Текст книги "Тайные тропы"

Автор книги: Георгий Брянцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

– Что от вас требовал господин Юргенс? – внешне спокойно и холодно спросил полковник.

Комендант ответил, что Юргенс требовал паровоз. Он соврал, не сморгнув глазом. Юргенс передернул плечами. Заметив его волнение, полковник предупреждающе поднял руку.

– Именно это он требовал? – спросил он и ударил коменданта наотмашь по лицу. – Если вагон господина Юргенса не будет прицеплен к первому отходящему составу, я вас расстреляю, – объявил полковник бесстрастно и, повернувшись на каблуках, пошел с перрона.

Комендант горячо пытался что-то объяснить Юргенсу. Тот не дослушал и резко перебил:

– Дайте мне людей... десяток, не менее, и тогда не нужен будет ваш паровоз... Они сами подкатят вагон.

Комендант убежал. Юргенс тяжело вздохнул, достал портсигар, закурил.

Через пять минут комендант вновь появился в сопровождении двенадцати солдат.

– Пойдемте, – сказал Юргенс и, легко спрыгнув с перрона, зашагал по шпалам.

Вагон, выделенный Юргенсу, стоял у заброшенной, удаленной на километр от вокзала платформы, где до войны разгружали лес, и это, собственно, спасло и самого Юргенса, и Ожогина, и Грязнова.

Советские бомбовозы в наступающей темноте появились так внезапно, что ни сирена, ни зенитки, ни прожекторы не успели предупредить об их приближении.

Друзья вместе с Юргенсом и его служителем, который занимался укладкой вещей в вагон, залезли в узкую трубу под полотном железной дороги и просидели там целый час.

Когда стихли разрывы и ушли самолеты, вокзал пылал точно огромный костер. Ни о каком отъезде в ближайшее время не приходилось и думать...

Ночь прошла в ожидании нового налета, но его не последовало. Утром начали грузиться. Вещи укладывали в длинный допотопный пассажирский вагон. Боясь новой бомбежки, состав сформировали быстро, без обычной волокиты. Маневрового паровоза, как и вчера, не нашлось, а поэтому вагон Юргенса пришлось толкать с платформы на вокзал в хвост состава руками солдат. Радиоаппаратура, документы, гардероб, продукты – все это заняло несколько купе, а остальные находились в распоряжении Юргенса. С ним, кроме Ожогина и Грязнова, следовали служитель, две машинистки, трое незнакомых друзьям немцев в штатском, несколько шоферов и шесть автоматчиков.

Уже после прицепки вагона, перед самым отправлением состава, произошло новое приключение, закончившееся трагедией.

Сдерживая натиск лиц, не имеющих отношения а вагону, автоматчики, занявшие все выходы, не обратила внимания на окна. Около одного из них шла возня, которую заметил служитель Юргенса. Несколько солдат с эшелона, стоящего рядом, подсаживая один другого, влезли через окно в купе, закрытое снаружи, и начали выгружать находящиеся там продукты. По цепочке передавались пачки галет, сигареты, банки с консервами и сгущенным молоком, бутылки с вином.

– Господин Юргенс, – доложил торопливо служитель, – из второго купе через окно тащут продукты.

Юргенс побелел от злости и, вытащив из заднего кармана брюк пистолет, бросился к купе. Над раскрытыми ящиками хозяйничал пожилой солдат. Он распихивал все, что извлекал из ящиков, за пазуху и по карманам.

– Мерзавец! Мародер! – заревел Юргенс и выстрелил три раза подряд.

В эту же минуту просвистел паровоз и, громко вздыхая и отдуваясь, потянул состав с вокзала. Тело убитого солдата выбросили через окно. Поезд стал набирать скорость.

– Вот мы и покидаем родные края, – грустно проговорил Грязнов, примащиваясь у окна с выбитым начисто стеклом.

Никита Родионович уселся рядом с другом и обнял его за плечи.

– Да, родные, любимые края... Скоро ли мы увидим их опять?

Мимо окна бежали пригородные сады, мелькали перелески, поляны. Где-то далеко горела маленькая деревенька. Дым стлался над землей. Земля родная убегала из-под колес. Друзья смотрели вдаль, сдерживая в груди нестерпимую грусть.

Конец первой части

Часть вторая

1

Самолет загорелся на высоте пяти тысяч метров. Жаркие языки пламени жадно поползли от правого мотора по крылу, обшивке. Они росли и ширились, приближаясь к кабине. Командир корабля дал экипажу сигнал выбрасываться.

Луч прожектора прорезал тьму точно огненный меч и погас. Объятый огнем бомбовоз не надо было освещать, он как падающий факел бороздил черное небо.

Стрелок Алим Ризаматов прыгал первым. Открыв люк, он на секунду повис на локтях, а затем провалился в темноту ночи. Отсчитав до двадцати, выдернул кольцо. Динамический толчок встряхнул тело, парашют большим куполом раскрылся над головой и, казалось, приостановил падение. Алим плавно закачался на стропах.

Он учитывал, что спуск займет не меньше десяти минут, – время достаточное, чтобы подготовиться к приземлению. Под ним была чужая земля, и Алим знал, что его ждут внизу враги, злобные, беспощадные враги, с которыми он бился в воздухе и с которыми предстоит борьба там, внизу. Он вынул из кабуры пистолет. Почувствовав в руке оружие, успокоился. Радостная искра вспыхнула в сердце. Именно такое чувство он испытывал перед воздушным боем, касаясь руками холодной стали пулемета. Биться, и если умереть, то в борьбе. Конечно, там, внизу, он будет один среди врагов. Он может убить нескольких, это будет тоже победа, его, Алима, победа. А потом... А потом, – сделав все возможное, надо уйти из жизни. Умереть самому, чтобы рука врага не коснулась его живого. Одна пуля для себя – остальные врагам. Это единственный и правильный выход, не порочащий имени советского воина и чести комсомольца. Это не позор. Это лучше, чем плен. Ему еще в начале войны довелось услышать рассказ о человеке, который в трудную минуту предпочел вражеский плен честной смерти бойца, а потом неясными путями сохранил себе жизнь. Нет, Алим выбирать не будет. До сих пор он открыто и прямо смотрел в глаза товарищам – лучше честно умереть, чем жить бесчестным.

...Земля приближалась.

Алим ждал, что вот сейчас к нему потянется огненная строчка трассирующих пуль, прожжет его и... сразу конец. И пистолет не понадобится...

Но земля встречала его черная, мрачная, молчаливая. Нигде ни огонька.

Когда Алим интуитивно почувствовал, что земля совсем близко, он плотно сжал ноги, как их обучали в школе, и мягко приземлился на густой кустарник.

Купол парашюта съежился, спал и накрыл Ризаматова. Он замер, затаил дыхание, вслушался в ночную тишину; все вокруг, казалось, вымерло, только где-то далеко в небе, черном, беззвездном, рокотал мотор самолета.

«Как не повезло, как плохо, – подумал Алим, стараясь не шелохнуться, – второй только полет и... конец...»

Боль сжала сердце юноши. «Страшно, – признался Алим сам себе, – страшно...»

Ночь оставалась безмолвной. Алим приподнялся и, стараясь как можно меньше шуметь, выбрался из-под парашюта. Всмотрелся. Он находился на небольшой поляне, поросшей густыми кустами. Шагах в двадцати темнел ряд деревьев.

«Лес или роща, – мелькнуло в голове. – Лучше лес. Лес укроет, а, может быть, и приведет ближе к фронту.»

Правда, Алим не знал леса, не бывал в нем. Уроженец знойной Бухары, он видел его лишь издали, из окон поезда. Лес таил в себе тайну, казался мрачным и неприветливым.

– И все же лучше лес, – почти вслух произнес он. – Прежде всего надо спрятать парашют, но куда?

Ризаматов высвободил парашют из куста, на который приземлился, разостлал его на чистом месте и туго скатал. Теперь его можно было взять под руку и он не мешал движению. Но куда спрятать? Алим сделал несколько шагов в сторону леса и остановился. Справа донесся звонкий гудок. Совсем близко или железная дорога, или завод... Но характерного шума поезда не слышалось.

Осмотр поляны ничего утешительного не дал. Тогда Алим забрался в середину самого большого, густого куста, обильно заросшего травой, раздвинул гибкие стволы, разгреб, как мог, землю у самых корней и уложил в ямку шелковый сверток.

Теперь уйти отсюда. Уйти поскорее. Алим углубился в лес.

Деревья росли негусто и итти было нетрудно. Через несколько минут Алим остановился и задумался.

Почему он идет именно сюда, вперед, а не назад, не вправо, не влево? Вопрос вселил тревогу, заставил усиленно биться сердце. Хотя, все равно, куда итти, только не стоять, не ждать.

Где-то далеко-далеко за лесом прогрохотал гром. Только теперь Алим заметил, что приближается гроза. Низко опустились тучи, замер лес, было душно. Алиму сделалось не по себе. Он остро почувствовал свое одиночество, свое бессилие, почти полную обреченность. Вокруг чужая земля, черная, безмолвная, неприветливая. Мрачный, окутанный тьмой лес. Небо придавило, казалось, вот-вот задушит... Алим прислонился спиной к дереву, словно ища под его ветвями защиты.

Над лесом вдруг разверзлась невидимая туча, и сразу же хлынул дождь. Гигантская ломаная молния расколола темноту, вырвала из нее на мгновение белые стволы берез. Грянул удар грома. Порыв ветра зашумел в листьях, и этот шум слился с шумом дождевых струй.

Алим все так и стоял в оцепенении. Обильные струи текли по его комбинезону, подбитому мехом. Прочная ткань служила хорошей защитой. Юноша чувствовал дождь только лицом. Вода обмыла его, освежила пересохшие губы.

Гром грохотал, молнии бороздили небо, шумел ветер. Эти звуки наполнили Алима бодростью, толкали к действию, к борьбе. Опьяненный грозой, он бросился навстречу дождю и ветру. Он шел, не разбирая дороги, отмахиваясь руками от ветвей, топча кусты и невысокую траву. Он шел, шел и шел... Он не помнил, сколько прошло времени, – час, два, три. Внезапно лес кончился, открылось темное, сливающееся с небом ровное пространство поля или луга. Около самого леса проходила дорога, покрытая щебенкой. Ризаматов остановился в раздумье – что делать: вернуться в лес или итти дорогой? Он опасался встреч с людьми; кто бы они ни были – это люди чужой земли, враги. Но по дороге легко двигаться, а ноги устали, в лесу бесконечный кустарник, грязь, ямы, темнота.

Постояв несколько минут, Алим зашагал прямо по дороге, по его расчетам – на юг.

Прошел, вероятно, еще час. Дождь стих. Небо посветлело. Вначале Алиму показалось, что рассеялись тучи. Но он скоро понял свою ошибку, – близился рассвет. На востоке появилась узенькая розовая полоска, она стала заметно расти, удлиняться, шириться. Ночь уходила, а с нею уходила и гнетущая темнота. Окружающие предметы принимали ясные очертания, вырисовывались дали. На горизонте Алим увидел строения; это были дома, много домов, очевидно, дорога вела к городу.

Алим остановился.

«Дальше итти нельзя. Надо сворачивать в лес», – приказал он сам себе и решительно направился к спящему еще лесу...

– Отличная штука комбинезон, – проговорил Алим, укладываясь на мокрую землю, поросшую травой, – не промок...

Кругом густой кустарник, место глухое. Ризаматов выбрал самую густую чащу, чтобы не быть замеченным.

Нервное потрясение, физическая усталость, голод – все сказалось сразу. Алим уснул.

Но спал он беспокойно. Мозг продолжал работать: снова плыли клубы дыма, бушевало пламя на плоскостях самолета, снова шел бой в воздухе, снова командир кричал: «За борт!». Но Алим никак не мог открыть люк. Руки не слушались его. Он безуспешно возился с затвором металлической крышки, испытывая ужас перед надвигающимся пламенем. Командир кричал, ругался, толкал в бок Алима, торопил. Толчки становились все сильнее и сильнее, и со стоном Ризаматов проснулся.

– Что это такое? – растерянно проговорил он, еще не понимая, где он и что с ним происходит.

И вдруг все стало понятно и до боли ясно. Он в лесу, на немецкой земле... Перед ним на корточках сидит человек.

Алим вскочил и передернул затвор пистолета.

Человек не проявил никакого беспокойства, не тронулся с места. Он продолжал сидеть и разглядывать Алима поверх своих золотых очков. Старческое лицо его, гладко выбритое, было усеяно мелкими морщинками. Глаза смотрели необычно тепло и приветливо, даже дружелюбно. Алим невольно опустил пистолет. Этот человек в странной маленькой шляпе, в поношенном костюме, вооруженный только лопатой, не мог замышлять ничего дурного.

Юноша и старик молча разглядывали друг друга: старик – с любопытством, юноша – настороженно.

«Ну, этот, кажется, не страшен, – внушал сам себе Алим и задался вопросом: – Как же с ним поступить? Что делать?»

Молчание нарушил старик. Он поднялся и произнес что-то на немецком языке.

Алим промолчал.

Старик улыбнулся, отчего лицо его стало еще более приветливым, и вдруг спросил на чистом русском языке:

– Русский?

Алим машинально кивнул головой.

– Советский?

– Да, узбек...

– Летчик?

Алим не ответил – комбинезон и шлем выдавали его специальность.

Старик полюбопытствовал:

– А как сюда попали?

Алим показал рукой на небо.

– Вот как, – опять улыбнулся старик. – С самолета?

– Да...

– Замечательно...

Ничего, конечно, замечательного в том, что он вывалился из самолета, Алим пока не видел. Он лишь рад был тому, что встретил человека. Не фашистского солдата, а обычного мирного и располагающего к себе человека.

– А вы русский? – задал он, наконец, первый вопрос.

Незнакомец поправил очки и засмеялся тихим, приятным смехом, обнажив еще хорошие белые зубы.

– Вы спрячьте эту штучку, – он показал на пистолет, – она не нужна при знакомстве. Да и притом справиться со мной вы сможете и без нее. Гость должен быть прежде всего вежлив, а вы гость. Спрячьте. Это не игрушка, и я не хочу, чтобы меня ею приветствовали.

Алим послушно спрятал пистолет в карман, предварительно поставив его на предохранитель, и продолжал разглядывать старика.

– Вы спрашиваете, русский ли я? Нет, я не русский. Я ортодоксальный немец, чистокровный, как принято сейчас говорить, ариец.

– Немец?.. – разочарованно переспросил Алим, и неприятный холодок пробежал по его спине.

– Да, немец, повторяю, немец ортодоксальный, безо всяких примесей, но владеющий русским языком, живший в России и знающий Россию.

Алим уже определил по речи старика, что имеет дело с культурным человеком, но его продолжал смущать внешний вид незнакомца: сумка, лопата, странная шляпа, видимо, перелицованный, хотя и опрятный серый костюм, башмаки на толстых подошвах. Зачем он здесь?

– Где я? – спросил вдруг Алим.

– По-моему, и вы, и я в лесу, – ответил старик, – а точнее – мы находимся в лесу, принадлежащем господину фон-Гутнеру, в двух километрах от его имения и в стольких же километрах от города. Вы стремитесь попасть в город?

Нет. Алим не ставил перед собой такой цели. Он отрицательно покачал головой.

– И правильно, – заметил старик. – Не советую.

Старик задумчиво и, как показалось Алиму, даже с оттенком грусти посмотрел на него.

– Вы курите? – поинтересовался он, вынимая пачку сигарет.

– Когда есть...

– Откровенно! Курите.

Закурили. Ризаматову стало немного легче.

– Значит, вы узбек?

– Да.

– И так хорошо говорите по-русски?

– Как видите. Теперь мало узбеков, не говорящих по-русски. – И подумал: «Что он так разоткровенничался, развязал язык? Для чего все это? Да и кто он, в конце концов, этот старик? Может быть, нарочно хитрит с ним, располагает к себе, а сам обдумывает, как бы получше отправить его куда следует».

Но в то же время старик внушал доверие, вселял надежду.

– Ну что ж, – задумчиво произнес старик. – Первое, что надо сделать, – уйти отсюда. Если тут шел я, могут пройти и другие, а вы, я чувствую, не склонны расширять круг знакомых. Пойдемте! – Он вскинул лопату на плечо и направился в глубь леса.

Ризаматов на секунду заколебался, а потом последовал за ним.

...Лес густел, начались холмы, поросшие незнакомыми Алиму кустарниками, затем путь их пошел под уклон.

Старик шел быстро, мелким, но торопливым шагом.

«Вероятно охотник, – думал Алим, едва поспевая за своим новым знакомым. – Ему не меньше шестидесяти, а бежит легко, как джейран.»

Старик, видимо, хорошо знал лес. Он не петлял, на осматривался, а шел уверенно, обходя заросли молодняка, пересекая опушки. За светлой, залитой утренним солнцем поляной начался глубокий распадок, поросший высокой травой и густым кустарником. На дне его бил прозрачный ключ.

– Вот здесь и располагайтесь, – сказал, остановившись, старик. – Сюда редко кто заходит, кроме любителей природы. А их сейчас не так уж много. Тут можно и спрятаться. – Он полез в свою походную сумку, вынул бурсачок кофейного цвета, мало похожий на хлеб, кусочек сыра и подал все это Алиму. – Берите... А воды здесь много. Ждите меня. Я шел на огород, вернее, на свое картофельное поле, и наткнулся на вас. Может быть, на ваше счастье. Ждите меня, а уйдете – на себя пеняйте. Об остальном я подумаю. Счастливо! – Он приподнял шляпу, поклонился, быстро выбрался из распадка и скрылся среди деревьев.

Алим остался один и тотчас принялся за еду. Он разделил сыр и хлеб на две равные части и уничтожил одну половину. Огромное удовлетворение доставила ключевая вода. Алим пил ее, не отрываясь, большими глотками. И только утолив голод и жажду, задумался.. Противоречивые чувства обуревали его. Как, прежде всего, расценить происшедшее? Какой счастливый случай столкнул его с этим маленьким энергичным стариком? Счастливый случай при том условии, если старик не фашист. Тогда Алиму действительно повезло – он обрел друга.

Но друга ли? Вдруг ошибка? Алим будет сидеть ожидать, и вдруг старик приведет с собой гестаповцев или солдат. Что тогда?

Алим вынул пистолет, проверил, сколько патронов в обойме, и положил пистолет в карман. Тогда придется обратиться к нему, к пистолету...

Старик появился перед вечером. В руках была все та же лопата, за плечами небольшой мешок.

– Вот и я. Вы, наверное, ожидали меня не одного, а с кем-нибудь? – спросил он, пытливо вглядываясь в глаза Алима. – Ну-ка, скажите правду?

Алим смутился. Почему не сказать правду, когда новый знакомый догадывается о ней. И Алим рассказал, что он и верил, и не верил, ожидал и хорошего, и плохого.

– Ничего удивительного нет. Все можно подумать в вашем положении. Но я постараюсь вам доказать, дорогой юноша, что в Германии еще не перевелись люди с человеческим сердцем. Раздевайтесь.

Старик вынул из мешка коричневую пару, черные ботинки и кепи.

– Это вещи моего покойного сына, – произнес он с грустью, – моего первенца... Он был такого же, как вы, роста и такой же стройный, но только шире вас в плечах. Чуть-чуть шире и блондин. Раздевайтесь и одевайтесь, – закончил он.

– Он умер? – робко спросил Алим.

– Раздевайтесь, раздевайтесь, – как бы не слыша вопроса, повторил старик.

Алим снял комбинезон, сапоги, гимнастерку, брюки и одел штатский костюм.

– Замечательно! Вы неузнаваемы, – пришел в восторг старик, разглядывая Алима.

Он заставил его несколько раз повернуться, застегнуть и вновь расстегнуть пиджак, наконец, удовлетворенный осмотром, сказал:

– А теперь давайте немного подождем. Пусть стемнеет.

Старик опустился на траву и вынул пачку сигарет. Закурили.

2

Германия. Чужой, незнакомый город, охваченный, точно подковой, густым лесом. Два прямых бульвара, густо обсаженные липами, пересекают город из конца в конец, крест-на-крест. По обе стороны бульваров, под раскидистыми кронами деревьев, бегут трамваи.

В центре – теснота. От небольшой площади, где сгрудились магазины, ларьки и лавки, во все стороны разбегаются кривые улочки и переулки. В иных местах они до того узки, что из окон противостоящих домов можно здороваться за руку. На тротуарах впору лишь разминуться встречным. Улицы, выложенные крупным горбатым булыжником, блестят, как отшлифованные. Дома каменные, с высокими черепичными крышами, с мезонинами, выдающимися уступами по фасаду.

То здесь, то там высятся колокольни церквей.

На окраинах города просторнее. Наряду с мелкими однокомнатными домишками, много особняков, обнесенных глухими заборами, окруженных тенистыми садами.

Духота. Пыль. Черепица днем раскалялась под палящими лучами солнца. Около рекламных тумб постоянно толпился народ – немцы и немки с хмурыми лицами читали неутешительные вести о событиях на фронте, о налетах авиации.

Ожогин и Грязнов в городе уже несколько дней. Отрезанные от родины тысячами километров, в чужом краю, они чувствовали себя одинокими. Давили тоска и неизвестность. Они знакомились с городом, бродили по улицам, по парку, наблюдали за горожанами, пытаясь поскорее привыкнуть к новой обстановке, понять, как живут, чем дышат жители.

А сейчас друзья торопливо возвращались с очередной прогулки в гостиницу «Цум вейсен росс», куда их временно определил Юргенс.

Это было столетнее мрачное двухэтажное здание в форме замкнутого четырехугольника. С полудня оно закрывало угрюмой тенью всю неширокую улицу.

Друзья вошли в узкие ворота. Двор, выложенный большими каменными плитами, поросшими мохом, выглядел неприветливо. В конце длинного коридора, идущего по всему этажу, помещался номер, отведенный для Ожогина и Грязнова.

Внутри гостиница была замызгана, заплевана. Двери номеров внизу на углах и около ручек потемнели. Большие щели в дверях давали возможность любопытным, при желании, видеть и слышать все, что происходит в каждом номере. Полы, покрытые линолеумом, вспухли, взгорбились и скрипели под ногами. Узкие окна скупо пропускали свет и даже в больших номерах постоянно царил полумрак.

– А ведь это, кажется, одна из лучших гостиниц, – сказал Андрей, когда они вошли в свой номер.

– Говорят, – ответил Никита Родионович.

Усатые тараканы пересекали по полу комнату в разных направлениях. На стенах, окрашенных в неопределенный колер, видны были следы единоборства человека с клопами. Количество этих следов свидетельствовало о боях упорных, кровопролитных.

– Единственно, что утешает, так это прохлада. Здесь как в погребе, – произнес Андрей.

– Да-а... – протянул Никита Родионович, – представляю, какая здесь температурка осенью и зимой.

Едва друзья расположились на отдых, как раздался осторожный стук в дверь, и в комнату просунулась маленькая, совершенно лысая голова управляющего гостиницей Моллера.

– Господин Моллер, пожалуйста! – пригласил Ожогин.

– Да, да, я к вам... Уже было три звонка... заметьте, три... Просили позвонить, и поскорее, вот по этому телефону. – Он подал маленький листок бумаги и без приглашения сел на стул. – Я уже думал: «О! У них есть в нашем городе знакомые...».

Управляющий Моллер был крохотный, щупленький человек; лицо у него сухое, изрезанное морщинками, движения быстрые. Возраст его было трудно определить. По всей вероятности, ему было лет пятьдесят, но с таким же успехом ему можно было дать и сорок, и шестьдесят. Его крошечные, под белесыми бровями, голубые глазки всегда выражали жадное любопытство. К Моллеру неизвестными путями стекались все городские новости, слухи, сплетни. Он был в курсе всех событий. Всякими новостями он был начинен до предела. Стоило ему только потереть усиленно лоб, как сейчас же следовало какое-нибудь необычное сообщение. Так и сейчас, усевшись за стол, он взялся за лоб. Ожогин и Грязнов приготовились слушать.

– Строго конфиденциально, – полушопотом предупредил Моллер. Его сообщения всегда начинались именно с этого. – Сегодня ночью арестовали Вайнберга. Того Вайнберга, который всю жизнь торговал нитками и ни о чем другом, кроме них, не думал. Вы его, конечно, не знаете, но я знаю отлично. Все вещи, что на мне: пиджак, брюки, жилет, – сшиты его ниткам. Я его видел вчера вечером, а ночью... арестовали.

Моллер высоко вскинул плечи и весь превратился в вопрос.

– Ума не приложу, – продолжал он. – Вайнберг арестован! Комедия!

Друзья молчали. Они еще не определили свою позицию по отношению к управляющему и не знали, как реагировать на его болтливость.

Если Моллер знал, что новые жильцы направлены к нему с письменным распоряжением коменданта города и, стало быть, не внушают подозрений, то Ожогин и Грязнов ничего не знали о Моллере.

В Германии, еще в большей мере, чем на временно оккупированной советской территории, от них требовалась исключительная осторожность. Мало ли кого могут подсунуть Юргенс и Марквардт.

– И еще одно происшествие, – продолжал еще тише Моллер, потирая лоб. – Вчера вечером в локале пьяные солдаты из госпиталя убили эсэсовского офицера. Вы подумайте?! И чем убили? Пивными кружками. Они его голову превратили в бифштекс... Да, да... Комедия!

Чувствуя, что Моллер будет долго еще продолжать делиться сенсациями, Никита Родионович вышел в вестибюль к автомату. Он набрал номер. В трубке ответил голос Юргенса.

Юргенс просил зайти Ожогина и Грязнова к нему в десять вечера и сообщил адрес.

С Юргенсом друзья не виделись со дня приезда. Он подвез их тогда к гостинице и приказал ожидать его звонка. О месте пребывания Зорга и Кибица Юргенс не обмолвился ни одним словом.

Никита Родионович вернулся в номер. Моллер, выболтав собранные за сутки сплетни и слухи, стал приглашать жильцов к себе на обед. Чем больше друзья отказывались от его приглашения, тем настойчивее делался управляющий. Наконец, они вынуждены были согласиться.

Моллер жил с семьей в доме, примыкавшем вплотную к гостинице. Жена Моллера, Гертруда, представляла собой резкую противоположность мужу. Внешне она несколько напоминала Матрену Силантьевну Трясучкину, но отличалась от нее невозмутимым спокойствием, царившим в ее глазах, на лице, в разговоре, в движениях, во всей ее расплывшейся фигуре.

– Мы редкая, своеобразная пара, – говорил Моллер, знакомя друзей с супругой, – в другие времена нас бы с ней возили по Германии в качестве экспонатов, а сейчас не до этого.

– Почему? – искренне удивился Никита Родионович.

– Судите сами...

– Оскар! – лениво, с укором перебила его жена, и на лице ее появились признаки смущения.

– Ничего, ничего, – успокоил ее Моллер, – в том, что я хочу сказать, нет ничего позорного, – и он похлопал жену по могучей спине. – Судите сами – рожала Гертруда три раза за нашу супружескую жизнь, а детей у нас шестеро. Ловко?

Гертруда молча накрывала на стол.

Рядом с женой Оскар Моллер казался высохшей таранью – до того он был мал и невзрачен. Как только супруга удалилась на кухню, управляющий заглянул в соседнюю комнату и, убедившись, что там никого нет, сказал:

– Это не жена, а настоящий инкубатор, – и захохотал. – Но мы с ней живем мирно и безо всяких... – Оскар сделал какой-то непонятный жест. Он обычно жестами дополнял то, что не мог выразить словами.

Обедали вчетвером. Дети кушали в отдельной комнате. Когда Грязнов поинтересовался, сколько лет старшему, Моллер ответил:

– Вилли на двенадцать минут старше Эльзы, ему шесть лет, четыре месяца, девять дней... – и, взглянув на стенные часы, добавил: – один час и сорок минут... Видите, какая точность!

Друзья невольно улыбнулись.

Обед был с выпивкой, которой Моллер отдавал должную честь. Жена его ела спокойно, благоговейно. По тому, как она сервировала стол и угощала, можно было заключить, что еда в доме была возведена в священный культ.

Во время обеда управляющий не переставал болтать, потирая периодически свой лоб и закатываясь мелким смешком. Он жаловался на трудности с питанием, на отсутствие жиров, на то, что вместо продуктов дают эрзацы. Потом рассказывал о том, что в город из центра Германии понаехало много семей крупных собственников, скрывающихся от бомбежки; что его гостиница всегда переполнена военными или особо важными персонами, с которыми считается даже комендант города; что на секретный завод, расположенный в лесу, недалеко от города, пригнали новую партию военнопленных; что на прошлой неделе покончил жизнь самоубийством владелец кинотеатра, жена которого сошлась с одним из офицеров гарнизона. Исчерпав весь запас сплетен, Моллер принялся за сальные анекдоты. Супруга неодобрительно взглянула на него, покачала укоризненно головой и вышла из столовой.

Друзья просидели еще полчаса, чтобы не обидеть хозяина. Когда болтовня Моллера стала просто нестерпимо скучной, они поблагодарили за обед и ушли.

На улице Андрей сказал:

– Весь он какой-то прилизанный, скользкий, гаденький. Кажется, если его попытаться схватить, он обязательно выскользнет, вырвется. Но забавный. Очень забавный... и добродушный.

– Меня смущают два обстоятельства, – заметил Никита Родионович. – Уж очень смело он высказывает свое мнение по ряду вопросов и почему-то не проявляет никакого интереса к нам. Кто мы? Откуда? Как попали сюда? При его любопытстве последнее обстоятельство вызывает подозрение.

– Не думаете ли вы...

– Вот именно думаю, – не дан закончить Андрею, ответил Ожогин.

– Чорт его знает. Я лично хочу верить в то, что Моллер безвреден.

– Вряд ли... – после паузы проговорил Никита Родионович.

Юргенс сидел в просторном кабинете Марквардта. Беседа подходила к концу.

– Надеюсь, вы поняли меня? – спросил Марквардт.

Юргенс склонил голову.

– А вы уже предупредили их, чтобы они подыскивали квартиру?

– Собирался сделать это сегодня.

– Не торопитесь. Я уже говорил в гестапо. Мне пообещали дать пару адресов. Квартира – вопрос серьезный и спешка может повредить делу. Ни вы, ни я не можем предсказать сейчас, кто придет первым сюда: русские, американцы или англичане. Поэтому лучше, если они окажутся жильцами человека, в какой-то степени скомпрометировавшего себя перед существующим строем. Это поднимет их акции у русских, и пожалуй, не повредит, если придут американцы Как они ведут себя?

– Вне подозрений. Проверка через гестапо, а также случай с Кибицем, о котором, если помните, я вам докладывал...

– Припоминаю... Припоминаю...

– Так вот, – продолжал Юргенс, – я прихожу к выводу, что они безусловно преданы делу.

– Тогда дайте им волю.

– То есть?

Марквардт пояснил свою мысль. В город завезено много русских. Часть из них работает на предприятиях, часть – в сельском хозяйстве, часть – у отдельных лиц на правах чернорабочих или домашней прислуги. Ожогин и Грязнов в глазах этих лиц, да и горожан, должны стать военнопленными, вывезенными в Германию и отданными под начало какому-нибудь одному лицу в качестве рабочих. Таким лицом явится хозяин квартиры, которого подыщет гестапо. Он получит на этот счет соответствующий инструктаж.

– Дайте им клички, пусть привыкают, дайте возможность болтаться по городу. Это не повредит делу. Если вы им верите, то покажите это своим отношением. Оба они, кажется, неглупые и вывод сделают сами. Да... а как у них успехи в учебе?

Юргенс доложил. Теоретическая подготовка по разведке и радиоделу почти закончена. Теперь Ожогин и Грязнов должны заниматься лишь практически по приему и передаче. Им будет выдана портативная радиостанция для связи с радиоцентром. В сутки намечены два сеанса: дневной и ночной. Осталось научить их самостоятельно монтировать приемник и передатчик.

– Это правильно, – одобрил Марквардт, – если они достигнут этого, подготовку можно считать совершенно законченной.

– Не считая шифра, – добавил Юргенс.