355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Георгий Брянцев » Тайные тропы » Текст книги (страница 12)
Тайные тропы
  • Текст добавлен: 26 октября 2016, 22:02

Текст книги "Тайные тропы"


Автор книги: Георгий Брянцев


Жанр:

   

Военная проза


сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

24

Очнулся Леонид Изволин на каменном полу. Голова горела от острой боли. С трудом открыв глаза, он стал осматриваться. Перед ним – серая стена, вероятно, цементная, в углу на скамейке сидят два немецких солдата с автоматами. В комнате тихо... «Гестапо», – мелькнула в голове мысль, и Леонид опустил тяжелые веки. Он попытался вспомнить, где его схватили: во дворе, когда он уже вылез, или в погребе, когда он только высунулся из люка. Но боль не давала сосредоточиться. Леонид тихо застонал. Мозг заволокло туманом.

Один из солдат нагнулся, чтобы поднять Леонида, но он напряг усилия и поднялся сам. Голова закружилась, боль стала еще острее. Он закачался. И в это мгновение ощутил на запястьях холодок металла наручников. Ею толкнули к двери и повели по длинному коридору. Шли медленно. Навстречу попадались конвоиры с арестованными, откуда-то доносились человеческие вскрики, стоны. Леонид зашагал быстрее, чтобы не слышать этих страшных голосов, но солдаты задержали его. И он снова пошел медленно, вздрагивая при каждом новом звуке.

Вот лестница – ступеньки ведут на второй этаж. Опять крики и стоны. Леденеет сердце, сжимает горло спазма. Леонид стискивает зубы до боли в челюстях. Надо привыкнуть, это неизбежно, это случится и с ним, сейчас, через несколько минут.

– Сюда, – приказал конвоир и втолкнул Леонида в небольшую комнату.

В комнате светло. Очень светло... Глаза зажмуриваются сами собой, не выдерживая яркого потока электрических лучей. Солдаты усаживают Леонида на высокий табурет и замирают по бокам. Перед ним гестаповец – немец маленького роста; он смотрит пристально в лицо арестованному и четко, почти по слогам, произносит по-русски:

– Фамилия?

Леонид сдерживает дыхание. Начинается. И он вдруг ощущает такой прилив решимости и энергии, будто вступает в борьбу с этим маленьким человеком, нагло и злобно глядящим на него.

– Не помню, – спокойно отвечает Леонид и, чтобы подчеркнуть свое равнодушие, начинает смотреть на стены, потолок.

– Что? – уже свирепея, спрашивает следователь.

– Не помню, – тем же тоном повторяет Изволин.

– Не валяй дурака, – предупреждает гестаповец.

Изволин молчит.

– Понял?

Молчание.

– Ты знаешь, что тебя ожидает?

– Знаю, конечно, – отвечает Изволин.

– Я тебя сгною в земле живьем...

– Это не особенно страшно, земля своя, родная.

– Отвечай только на мои вопросы, – кричит немец и заносит кулаки над головой Леонида. – Я тебя согну в бараний рог...

Изволин не проявляет никаких признаков волнения.

– Не вое гнется, господин фриц. Кое-что ломается. Это для вас крайне невыгодно. Я не должен быть сломан. Вам надо очень многое узнать от меня. Не так ли?

Следователя даже шатнуло, будто ею кто-то резко толкнул в грудь.

– Ты назовешь себя? – визгливо крикнул он, не в силах сдержать бешенство.

– Нет!

– Назовешь?

– Нет!..

Гестаповец подошел к Леониду, схватил за уши, встряхнул с силой его голову и ударил затылком о стену...

Вторично Леонид очнулся в абсолютной темноте, на холодном каменном полу. Было так темно, будто свет никогда не проникал сюда.

– Как в могиле, – невольно пробормотал вслух Изволин и, поднявшись, стал обследовать мрачную камеру. Она была очень мала, с низким, не дающим возможности выпрямиться потолком, со скользкими, мокрыми стенами. В углу скреблись и противно попискивали крысы. Скреблись настойчиво, надоедливо. Леонид крикнул. Крысы смолкли. Но через минуту они снова принялись скрести еще сильнее, упорнее...

На второй допрос Изволила привели к другому следователю, полному, коренастому мужчине лет сорока. Голова с короткими волосами, торчащие усы, круглые глаза – все в гестаповце напоминало Леониду отвратительного кота. Даже движения у него были мягкие, кошачьи.

Следователь прежде всего распорядился накормить арестованного. Леонид от еды отказался.

– Сыты? – спросил гестаповец с любезной улыбкой.

– По горло...

– Вчера вы сказали моему помощнику, что хорошо знаете свое будущее?

Леонид утвердительно кивнул головой.

– Свое и даже ваше... – добавил он.

– Вы – оракул, – немец поднял вверх указательный палец.

Леонид улыбнулся.

– Прошу вас, говорите все, что чувствуете, и требуйте, что хотите. Это неотъемлемое право любого арестованного. И лишить вас этого права ни я, никто другой не в силах. Закон есть закон. Не стесняйтесь.

– И не думаю, – ответил Леонид. – Вас интересует будущее? Вы господина Родэ, надеюсь, знали?

Лицо гестаповца заметно потемнело.

– Да, знал.

– Вот и хорошо. Многих из вас ожидает такая же участь...

– Не в вашем положении говорить об этом, – с укором произнес гестаповец. – Вы упустили из виду одну маленькую деталь: германская армия освоила не только Россию, но и еще кое-что. Под нами Австрия, Бельгия, Польша, Франция...

– Ну, Россию-то вы, положим, не освоили, – прервал его Леонид, – русскую землю освоили и продолжают осваивать ваши покойники. На Россию замков вам не одеть, ни замков, ни наручников, ни намордников...

– Мы уклонились от темы, – заметил следователь.

– От какой? – удивленно спросил Леонид.

– От главной, – машинально ответил гестаповец и смутился. – Собственно, я не об этом хотел с вами говорить. Меня зовут Роберт Габбе, как называть вас?

Леонид усмехнулся.

– Не выйдет...

– Что не выйдет?

– Насчет знакомства.

Следователь пожал плечами.

– Напрасно вы так себя ведете. Совершенно напрасно. Это не оправдывающая себя тактика. Я лично советую вам изменить линию поведения. Все зависит от вас. Коммунисты же поют: «Кто был ничем, тот станет всем». Вы можете стать всем. Для вас это вполне осуществимо.

– Вам поручено давать мне уроки политграмоты? – улыбнулся Леонид. – Это никак не подходит к вашей должности. Насколько мне известно, гестаповцы меньше всего способны на уговоры.

– В мою обязанность входит объяснить вам, что ваша жизнь зависит от вас же самих от вашего поведения во время следствия. Так, например, в погребе, где вас арестовали, был обнаружен вот этот списочек. В нем четырнадцать фамилий. Вам он знаком?

Изволин утвердительно кивнул головой.

– Вот замечательно. Я считал и считаю вас человеком рассудительным. Я глубоко уверен, что мы найдем общий язык...

– Попытаемся, – с нескрываемой иронией в голосе заметил Изволин.

– Это подлинные фамилии или вымышленные?

– А как вы думаете?

– Я? Я думаю, что это подпольные клички...

– Вы просто гений! – рассмеялся Изволин.

– А вы шутник, – улыбнулся гестаповец. – А кто такой «Грозный»?

– «Грозный»?

– Да, да, – продолжал улыбаться следователь, заискивающе глядя на Изволина.

– «Грозный» – старый большевик, руководитель советских патриотов города, гроза немцев...

– Это ясно. Звать его как?

Изволин заметил, как улыбка медленно сходила с лица гестаповца.

– Это военная тайна, – спокойно произнес Леонид, – этого никому знать не положено...

Следователь резко поднялся со стула и, сдерживая рвавшуюся наружу ярость, заходил по комнате.

– Оказывается, я ошибся, – с ноткой грусти в голосе сказал он. – С русскими нельзя сговориться.

– Ерунда! Смотря, с какими русскими. С некоторыми вы быстро сговариваетесь и понимаете друг друга с полуслова.

Следователь нетерпеливо надул щеки, шумно выпустил воздух и, приблизившись к Изволину, положил ему на плечо руку. Леонид брезгливо отдернул плечо.

Собрав остатки терпения, гестаповец улыбнулся.

– Вы очень горячи. Я не могу вас понять...

– И никогда не поймете, – прервал его Леонид. – Лучше не трудитесь. Есть вещи, недоступные вашему пониманию.

На лице гестаповца отразилась досада. Ему начинала надоедать роль уговаривающего, но он сделал еще одну попытку.

Когда же господин русский поймет, наконец, что правдивые ответы дадут ему не только освобождение, но и богатство. Он станет обладателем таких вещей, о которых никогда не мечтал...

Леонид покачал головой, и ироническая улыбка окривела его губы.

– Запомните сами и растолкуйте остальным господам фрицам, что не все продается и не все покупается. В частности, это касается совести советского человека.

– А я вам докажу на примере, что это не совсем так. Есть из ваших умные люди, которые предпочитают....

– Это не советские люди, – перебил его бесцеремонно Леонид, – а я говорю о совести советских людей...

– Хм! Вы очень молоды... Я предполагал... – замямлил следователь.

Допрос прервал телефонный звонок. Следователь подошел к аппарату и стал слушать.

– Да... есть... Да... да...

Положив на место трубку и вызвав из коридора двух солдат, он покинул комнату.

Начальник гестапо Гунке, высокий, подчеркнуто прямой, гладко выбритый, метался по своему кабинету. С тех пор, как в стены его учреждения попал Леонид Изволин, Гунке не находил места, он буквально потерял покой.

Допросы арестованного он поручил двум опытным следователям, хорошо знавшим русский язык и набившим руку на «партизанских делах».

– Хотя бы одно слово, заслуживающее занесения в протокол, он вам сказал? – спросил Гунке маленького следователя, который первым допрашивал Изволила.

Следователь отрицательно покачал головой.

– Ни одного?

Гестаповец продолжал мотать головой.

– У вас что, язык отнялся? – повысил голос Гунке.

– Ничего он не сказал. То есть болтает он много, но совсем не то, чего мы от него ждем.

– Вы идиот, Хлюстке. Безнадежный идиот. Вы – концентрация идиотизма, его мировое выражение. Терпя вас, я сам становлюсь идиотом. Вы это понимаете?

Гестаповец стоял, выкатив глаза и вытянув по швам руки.

– Вам только возиться с громилами, сутенерами и проститутками. Приличный арестованный не хочет с вами даже разговаривать. Чорт знает, что получается! Взяли человека с кличками, связями, паролями, рацией, взрывчаткой, оружием и до сих пор не знаем, кто он такой. Позор! За такую работу с нас шкуру спустят. И правильно сделают. Ну, а вы, – обратился Гунке ко второму следователю, – вы, кажется, претендуете на звание детектива Европы. Как у вас?

Второй следователь растерянно развел руками.

– Фамилию узнали? – допытывался Гунке. – Я уже не прошу о большем...

– Нет.

– А что узнали?

– Ничего.

Гунке в злобе закусил нижнюю губу и снова зашагал по кабинету.

– Где ваш хваленый метод? Вы болтали всем и всюду, что можете очень быстро устанавливать с арестованными психологический контакт. Где этот контакт?

– Я только начал с ним работать, – оправдывался гестаповец.

– И сколько вам потребуется времени, чтобы дойти до конца?

– Это не совсем обычный арестованный...

– Я ничего не знаю и знать не хочу, – закричал Гунке. – Он должен заговорить и не только назвать себя, но и своих единомышленников, рассказать все, дать позывные, кварцы, начать работать на нас. Вот чего я требую от вас, и вы должны добиться этого. Вам за это деньги платят. Как вы добьетесь – не мое, в конце концов, дело; будете ли искать психологический контакт, будете ли душить, грызть его, жечь – меня это не касается. Вы обязаны развязать ему язык, иначе... Иначе в течение двух суток вы оба окажетесь на передовой. Идите!

Допрос длился несколько часов и избитого, потерявшего сознание Изволина оттащили в темную камеру. Сквозь проблески сознания Леонид чувствовал, как ему кололи руку повыше локтя, вспрыскивали что-то под кожу. Очнулся он уже от холода.

Леонид понял, что приближается время расчетов с жизнью, и понял это как никогда ясно. Все личное, мелочное ушло на задний план. Жаль только было, что еще мало довелось сделать хорошего и не удалось осуществить горячие мечты...

Как и у отца, все душевные движения Леонида выдавали его глаза. По ним можно было определить его состояние. Они то гасли, когда тяжкие думы тревожили голову, то разгорались и мгновенно меняли цвет, когда он чувствовал успех, то делались больше, когда радость распирала грудь... Сейчас они застыли и как бы оцепенели.

В эти часы безрадостного одиночества Леонид ясно представлял не только то, что его ожидает, но и то, что он должен сделать. У него созрело чувство, побеждающее и страх, и боль, и смерть. Ничто уже не пугало Леонида, и даже когда его вели на допрос к самому Гунке, лицо его выражало абсолютное спокойствие и непоколебимое упорство...

Два битых часа издевался над Леонидом взбешенный до предела Гунке.

– Гадина! – прохрипел начальник гестапо, но, видя, что Изволин вот-вот потеряет сознание, заорал врачу: – Еще укол!

Трое гестаповцев придавили Леонида лицом и грудью к полу, а врач ввел иглу шприца ему под кожу. Во рту у Изволина мгновенно появился какой-то сладковатый привкус, стало немного легче.

Его вновь усадили на табурет. Ударом кулака под подбородок Гунке заставил Леонида поднять опущенную голову и закричал:

– Заговоришь! Заговоришь! Еще как заговоришь...

– Нет, – тихо сказал Леонид.

Их взгляды скрестились. Неугасимый огонь горел в серых измученных глазах Изволина. Гунке невольно вздрогнул. Ему стало не по себе, затаенный страх обжег его.

– Уберите, уберите!.. – взвизгнул он и выбежал из кабинета, сильно хлопнув дверью.

Леонида заставили встать на ноги. С его бледного, юношески чистого лица катились тяжелые капли пота. Силы покидали его. Двое конвоиров груби подгоняли Изволина вперед. Надо было снова итти в каменную могилу, снова ждать пыток. Он сделал шаг, и вдруг радость охватила его. В открытую дверь он увидел перила лестницы. Сейчас они казались ему чем-то избавляющим от невыносимого ужаса. Леонид понимал, что все равно гестаповцы доведут его изощренными пытками до состояния невменяемости, когда, независимо от велений рассудка и сердца, он скажет то, что нельзя говорить. Даже из бреда его они могут узнать какую-то частицу тайны, и она погубит всех.

Леонида вывели из комнаты. Он почувствовал волнующий прилив сил. К удивлению конвоиров, он смело зашагал к лестнице. Солдаты поспешили за ним. И когда один из них хотел взять его за руку, Леонид ударил его головой в лицо. Тот свалился. На секунду Леонид был свободен и бросился на верхний, третий этаж. Бежать мешали скованные стальными кольцами руки, но Леонид не обращал на это внимания. На лестничной площадке третьего этажа его настиг второй немец и, приблизившись на несколько ступенек, дал по нему три выстрела сряду.

Почувствовав смертельную боль, Леонид повис на перилах и радостно прошептал одними губами:

– Вот и все... этого я так хотел.

Тело его накренилось, вздрогнуло и рухнуло вниз...

Снег стал пористым, темнел и оседал. По утрам его поедали густые белесые туманы, а днем изводило уже пригревающее солнце.

На голых ветвях деревьев с криком громоздились галки, шумно обсуждая свои весенние птичьи дела. Лес за городом потемнел. С юга, с востока шла весна...

Вторые сутки грубо сколоченный из неотесанных досок гроб с телом Леонида стоял открытый, под охраной гестаповца, на малой городской площади, около церковной, ограды.

В головах его была воткнута деревянная жердь с фанерной дощечкой наверху, на которой крупными буквами было написано:

«Опознавшим умершего разрешается взять и похоронить его с соответствующими почестями».

Это была последняя уловка гестаповцев, рассчитанная на то, что кто-либо признает Леонида, и тогда уже, идя по этой ниточке, им удастся размотать весь клубок.

Дважды подходил к гробу, чтобы попрощаться с любимым сыном, старик Изволин. Спазмы сжимали горло, сердце горело, обливаясь кровью, но Денис Макарович, готовый упасть на родное безжизненное тело, стоял, стиснув зубы и не моргая, напряженно глядел на бледное, измученное лицо своего любимца. «Родной мой... все перенес... все выдержал... себя не назвал и нас спас, – неслышно шептали трясущиеся губы, – прощай... прощай, любимый... не забудем... отомстим...» В отцовской душе вскипали с невиданной силой святая ярость и ненависть к врагу.

А мать Леонида – Пелагея Стратоновна – ничего не знала. К счастью ее и патриотов, она в эти дни болела и была прикована к постели.

На третье утро горожане увидели, что гроб стоит без охраны, а рядом с ним высится курган из черной свежей земли. В гробу лежал труп охранника-гестаповца. Над могилой на воткнутой в землю палке с дощечкой была наклеена новая надпись:

«Здесь похоронен герой-патриот, замученный фашистами. Имя его узнает вся наша страна в ближайшие дни. Смерть фашистским мерзавцам!».

Немецкая администрация всполошилась. Труп немца вместе с гробом немедленно увезли. Троим гестаповцам приказали разрыть могилу и извлечь оттуда тело Леонида. Они уже раскидали насыпь, когда грянул взрыв. Леонид Изволин, мертвый, продолжал мстить врагам. На заминированной могиле двоих разорвало, а третьего тяжело ранило.

Больше гестаповцы не разрывали могилу, а ограничились лишь тем, что сравняли ее с землей.

25

Наступила прозрачная весна. Белый зимний покров исчез. Снег остался лишь в оврагах, глубоких распадках, у теневых стен высоких зданий. Теплый восточный ветер разводил густые утренние туманы, гнал по небу большие, похожие на мыльную пену, облака. Днем солнце становилось горячим, от земли струился и полз понизу пар. Несколько дней сряду на реке слышался несмолкающий гул, потрескивание, бурно прибывала вода, заполняя русло до краев высокого берега. Наконец, лед взломался и с шумом понесся вниз по течению.

Возбужденные горожане толпились на берегу, с интересом наблюдая ледоход Казалось, что река уносит вместе со льдом и человеческое горе, такое тяжелое и холодное.

Опухшие веки, новые глубокие морщины, сильно побелевшая голова и грусть в спокойных стариковских глазах свидетельствовали о бессонных ночах, о терзавших Дениса Макаровича мучительных думах.

Говорят в народе, что горе, которым нельзя поделиться с близким человеком, переносится вдвое тяжелее. Это испытал на себе Изволин. Смерть Леонида была тяжелой утратой. Он скрывал ее от жены, зная, что та не перенесет удара. А чуткое материнское сердце, казалось, чуяло беду. Пелагея Стратоновна была неспокойна. Она рассказывала мужу о своих думах и опасениях, старалась мысленно перенестись за линию фронта, туда, где, как ее уверяли, находился Леонид, рассказывала, что часто видит его во сне.

Денис Макарович, как умел, старался рассеять тревогу жены. Он думал: «Пусть время немного сгладит горе, пусть лучше она считает, что Леня пропал без вести, а этот обман мне покойник простит».

Последние дни принесли новое, бодрящее чувство, и Изволин снова ощутил прилив сил. Он стал подумывать о боевой работе. Вслед за арестом Леонида других арестов не последовало, – сын не только никого не выдал, но и сам остался неизвестным для гестапо. Теперь можно было без опасений возобновлять прерванную деятельность подпольщиков.

Денис Макарович и Игорек встречали весну по-хозяйски. Изволин помог малышу сколотить скворешник, Игорек взобрался с ним на крышу, а Денис Макарович командовал снизу, как лучше пристроить «птичий дом». Мальчик был переполнен тем чудесным чувством, которое приходит в детстве к каждому, прислушивающемуся к весеннему пробуждению природы. Для Игорька это был радостный, счастливый день; ему казалось, что птицы, как и люди, наполнены возбуждением, что они смеются, поют, говорят что-то, но только на своем, птичьем, ему непонятном языке.

Не успел Игорек спуститься с лестницы на землю, как два воробья с чириканьем подлетели к скворешне и стали с любопытством заглядывать внутрь.

– Вот бесцеремонная публика, – рассмеялся Изволин, – и лезут безо всякого ордера.

Игорек забеспокоился – воробьи, чего доброго, облюбуют «домик» и поселятся в нем вместо скворцов. И встревоженный мальчик стал отпугивать их:

– Кш! Кш!..

Один воробей улетел, а второй, прижавшись к скворешне, выжидал, как бы оценивая, насколько грозен враг. Только когда Игорек стал подниматься по лестнице, размахивая рукой, воробей чирикнул и исчез за домом.

– Ну, теперь не вернутся, – успокоил малыша Денис Макарович. – Слезай и займемся делами.

Именно сегодня, после большого перерыва, Изволин решил возобновить встречи с участниками подполья и в первую очередь узнать, что делают Ожогин и Грязнов. Вращаясь среди немцев, Никита Родионович и Андрей могли знать новости. Как и прежде, для связи требовался Игорек.

Отобрав у него молоток, Изволин обстоятельно объяснил, как надо вести себя теперь. Игорек слушал внимательно, но нетерпеливо. Все это ему было хорошо знакомо. Едва Денис Макарович кончил, как Игорек сорвался с места и выбежал на улицу. Сегодня он решил добраться до квартиры Ожогина и Грязнова коротким путем и поэтому воспользовался проходом, образовавшимся при бомбежке в здании медицинского института.

Он уже пересек загроможденный развалинами двор и хотел выскочить на соседнюю улицу, как вдруг его остановил окрик:

– Погоди, малец.. Айн минут... Ком гер...

Игорек оглянулся. Мужчина в немецком теплом мундире с нарукавником полицая пальцем подзывал его к себе.

Мальчик насторожился, будто кто-то неожиданно проник в его душу и раскрыл его замыслы, но уже в следующее мгновенье успокоился. Он узнал полицая. Это был тот веселый человек, который уже однажды приходил к Денису Макаровичу в прошлом году. Игорек отлично помнил, как, расставаясь с гостем, Денис Макарович крепко обнял его и расцеловал. Игорек еще удивлялся тогда, почему такого взрослою, усатого дядю все называли Сашуткой.

Сейчас мальчик из предосторожности решил скрыть, что узнал этого человека. Не сходя с места, он удивленно посмотрел на полицая.

– Не узнаешь? – приветливо спросил тот.

Игорек прикусил губу и отрицательно помотал головой.

– Плохо! Очень плохо! С виду парень, – констатировал дядя, – а память, как у девчонки.

Игорек насупил брови. Такой комплимент ему явно не понравился, но он решил не менять тактики.

– А я вот тебя помню, – сказал после небольшой паузы полицай. – Даже знаю, что Игорьком зовут.

Мальчик понял, что упорствовать дальше не следует.

– Это я так... – ответил Игорек. – Это я нарочно сказал, что не помню...

– Ишь ты, плут, – засмеялся полицай. – Денис Макарович дома?

– Дома.

– Ну, пойдем вместе...

Стоя в раздумье у окна и глядя на улицу, Денис Макарович увидел торопящегося к дому Игорька. Он посмотрел на часы. Нет, так быстро выполнить поручение мальчонка не мог. В чем же дело? Обеспокоенный, Изволин заторопился навстречу Игорьку.

Но лукавая улыбка на веснущатом лице мальчика рассеяла тревогу Дениса Макаровича.

– Дядя Сашутка появился, – шепнул Игорек.

– Где он? – торопливо спросил Изволин.

– Около мединститута меня ожидает... Я вначале испугался его, он в мундире, как немец.

– Вот что, – перебил Игорька Изволин, – беги, зови его сюда, а сам быстро на Административную к Никите Родионовичу. Расскажи, какой гость пожаловал, и пусть оба идут к нам.

Появление Сашутки обрадовало и взволновало старика.

– Полюшка! – обнимая жену за плечи, сказал Изволин. – Придется тебе к Заболотько сходить насчет картошки. Гость ведь пожаловал от Иннокентия...

– Сашутка? – догадалась Пелагея Стратоновна.

– Он самый.

– За мной дело не станет, – и Пелагея Стратоновна начала торопливо одеваться...

Никита Родионович и Андрей сегодня были настроены празднично. Во-первых, обрадовал неожиданный визит делегата партизан – Сашутки и, во-вторых, приятно было встретиться с Денисом Макаровичем, которого оба давненько не видели. Новостей и волнующих вопросов накопилось много. Первую новость сообщили Ожогин и Грязнов. Частями Красной Армии освобождены Винница, Бельцы, Николаев, Черновицы, Одесса. На южном участке фронта наши войска перешли государственную границу и заняли румынские города Серет, Дорохай, Боташани, Рэдэуцы.

– Теперь уж скоро и к нам пожалуют, – сказал взволнованно Изволин. – Недолго осталось ожидать... Недолго. Мы третьего дня с женой Одессу вспоминали. Какой город был до войны!

Ожогин и Грязнов удивленно переглянулись.

– Третьего дня? – переспросил Андрей.

– Да, в пятницу... – поняв удивление друзей, улыбнулся Денис Макарович. – Слушаем «большую землю» аккуратно.

– Значит, наши новости уже известны? – переспросил Никита Родионович.

– Конечно, – ответил Изволин. – И не только мне, но и всему городу. – По лицу старика промелькнула грустная тень. – Страшно иногда все предвидеть, но в нашем положении это обязательно. Моего... Леонида заменили другие.

Вопросов Денису Макаровичу не задавали и о подробностях не расспрашивали. Никита Родионович вспомнил, как однажды Изволин говорил ему, что руководит лишь одной группой патриотов, а во главе всего подполья стоит другой человек – «Грозный».

«Значит, есть и запасная рация и через нее поддерживается связь», – решил про себя Ожогин.

Много интересного сообщил Сашутка. Партизаны Кривовяза изловили предателя Зюкина и рассчитались с ним.

– Наконец-то, – облегченно вздохнул за всех Андрей. – А то ходишь с петлей на шее...

– Как же его поймали? – поинтересовался Денис Макарович.

Сашутка рассказал, что, боясь вновь попасть в руки партизан, Зюкин пытался укрыться в глухой, отдаленной деревеньке. Он не знал, что там около месяца отлеживались пять тяжело раненых партизан. Двое из них знали Зюкина в лицо. Покидая деревню, партизаны накрыли предателя в хате старшины.

– Он ли это был? – высказал сомнение Никита Родионович.

– Он, – твердо заверил Сашутка. – Ребята притащили его документы, фотокарточки.

Сашутка сообщил и другие новости.

В двадцати километрах от города на восток, в лесу, есть заводик по изготовлению чурок для немецких газогенераторных машин. Немцев на заводе нет. Они боятся такой глуши. Директором чурочного завода совсем недавно назначили Владимира Борисовича Сивко – человека Кривовяза. Через него нужно наладить связь партизан с городом.

– Мы стоим в тридцати километрах от завода, – сказал Сашутка. – Шесть дней назад получили приказание от командования фронта всей бригадой приблизиться насколько возможно к юроду. Что-то, видать, готовится. Комбриг просил передать, чтобы вы информировали «Грозного» и подыскали людей, подходящих для связи с нами, через завод.

Никита Родионович вторично слышал о «Грозном». Но для Андрея это имя было незнакомым, и он не без любопытства спросил:

– А кто такой «Грозный»? Почему мы раньше о нем ничего не слышали?

– Не знали, Андрюша, потому, что нам знать не следовало, – мягко ответил Никита Родионович.

Грязнов опустил голову и смолк.

Сашутка передал, что сейчас в бригаде только и разговоров, что об объединении усилий патриотов города и леса, о всемерной активизации ударов по оккупантам, о подчинении борьбы в немецком тылу интересам фронта.

– По всем данным, – заключил Сашутка, – фрицы паникуют. Жмут их наши здорово.

Изволин согласился. Да это и понятно. Дело идет к развязке. Сашутка должен заверить Иннокентия Степановича, что патриоты города сделают, как он просит.

На столе появился горячий картофель. Все с аппетитом принялись за еду. Когда первые картофелины были уже отправлены в желудок, Денис Макарович с досадой хлопнул себя по лбу:

– Дурак я, какой дурак, совсем забыл...

– Люблю самокритику, – нарочито серьезно заметил Сашутка.

Все рассмеялись.

Изволин вылез из-за стола, вышел в другую комнату и вернулся оттуда с глиняной бутылью. Обтирая с нее рукой пыль, он сказал, что сегодняшний день никак нельзя сухим оставлять, и разлил по стаканам остатки густой настойки.

Никита Родионович поднял стакан и встал. Его примеру последовали остальные.

– За тех, кто погиб смертью храбрых, и за живых, которые отомстят за них и доведут борьбу до конца!

Молча выпили.

Денис Макарович смотрел на друзей. В глазах его заискрилась одинокая, светлая слеза.

При выходе из квартиры Изволина, в коридоре, Ожогин и Грязнов столкнулись с Трясучкиным. Он был сильно пьян, еле держался на ногах. Встретив старых знакомых, Трясучкин обрадовался, засуетился.

– Ко мне!.. Ко мне! – тянул он друзей за руки. – Знать ничего не хочу... Теперь не выкрутитесь...

Действительно, выкрутиться не удалось. Пришлось уступить просьбам Трясучкина.

В комнате никого не было. Трясучкин, натыкаясь на мебель, с трудом добрался до буфета и стал шарить по полкам. Наконец, он обнаружил полную бутылку и поставил ее на стол. Так же упорно он искал закуску. Когда на столе появились куски засохшего хлеба, кости с остатками мяса, квашеная капуста, он усадил гостей на стулья и объявил:

– Выпьем.

Однако не оказалось рюмок, и Трясучкин снова полез в буфет, но на этот раз ноги его подвели. Он споткнулся и уронил рюмки. Со звоном разлетелись по полу осколки.

– Один чорт – петля ждет... Люди гибнут, а тут рюмки...

Достав стаканы, он трясущейся рукой разлил в них содержимое бутылки.

– Пей, братва, – приглашал он, – все равно пропадать. Бежит немчура проклятая... Бежит... А мы, дураки, понадеялись на нее. Бургомистр, собака, и тот лечиться поехал в Германию... Заболел, боров...

Он положил голову на руки и на мгновенье умолк.

– А вы? А мы что будем делать? – Трясучкин замотал головой, будто хотел сбросить одолевавший его хмель. – Хотя вам что... одинокие вы, а вот мне каково? А? Жена, Варька, барахла полон дом – куда податься? Ха-ха-ха... – закатился он. – Выслужился... выстарался... шею гнул и догнулся!.. Влез в хомут и не вылезу... Тьфу, дурак! – Трясучкин густо сплюнул. – Знать бы заранее, где падать придется, подстелил бы соломки... Да разве узнаешь. Ведь сила какая была! Силища! Диву давались... До Волги шагали и все – фу! Комендант сегодня говорит, что отступать дальше не будут, а сам торопит меня ящики сколачивать... Сволочь! О своей шкуре печется... Петля... Всем петля...

Он опрокинул в рот стакан и залпом выпил.

Пользуясь тем, что Трясучкин впал в пьяное забытье, друзья покинули дом.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю