиться от пут страшного разбойника Мецуна, я умру, не увижу своего доброго батюшки и родимой матушки!

Белочка так и застыла на месте.

– Кто это безутешно плачет в нашем лесу, где всем живется так привольно, так весело? – спросила она себя, и сердечко ее болезненно сжалось.

Недолго думая, Лю-Ли бросилась туда, откуда доносились плач и стоны… Долго пришлось ей прыгать с ветки на ветку, с дерева на дерево, пока она добралась до пещеры, вход в которую терялся в густой чаще. В пещере на куче сухой травы сидела красивая девушка. Ее гибкий стан был перехвачен толстой веревкой.

Она горько-горько рыдала.

– Кто ты такая и каким злым ветром тебя занесло сюда, в эту берлогу? – ласково спросила Лю-Ли.

Девушка взглянула на нее голубыми заплаканными глазами и, глотая слезы, стала рассказывать:

– Я единственная дочь воеводы, который правит этим краем. Три дня тому назад мы с подружками пошли в лес за цветами. Я увидела красивую пеструю бабочку, погналась за ней и заблудилась в чаще. Тут меня и схватил злой разбойник Мецун. Он бросил меня в эту пещеру, требует, чтобы я стала его женой. Но я скорее умру, чем выйду замуж за это чудовище!..

– Разве ты не можешь развязать веревку и убежать? Ведь руки-то у тебя свободны! – удивленно спросила Лю-Ли. – Развяжи веревку и положись на свои быстрые ноги. Я тебе буду показывать дорогу.

– Ох, милая белочка, напрасно ты думаешь, что я не пыталась убежать! – сквозь слезы сказала пленница. – Я уже раз тридцать развязывала веревку и убегала из пещеры… Но каждый раз Мецун тут же меня настигал, словно он не охотился в это время где-то за тридевять земель, а сидел за кустом возле пещеры!

Белочка осмотрелась. И тут только она увидела, что в глубине пещеры сидит старая-престарая слепая старуха, сжимая костлявыми пальцами концы двух веревок. Одной веревкой была связана голубоглазая пленница, а вторая терялась где-то в глубине леса…

Лю-Ли сразу догадалась, куда ведет эта веревка. Она шепнула девушке:

– Видишь веревку, которая тянется в лес? Так вот, бабка дергала за эту веревку, давая знать Мецуну о твоем побеге. Ты должна ее перехитрить, не то тебе несдобровать.

Услышав такие слова, девушка впала в отчаяние, стала ломать руки и горько плакать.

– Ох, бедная я, горемычная!.. Не видать мне больше родимой матушки, не гулять с любимыми подружками.

Белочка принялась ее утешать. Она спрыгнула девушке на плечо и тихонько зашептала в ухо:

– Не плачь, милая, то, что не под силу тебе одной, по плечу нам двоим. Развязывай веревку и беги, а я буду дергать за брошенный тобой конец, чтобы старая ведьма ни о чем не догадалась.

Девушка послушалась совета белочки Лю-Ли, развязала веревку и была такова. А сметливая белочка, убедившись, что та убежала далеко и разбойнику Мецуну ее не догнать, поскакала за ней вслед и стала показывать дорогу.

Спасенная девушка привела Лю-Ли в свой богатый дом. Родители, узнав, что белочка спасла их дочь, окружили ее самой нежной заботой. Они кормили ее орехами в сахаре. Каждое утро ставили перед ней серебряную чашу, до краев полную душистого меда, в котором плавали янтарно-желтые ореховые ядра, потчевали разными сластями. Приказали смастерить для белочки золотую клетку, положили в нее шелковую пуховую перинку и поставили клетку в самом солнечном углу своих палат.

Но не прошло и недели, мой мальчик, как Лю-Ли начала тосковать. Прошла еще неделя, и белочка совсем зачахла. Она не дотрагивалась до орехов, смотреть не хотела на сласти, которые ей приносила девушка. По целым дням сидела неподвижно, глядя полными тоски глазами вдаль, туда, где синели высокие вершины гор, где расстилался бескрайним зеленым ковром ее родной лес…

– Что с тобой, милая белочка, скажи мне, что тебя гнетет, – с тревогой допытывалась девушка. – Уж не больна ли ты?

Лю-Ли печально взглянула на нее, а потом повернула голову в сторону дальнего леса и сказала:

– Ты прожила в лесу три дня и три ночи. Скажи мне, ты знаешь лес?

– Нет! – чистосердечно призналась девушка.

– Тогда тебе не понять тоску по лесу, что гложет меня, не давая ни минуты покоя, – сказала Лю-Ли, горестно вздохнув.

– И что в нем хорошего? – удивилась девушка. – Нашла из-за чего убиваться! Брр!.. В лесу днем и ночью раздавались такие страшные голоса, что у меня до сих пор, как вспомню, волосы встают дыбом и сердце заходится!..

Слова девушки больно ранили белочку. Она выпрямилась во весь свой крохотный рост и сказала:

– Ты спрашиваешь, что хорошего в лесу?.. Сколько там звонких ручейков, что струятся в зеленой траве, неся на равнину лесную песню о свободе. А когда опускается вечер, с гор прилетает веселый проказник-ветер, он ласкает нас своими невидимыми ладонями, нашептывая дивные сказки. На рассвете лес оглашает щебетанье птиц, они приветствуют восход солнца… О, там, в моем лесу, все живут привольно, славят в песнях свободу!.. И если ты мне признательна за добро, которое я тебе сделала, отпусти меня в лес, на волю!..

Напрасно просила Лю-Ли! Дочь воеводы была глуха к ее мольбам, хотя ей от души хотелось видеть свою избавительницу счастливой. Недоуменно пожав плечами, девушка сказала:

– Нет, милая белочка, не пущу я тебя в лес. Там нет ни дорогих сластей, ни мягкой пуховой постели… Сейчас тебе тоскливо, но пройдет время, и ты привыкнешь к новой жизни…

Лю-Ли ничего не сказала, только тяжело вздохнула. Свернулась клубочком в углу золотой клетки, закрыла глаза и тут же мысленно перенеслась в свой родной лес, услышала привольный щебет птиц, порхающих с ветки на ветку. Две горючие слезинки упали на шелковую постель… Две слезинки, до которых никому не было дела…

Прошло еще несколько дней.

Лю-Ли становилась все печальнее. Она чахла и таяла на глазах. Однажды утром дочь воеводы разбудила весь дом криком:

– Ой, горе мне! Белочка моя…. моя дорогая избавительница умерла!

Отец и мать девушки подошли к золотой клетке. Белочка лежала на шелковой постельке мертвая.

Девушка проплакала весь день и всю ночь. А когда занялась утренняя заря, она взяла на руки маленькое безжизненное тельце Лю-Ли, прижала его к груди и отправилась вместе с родителями в лес – хоронить белочку, которая при жизни так по нему тосковала… Но когда они дошли до опушки леса и остановились передохнуть, белочка вдруг вскочила и прыгнула на дерево. Не успела девушка и оглянуться, как Лю-Ли исчезла в густой листве деревьев, где в упоении щебетали голосистые птицы.

– Вот как! – радостно воскликнула девушка. – Значит, ты только притворялась мертвой!

– Прости меня за это! – крикнула ей с высокой ветки Лю-Ли. – Но поверь, я и впрямь умерла бы с тоски по лесу в вашем богатом доме!.. Будь счастлива!

И белочка Лю-Ли ускакала в чащу леса, туда, где гулял вольный ветер, где пели свои песни голосистые птички, где всем жилось привольно…

ОБОРВЫШ

У одного бедного человека было три сына. Два старших брата были гордецы и лодыри, много о себе мнили, черной работы гнушались. Третий, самый младший брат был парень покладистый, работящий. Он и пахал, и сеял, на нем, как говорится, весь дом держался. Чванливые братья не любили его, считали дураком, и поскольку ходил он в старой рваной одежде, называли Оборвышем. На людях они сторонились брата и то и знай поднимали его на смех…

Как-то раз до села, где жили трое братьев, дошла весть, будто царь обещает выдать свою единственную дочь замуж за того, кто срубит вековой дуб, что растет перед дворцом. Удивительное дерево был этот дуб!.. С незапамятных времен его могучие ветви заслоняли окна, не позволяя проникнуть в царские покои ни единому солнечному лучу. Но каждый раз, когда царские дровосеки пытались срубить хоть одну ветку, на ее месте вырастали двенадцать новых – еще развесистее, еще гуще.

Все жители той страны знали, каким испытаниям подвергает себя тот, кто попытается срубить волшебный дуб. Знали об этом и братья Оборвыша. Но, услышав, какую награду обещает царь богатырю, которому удастся повалить дуб, они недолго думая закричали в один голос:

– Это дело нам по нраву! Чем худо? Себя прославим и с царем породнимся!..

И тут же начали собираться в далекую дорогу.

– Возьмите и меня с собой, братцы! – взмолился Оборвыш.

Услыхав такие слова, оба брата набросились на парня:

– Да ты в своем уме?. Погляди лучше на себя – на свою латаную одежду, грубые мозолистые ручищи! Царская дочка, увидев тебя, шарахнется с перепугу. Ты и нас опозоришь!

– Возьмите меня, братцы, я вам пригожусь! – не отставал Оборвыш. – Буду нести всю дорогу ваши топоры и торбы, чтобы вы сберегли силы, а царской дочери и на глаза не покажусь: как доедем до столицы, я от вас отстану.

Такие речи пришлись по душе старшим братьям, и в назначенный день все трое отправились в путь. Впереди – разнаряженные в пух и прах, с высоко задранными головами и пустыми руками – гордо выступали старший и средний братья. Сзади, согнувшись в три погибели под тяжестью топоров и битком набитых торб, тащился в своем рваном кафтане Оборвыш…

Настал вечер. Братья дошли до тенистого гомонливого ручья и расположились на ночлег. Не успели они рассесться на траве, как чуткое ухо Оборвыша уловило сквозь шум воды чьи-то стоны.

– Нужно посмотреть, в чем дело. Может, кто-нибудь нуждается в помощи, – сказал себе Оборвыш и, несмотря на усталость, тут же направился вверх по течению ручья, в ту сторону, откуда доносились стоны.

Шел он, шел, и когда солнце закатилось за ближнюю гору, очутился на вершине высокого холма. В ту же минуту Оборвыш услыхал дребезжащий старческий голос. Он жалобно молил:

– Добрый молодец, если у тебя в груди сердце, а не камень, подойди ко мне!

Оборвыш зашагал в ту сторону, откуда долетал голос, и вскоре перед ним выросли две гранитные скалы, плотно прилегающие одна к другой. А из расщелины, крепко зажатый между скалами, торчал старый железный желоб. Из его широкого, позеленевшего от старости отверстия непрерывно струилась вода, которая вливалась в ручей.

– Это ты меня звал, дедушка Желоб? – спросил изумленный Оборвыш, склонившись над источником.

– Я, сынок, – человеческим голосом простонал Желоб.

– Зачем я тебе понадобился?

– О-о-о-х, сынок, вот уже сотня лет прошла с тех пор, как я торчу из этой расщелины. И день, и ночь по мне течет вода. Я уже стар, выбился из сил, мне давно пора на покой. Прошу тебя, освободи меня из этой тюрьмы, я в долгу не останусь!..

Жалко стало Оборвышу старика. Ухватился он за край желоба своими мозолистыми руками, собрался с силой, дернул – и вытащил его из расщелины, освободил от векового плена. Потом положил обессиленного старца в торбу и, беззаботно насвистывая, побежал к братьям, что давно уже задавали храпака на берегу ручья…

На другой день братья перешли вброд девять рек, перевалили через девять холмов, а вечером расположились на ночлег у подножия скалистой горы, сплошь заросшей колючим кустарником. Кругом, сколько хватал глаз, не видно было ни единой живой души. Только где-то над головами братьев, среди колючих кустов и скал, раздавались глухие удары: кто-то так усердно долбил скалы, что вся окрестность гудела, а в темнеющее небо то и дело взлетали вырванные с корнем кусты и обломки скал.

– Интересно, что за горемыка трудится там на горе после захода солнца? – промолвил Оборвыш, сочувственно вздохнув.

– Видать, дурень вроде тебя, что не может сидеть сложа руки! – засмеялись старшие братья и с наслаждением растянулись возле разложенного Оборвышем костра. – Ложись-ка лучше спать, завтра ведь опять будешь тащить наши топоры и торбы.

Но Оборвыш не послушался братьев.

Как только они заснули, он на цыпочках отошел от костра и начал пробираться по склону горы вверх, туда, где один за другим гремели удары и летели в небо выкорчеванные кусты и обломки скал… Добравшись до вершины, парень не поверил своим глазам: на горе, среди колючих кустов и скал, трудился большой стальной лом.

– Эй, дедушка Лом, не видишь разве, что на дворе уже ночь, пора спать! Ложись-ка, отдохни, – ласково обратился Оборвыш к работяге.

– Ох, сынок, если бы я мог остановиться! Вот уже двести лет подряд корчую я эти дебри и дроблю скалы, не зная покоя ни днем, ни ночью, – жалобно промолвил Лом, не прекращая работы. – Если у тебя, парень, доброе сердце, выручи меня, забери отсюда. Я до самой смерти не забуду твоей доброты!

Оборвыша не надо было долго просить. Он пробрался сквозь колючий кустарник, выдернул Лом из груды обломков и сунул в торбу. А потом, насвистывая, как ни в чем не бывало, спустился к подножию горы, где братья спали мертвым сном…

Третья ночь застигла братьев в вековом лесу.

Темный дремучий лес издали казался немым, безмолвным. Но не успели усталые путники войти под его сень, как до их слуха донесся оглушительный стук топора и треск падающих деревьев, словно сто дровосеков в чаще леса без передышки рубили дерево за деревом… Оборвышу захотелось узнать, в чем тут дело. Как только старшие братья, улегшись на мягкой мураве, захрапели, он встал и направился в глубь леса, где неведомые дровосеки с оглушительным стуком и треском валили лесных великанов.

– Что заставляет этих горемык махать топорами ночью? – с сочувствием думал Оборвыш, шагая к месту рубки.

Подошел и не поверил своим глазам. Никаких дровосеков не было и в помине, деревья-великаны валились под ударами большого топора, сверкавшего при свете месяца, словно молния.

– Эй, дедушка Топор, взгляни на небо – месяц уже давным-давно взошел, пора бы и отдохнуть! – крикнул что есть мочи Оборвыш, собравшись с духом.

– Нету, сынок, для меня отдыха от этой проклятой сечи, – охрипшим от усталости голосом отозвался Топор, не переставая делать свое дело. – Триста лет рублю я лес днем и ночью, пожалуй, еще лет триста мне не выбраться из этих дебрей, если кто-нибудь не сжалится надо мной и не заберет отсюда!..

– Дай-ка я тебе помогу, – сказал Оборвыш и, схватив топор, вытащил его из веток только что поваленного дерева. Старик и ахнуть не успел, как очутился в торбе, где уже лежали двое таких же работяг.

– До гроба не забуду этого, сынок! – промолвил Топор. – Попадешь в беду, не горюй – я тебя избавлю.

– Беда, дедушка Топор, не за горами, а пока отдыхай, набирайся сил! – сказал Оборвыш, вскинул торбу на плечо и с легким сердцем зашагал к тому месту, где братья его видели третий сон.

Шли они, шли целую неделю, и в одно погожее утро добрались до столицы. Старший и средний братья тут же прогнали Оборвыша с глаз и горделиво двинулись к царскому дворцу, где упирался вершиной в небо огромный, точно гора, дуб.

– Ну, государь, все ли готово к свадьбе? Не успеет завтра утром солнце взойти, как твой дуб рухнет под ударами моего топора! – гордо выпятив грудь, сказал старший брат.

Царь, которому не понравился заносчивый выскочка, нахмурился, словно пасмурный осенний день, сердито проворчал:

– Свадьбу сыграть, парень, не хитрое дело, только ты помни, что, если завтра на рассвете дуб будет стоять на месте, мой палач отрубит тебе нос, чтобы ты не слишком его задирал…

Но царская угроза ничуть не испугала хвастуна.

Еще выше задрав нос, он прошествовал мимо толпившегося под дубом народа, ни на кого не глядя, будто уже впрямь был царским зятем. Подойдя к непокорному дереву, засучил рукава и принялся рубить в первую очередь ветки потоньше. Рубил, рубил весь день и всю ночь. Но когда взошло солнце, все увидели, что дуб стоит как ни в чем не бывало – еще развесистей, еще царственней. Не успело солнце подняться выше домов, как царский палач отрубил зазнайке нос.

Тогда к царю направился средний брат.

– Государь, брату моему не удалось срубить дуб, он поплатился носом… Но перед моей силой ни одно дерево не устоит. Да, да, не устоит! – сказал он, ударив себя в грудь. – Завтра до восхода солнца я порублю этот проклятый дуб на дрова. На всю зиму хватит…

Царь опять грозно насупил брови и говорит:

– Ладно, парень, так тому и быть. Повалишь дуб – отдам за тебя свою дочь… Если же на рассвете дуб будет цел, мой палач отрежет тебе язык, чтобы ты в другой раз не хвастался!

– Постараюсь сделать так, чтобы язык мой остался цел! – сказал средний брат, не испугавшись царской угрозы.

Взял в руки топор и решительно зашагал к дубу. Поплевал на руки, замахнулся и, подобно старшему брату, принялся рубить ветки потоньше. Рубил весь день и всю ночь. Весь взмок от пота, переменил девять рубах. Но когда взошло солнце, все увидели, что дуб стоит цел-целехонек, крона его, казалось, была еще выше, еще гуще чем раньше.

Ничего не поделаешь – прошлось среднему брату расстаться с языком…

Последним предстал перед царские очи Оборвыш. Царь смерил его взглядом с головы до ног и захохотал.

– Как, и ты, голодранец, решил стать царским зятем?

– А почему бы и не попытать счастья, государь! – не обращая внимания на насмешку, спокойно ответил Оборвыш. – Как видишь, нос у меня не меньше, чем у старшего брата, а язык не короче, чем у среднего, будет чем расплатиться, если не удастся срубить дуб…

Царь разгневался, сердито топнул ногой и говорит:

– Не срубишь дуб до рассвета, мой палач снесет твою глупую башку!

– Ладно, государь! – воскликнул Оборвыш. – Коли в моей башке не хватит ума, чтобы справиться с каким-то деревом, поделом ей. Крестьянин – не царь, глупая голова ему ни к чему.

Сказав так, добрый молодец повернулся и вышел из царских покоев, не взглянув на позеленевшего от злости царя. С веселой улыбкой направился он к дубу и – на удивленье толпившемуся перед дворцом* народу – не взялся за топор, а улегся в тенечке и крепко заснул… Так беззаботно проспал он до самого захода солнца. А когда наступил вечер, встал, расправил плечи и, не говоря ни слова, три раза обошел вокруг могучего дуба.

Потом достал из торбы лом-самокоп, вонзил его в корни дуба и крикнул зычно, чтобы было слышно аж во дворце:

– Ну-ка, дедушка Лом, давай покажем царю-батюшке и этому проклятому дереву, из-за которого мои братья лишились носа и языка, на что способна крестьянская башка!..

Не успел он договорить, как Лом подскочил, будто ужаленный, и со страшным свистом врезался в корни зеленого великана. Потом опять взлетел вверх и с еще большей силой вонзился в дерево… Во все стороны полетели комья земли, щепа, из камней посыпались искры… К полночи исполин, которого веками не могли одолеть ни люди, ни жестокие бури, зашатался, словно немощный старец, и с треском повалился на землю.

Не теряя времени, Оборвыш достал из торбы топор-самосек.

– Ну-ка, дедушка Топор, пришел твой черед показать батюшке царю и этому строптивому дереву, на что способна крестьянская башка! – выкрикнул он, швырнув топор в крону поверженного великана.

И в тот же миг на глазах у пораженной толпы произошло новое чудо.

Топор раскалился, словно его только что сняли с горна. Из-под острия во все стороны взметнулись огненные языки. Топор-самосек сердито зашипел, заходил влево-вправо, как челнок, запрыгал вверх-вниз… Его удары отдавались в ночной тишине громким эхом. Казалось, сотня дровосеков дружно накинулась на поваленное дерево. Дуб застонал, затрещал… А когда взошло солнце, на том месте, где возвышалась зеленая громада, белела огромная куча щепок да толстых поленьев…

На ее вершине, улыбаясь во весь рот, стоял Оборвыш. Он ждал, что сейчас покажется царь и наградит его по заслугам за доброе дело. Только у царя и его дочери было совсем другое на уме… Царевна из окошка своей горенки увидела, что дуба больше нет. Разглядела она и Оборвыша, что стоял улыбаясь на останках могучего исполина. Только не увидела ни его синих, как небо, глаз, ни стройных, как у оленя, ног, ни гибкого стана. Ей бросились в глаза рваная одежда парня, стоптанные постолы, мозолистые руки… И когда царь вошел в ее светелку, она со слезами кинулась ему в ноги.

– Не губи меня, батюшка, не выдавай за этого оборванца… Я лучше умру, чем выйду замуж за человека, у которого такие грубые руки, а на ногах стоптанные постолы!..

Эти слова как нельзя больше пришлись по сердцу царю. Успокоив дочь, он спустился к Оборвышу. Лицемерно похлопав парня рукой по крепкому крестьянскому плечу, скривил губы в усмешке и сказал:

– Молодец ты, ничего не скажешь; хорошее дело сделал этой ночью, спас свою голову!..

– И к тому же честно заслужил обещанную твоим величеством награду, – напомнил Оборвыш. – Где моя невеста, где полцарства?

Царь словно только того и ждал. Нахмурил брови и говорит сквозь зубы:

– Не спеши, парень, не так легко стать царским зятем и получить полцарства, как ты думаешь. Видишь эту скалу? – спросил царь и, указав рукой на гранитную громаду, возвышающуюся над дворцом на безводном холме, громко добавил: – Если сделаешь так, что до захода солнца с этой скалы потечет вода, дам тебе в жены дочь и полцарства… А не сделаешь, беги с моих глаз, не то несдобровать тебе!

Оборвыш не проронил ни слова. Молча вскинул на плечо торбу со своими верными друзьями и побрел к скале. Взойдя на вершину холма, он вогнал старый железный желоб в расщелину скалы прямо против дворца и крякнул:

– Эй, дедушка Желоб, ну-ка, покажи свою волшебную силу!. Напрягись изо всех сил, сделай так, чтобы вниз хлынула река. Пусть унесет она за тридевять земель и царя, и его привередливую дочь, и весь его дворец вместе с царскими крысами!

Не успел добрый молодец выговорить эти слова, как из железного желоба вырвался бурный пенистый поток. С каждым мгновеньем он становился все полноводнее, все грознее. Не успел царь опомниться, как на царские палаты с грохотом обрушилась водяная лавина. Она смыла дворец в мгновенье ока и понесла его, словно утлый челнок, далеко-далеко за тридевять земель, в тридесятое царство, откуда никому нет возврата…