Текст книги "Красная маска"

Автор книги: Георгий Ланин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

22. Шерлок Холмс

Рано утром Дьяков, полный сомнений и тревоги, сев на автобус, отправился в Сверкальск к майору Демину. Из Управления госбезопасности он вернулся только после обеда. В конце рабочего дня, собрав у лебедочной Ганшина и Бутова, машинист рассказал им о своем визите в Управление и о встрече с вежливым майором.

– «Передайте вашим товарищам, – пересказывал Дьяков слова офицера, – наше спасибо. Будьте бдительны всегда и везде. В этом наша сила».

– А еще что говорил майор? – спросил Ганшин.

– А еще говорил: «Если заметите что, сразу нам сообщайте!»

– А фамилия майора?

– Фамилию вот не спросил.

– Один в кабинете сидел или еще кто был? – вмешался Бутов.

– Еще человек сидел – худенький, молодой. Все бумаги читал.

– Какие?

– Не глядел. В папках они – в белых, желтых. Потом майор и говорит: «Меры примем, только вы не пугайте птичку». Так и сказал: «Не пугайте птичку».

После ужина Дьяков сидел на траве у холма из руды и напряженно думал, стараясь понять, что произошло накануне. Непонятное исчезновение сторожа и самозажигающийся свет не давали ему покоя.

И чем больше размышлял Дьяков, тем тяжелее становилась его голова. «Все же удрал Лапин, – наконец решил машинист, – и не иначе удрал, как через коридор». «Каков человек, – рассуждал он дальше, – трех вокруг пальца обвел. А если не трех?» – вдруг мелькнуло у него в голове. Последующая мысль, пробежавшая в его утомленном мозгу, настолько испугала лебедчика, что, вскочив, он бросился к колонке. Сбросив с себя пиджак, Дьяков подставил голову под кран и долго лил на нее холодную воду.

Еще не упала из чугунной трубы последняя капля, как машинист уже сформулировал донельзя простое положение: «Кто караулил коридор? Бутов. Лапин ушел? Ушел. Не через окно? Нет. Значит – через коридор. Но там был Бутов. Стало быть, его пропустил Бутов. Выходит, он с ним заодно».

После ледяного душа мысли Дьякова текли быстрее и легче. Уже через некоторое время Дьяков стыдил себя за подозрения на Бутова, руки которого сплошь в мозолях. «Чуть голова не сварила, и уж на своего же парня напраслину возводишь. А вопросы какие он задавал?» – оправдывал себя лебедчик.

Дьяков лег спать с чувством неуверенности в Бутове и с сознанием своей неспособности разбираться в поступках людей. Все же одно было ему ясно – впереди наблюдение не только за Лапиным, но и за молодым горняком. К утру следующего дня Дьяков твердо решил: «Когда на твоих копях убивают инженера, всякое подозрение надо проверить».

Проходя мимо конторы, лебедчик увидел, что Лапин там и читает какую-то книгу. Во время отдыха Дьяков прошел мимо еще раз. Сторож все еще просматривал ту же книгу в темном переплете. Он часто снимал очки, протирал их платком, смотрел вдаль и затем опять углублялся в чтение. «Уж и в контору протерся, – недовольно подумал Дьяков. – Обещали за ним наблюдать», и машинисту казалось, что никто не следит за охранником, никому нет до него дела.

Вечером прямо с работы Дьяков отправился в общежитие к Бутову. Горняк лежал на кровати в носках, в новом костюме, румяный и побрившийся. На его лоб большими прядями падали черные волосы. Добродушные голубые глаза смотрели весело и открыто. Стараясь казаться равнодушным, машинист в то же время анализировал лицо своего помощника, силясь угадать по нему, что за человек Бутов. «Банда – не банда?» – мучительно спрашивал он себя. «Волосы не вьются, простые, – отмечал он, – значит парень, как парень. Уши вон какие! – словно топором кто их вырубил. А брови! Не нашенские – и тонки и длинны. А нос! Словно по угольнику ровный. Не рабочий нос». Но тут же он оправдывал горняка: «На губы погляди! Что два вареника сляпаны. Как есть рабочие губы.»

– Что вы на меня так глядите? – перебил его мысли Бутов. – Точно я ваша невеста, – и горняк расхохотался.

– Вот смотрю на тебя, Витей, и думаю: за что девчата тебя балуют.

Бутов благодарно улыбнулся. Всякое внимание к его особе трогало молодого рабочего.

– Влюбился я, – неожиданно понизив голос, сказал он, глядя Дьякову прямо в глаза. – Она из универмага, из отдела шерстяных тканей. Если согласится, ей-богу, женюсь, – и Бутов поправил волосы, упавшие на лоб.

– Это хорошо, – одобрительно кивнул головой машинист, не переставая изучать горняка. Но чем больше он смотрел на него, тем больше убеждался, что в Бутове нет ничего необычного.

Прошло еще несколько дней. Дьяков, хотя и чувствовал, что, быть может, ошибся, все же не отставал от Бутова.

В пятницу вечером Бутов отправился в город. Встретив у лебедочной Ганшина, он бросил ему:

– Съезжу в Сверкальск. Часика на два.

Вслед за Бутовым в город поехал и Дьяков. Уже стемнело, когда горняк спрыгнул с автобуса и, не оглядываясь, кинулся прямо по Садовой. Смешавшись с толпой, за ним следом двинулся и Дьяков. На случай если б он был замечен, машинист решил превратить свое преследование в шутку.

На углу Березовской Бутов круто свернул и через несколько кварталов вошел в подъезд трехэтажного дома. Выждав немного, лебедчик тоже вошел в подъезд и, убедившись, что второго выхода нет, вернулся на улицу. Сев на скамью близ дома, Дьяков принялся ждать. Вскоре совершенно стемнело и над подъездом зажглась лампа. В дом вошла женщина, за ней – две дочки. Чей-то голос из окна второго этажа долго кричал: «Геночка! Гена! Генка! Генка – черт!» – пока на улице не показался резвый мальчик с колесом в руках.

Бутов все не выходил из дому.

«Надолго засел Витя Бутов, – думал машинист, – а хотел на пару часов.» Около полуночи Дьяков встал со скамейки, прошелся перед домом, вытягивая онемевшие от долгого сидения ноги. Радио проиграло гимн, в окнах погасли огни. Стало прохладнее. Но никто не выходил из подъезда.

В три часа ночи Дьяков опять встал со скамьи и, чтобы согреться, сделал несколько резких движений руками. Затем он застегнул пиджак на все пуговицы и прошелся по улице, не теряя из виду освещенный лампою вход. В пятом часу стало светать, померкли звезды. Лампочка из белой и колющей глаза стала тускло-желтой. Бутов все не выходил. В шесть часов показался дворник и, недоверчиво поглядывая на Дьякова, стал мести тротуар. В начале седьмого хозяйки пошли на базар. Но Бутов словно под землю исчез. «Ему к восьми на работу» – недоумевал машинист и, полный новых подозрений, оставил свой пост. Взяв такси, он помчался на Амак, чтобы успеть к утренней смене. На обеденном перерыве, лебедчик, вытирая платком красные от бессонница глаза, подсел к Спасскому, товарищу Бутова по комнате, и будто нечаянно спросил:

– Как Витей, сегодня дома ночевал?

– А где ж ему быть! – удивился Спасский. – До двенадцати резался в карты, а потом на боковую.

За последние дни лебедчик привык к неожиданностям, но сейчас он был потрясен не меньше, чем когда услышал за своей спиной насмешливый голос Лапина. С трудом овладев собой, Дьяков спросил:

– Стало быть, Витей рано вернулся?

– Часов в десять, может и раньше.

От этих слов машинист окончательно растерялся. Из дому на Березовской был только один выход, который он стерег всю ночь. И никто лучше его не мог знать, что Бутов не выходил из подъезда. И все же горняк в десять был в Амаке! Злость и досада овладели вдруг машинистом: Бутов ловко провел его, отлично выспался, а он остался в дураках, продежурил ночь невесть зачем, и вдобавок в глазах его резь, будто от толченого стекла.

В тот же вечер Дьяков опять отправился в КГБ за советом.

23. Похищение пепла

После работы Нилов сидел в своем кабинете в НИАЛе и учил английский.

– Вил, вил, – повторял он грамматику, – частица желания. – Ай вил гоу, ай вил гоу – Я хочу идти…

Легкий стук в дверь прервал его занятия.

– Можно? – послышался знакомый голос, и на улице ученого показалась радостная улыбка.

На пороге стояла Орлова.

– Проходите, Нина Николаевна, – поднялся навстречу ей Нилов.

– Шла домой, – певуче заговорила лаборантка, – зайду, думаю, и посмотрю, что делаете вы по вечерам.

– И очень хорошо поступили, – любуясь женщиной, проговорил алмазовед. – Садитесь, пожалуйста.

На Орловой было легкое безрукавное платье, не шее висел небольшой медальон. Сегодня лаборантка выглядела особенно хорошо.

– Очень рад, очень рад, – повторил ученый, придвигая стул лаборантке.

Орлова села, сложив на коленях крохотные ручки. Сегодня она смотрела на своего руководителя мягче, чем обычно, даже ласково, и Нилов сразу это заметил.

– Вы что-то учите?

– Английский язык.

– А на кандидатский вы что сдавали?

– Немецкий.

– Давно учите, Андрей Павлович?

Впервые за все время Орлова назвала алмазоведа по имени, и он уловил в этом особый смысл. Лаборантка нравилась ему, и каждый знак внимания с ее стороны он воспринимал с повышенной остротой.

– Давно.

Нилов знал, что его гостья занимается на пианино и, чтобы сделать ей приятное, спросил:

– Как ваше пианино, Нина Николаевна?

Орлова сразу оживилась.

– Хорошо, каждый день играю. Иногда – по часу, иногда по два. В воскресенье – все три. Прошла гамму ля бемоль мажор. Однако левая рука все не идет. Стараюсь, стараюсь и зря. Учительница дала мне учить вальс «Доремифа».

Увидев на руке Орловой сумочку, Нилов спросил:

– Вы идете домой?

– Да. Готовила реактив АН-17, завтра с ним первые опыты. Поэтому и задержалась.

– Вы позволите проводить вас?

– Пожалуйста, – охотно согласилась молодая женщина. – Вдвоем веселее идти.

Нилов закрыл учебник, спрятал тетрадь. Заперев ящик стола и положив ключ в карман, он осмотрел кабинет и извинился:

– Простите меня, я на минутку схожу в лабораторию, проверю аппараты.

Орлова ничего не ответила и лишь откинула назад свою красивую голову. Но едва ученый исчез за дверью, Орлова преобразилась, она вскочила на ноги и легким, бесшумным шагом кинулась к дверям. Прислушавшись к звукам и убедившись, что Нилов далеко, лаборантка молниеносным движением раскрыла свою сумку. Достав оттуда черную трубку размером с вечное перо, лаборантка с ее помощью быстро открыла ящик стола. В ту же секунду в ее руках оказался тюбик точно такой, в каких бывает губная помада. Это был фотоаппарат. Лихорадочно листая страницы научных записей, Орлова сфотографировала их при свете электронной вспышки, спрятанной в медальоне. Закончив съемку, женщина с быстротой серны бросилась к металлической урне около стола, где алмазовед сжигал секретные бумаги. Заглянув в нее, она увидела комок сожженной бумаги, черным перекореженным цветком, лежавшим на куче золы. И уже в ее руках темнела небольшая коробка-контейнер. Осторожным движением лаборантка, концами ногтей обеих рук, перенесла пепел в контейнер…

Почти одновременно в коридоре послышались торопливые шаги. С полным присутствием духа, не теряя координации и стремительности движений, Орлова закрыла коробку и кинулась к стулу, приняв прежнюю лениво-томную позу. Но тонкие пальцы ее двигались со скоростью челнока в ткацком станке. Они успели спрятать контейнер, защелкнуть сумку и перекинуть ее через правую руку. Через несколько секунд вошел раскрасневшийся Нилов.

– Извините, что заставил вас ждать.

Орлова улыбнулась очаровательной улыбкой.

Шеф еще раз машинально взглянул на стол, подергал ручку ящиков, посмотрел на форточку, на мраморный щит с рубильниками в углу, включил один за другим два каких-то механизма и лишь после этого сказал:

– Теперь все. Связан сотнями замков, проводов, рубильников, кнопок – словно муха в тенетах.

Орлова утомленно молчала.

Вскоре ученый и лаборантка шли по улице. Было душно, нагретые за день тротуары отдавали теплом. Попадались редкие прохожие. Нилов любовался своей спутницей.

– Нина Николаевна, – нарушил он молчание, – вы очень любите музыку?

– Очень.

– А раньше любили?

При слове «раньше» Орлова укоризненно посмотрела на ученого, и он понял, что упоминание об ее прошлом неприятно лаборантке.

– Раньше я о музыке не думала, – через полквартала сказала она и опять взглянула на алмазоведа.

– Вот и моя обитель, – показал Нилов на второй от угла дом и смущенно замолчал, не зная, что сказать дальше.

Орлова уловила колебание в голосе шефа и, вся повернувшись к нему, лукаво спросила:

– Вы что-то хотели сказать?

В ее темных глазах блестел огонек, в ее голосе смешались настойчивость, смешанная с капризным приказом.

– Я хотел сказать… – замялся ученый, – то есть я хотел пригласить вас на ужин… Моя экономка – большая мастерица стряпать.

Не говоря ни слова, лаборантка повернула в сторону дома.

Нилов занимал две больших комнаты, убранных богато и со вкусом, как было при покойной жене.

– Хорошо у вас, – не удержалась от восхищения Орлова, входя в столовую и любуясь мебелью красного дерева, темно-оранжевым паркетом, картинами с видами севера, резным буфетом с хрусталем вместо стекла. У большого трюмо молодая женщина осмотрела себя со всех сторон.

– Марья Алексеевна, – распоряжался между тем Нилов на кухне, – у меня гостья. Приготовьте нам что-нибудь, да по первому разряду.

Вернувшись в столовую, он объяснил:

– Много месяцев живу бобылем и без Марьи Алексеевны пропал бы вовсе. Пока идет кулинария, я покажу вам свой кабинет. Прошу сюда.

Кабинет алмазоведа – смесь женского будуара и комнаты ученого мужа – поразил Орлову в полном смысле этого слова. Массивные книжные шкафы поднимались до потолка. На их полках шли бесконечные ряды книг, журналов, разноцветных папок, энциклопедии, издания Академии наук в дорогих переплетах. У окна сверкал ярким блеском письменный стол. Угол комнаты украшал мраморный камин. На его ослепительно блестевшей доске стояли экзотические безделушки из лакированного бамбука, плетеных золотых нитей, из моржовой и слоновой кости.

– Хоро-шо-о-о! – воркующее протянула лаборантка.

Нилов, не отрывая глаз от изумительного лица своей гостьи, читал на нем гамму чувств искреннего восхищения и восторга. Вдруг Орлова, не спрашивая позволения, с кокетливой властностью села в его рабочее кресло и из-под своих длинных ресниц кинула на Нилова загадочный взгляд. Но тут же, побледнев, женщина схватилась за грудь. Ее красивый рот широко раскрылся и стал жадно хватать воздух.

– Воды… – с трудом проговорила она.

Не на шутку испугавшись, Нилов выбежал из кабинета. Как ни стремителен был ученый, еще стремительней оказалась Орлова. Она стояла на ногах, и знакомый потайной фотоаппарат чернел в ее руках. Мгновенным движением лаборантка открыла ящик стола и принялась фотографировать лежавшие там бумаги. Из кухни доносился обеспокоенный разговор и бульканье льющейся воды. Успев осмотреть еще внутренность камина, лаборантка села на прежнее место. Одновременно в кабинет вошел Нилов. Женщина, бедная и тяжело дышавшая, сидела в кресле в бессильной позе человека побежденного приступом предательской болезни.

Выпив воды из рук шефа, лаборантка нашла в себе силы проговорить:

– Машину..

Вернувшись домой, Орлова, едва только вышел ученый, заперла дверь на ключ и бросилась к столу, чтобы сделать шифрованную запись.

Через полчаса в надежном месте ее комнаты был спрятан тюбик помады, медальон, контейнер с похищенным пеплом и подробная запись, сделанная кодом.

24. Царство теней

Охваченная сумраком комната Зотова по вечерам напоминала келью алхимика. Бросая пугливые тени, дрожал и шипел огонь высокой свечи. Темнели кровать, тумбочка у изголовья, угадывались цветы на окне. За столом, положив ладони на подбородок, недвижно сидел Тихон. Широко раскрыв глаза и застыв, точно изваяние, он бездумно смотрел в одну точку. С ним рядом сидел большой кот, другой спал на кровати.

Из-за больных глаз Тихон не выносил сильного света. Неверный огонь от свечи наполнял комнату тихим уютом и баюкал его душу. Пламя, то угасая, то разгораясь, бросало бегающий свет на круглый лоб Тихона, вычерчивало на его лице треугольники скул. В колышущихся бликах лицо Зотова казалось еще более страшным, чем днем. Губы его четырехугольного рта беззвучно шевелились, словно набожный схимник шептал молитву во мраке своей кельи. Перед глухим Тихоном мерцало доброе видение. Он видел женщину с каштановой шапкой волос и легкой походкой. В комнате по углам потолка летали острые тени от чучел птиц, перед глазами Тихона стояла женщина в белом халате. Она сторонилась Тихона, хотя он не сделал ей ничего плохого. Зотов был вездесущ на работе, и много раз, чтобы не пугать лаборантку, прятался где-нибудь в НИАЛе и стерег волнующую тень. Орлова приходила в институт раньше других. В час дня она гуляла по саду, и бывший фронтовик, сметая пыль с забора или подметая дорожки, видел ее совсем близко. После работы Орлова оставалась в институте, и Тихон знал об этом от вахтера Куркова.

Трещала свеча, ее желтое пламя танцевало над чашей расплавленного воска, и птицы у потолка оживали. Двигались острые клювы, шевелились когти, янтарные глаза загорались феерическим блеском. Иногда после ухода ученых Орлова выходила в коридор и, не видя спрятавшегося Тихона, открывала кабинеты. В неуклюжем волнении Зотов переступал с ноги на ногу, но не покидал своего укрытия: это ходила ОНА, и Тихон знал, что ОНА ничего плохого сделать не может.

Метался капризный огонь свечи, голова Зотова опускалась ниже, ласковый кот Орел клал свои лапы на руки хозяина. Из глаз Тихона падали слезы и катились по шерсти кота. Все так же перед одиноким сторожем бежала картина за картиной. Сторож знал, что Орлова, отдыхая, бродила по институту, спускаясь в подвал, когда не было людей в лабораториях и когда внутренний вахтер, устав от сиденья, выходил на подъезд у вестибюля. Тогда на Орловой не белел халат, шаги ее становились бесшумными.

Только два человека бывали в гостях у контуженого солдата – вахтер Курков и кочегар Рогов. Зотов встречал их тихой улыбкой, при этом глаза его нервно мигали. Он торопливо доставал печенье, сыр, конфеты, открывал холодильник и извлекал на стол мороженое, которое всегда держал для гостей. Разложив на скатерти свое угощение, Тихон сразу замирал, словно божья коровка, которую тронули пальцем. Он молчал, чтобы не пугать своим голосом добрых друзей. Молчали и гости. Они гладили ластящихся кошек, ели замороженный крем, поправляли наплывы на свече, и, не перекинувшись и десятком слов, уходили. И Тихон снова клал голову на тяжелые ладони.

Иногда в свободные часы он шел в сад института, где из земли выбивался родник. Прозрачная, как воздух, вода тихо журчала и безостановочно бежала по разноцветной гальке. Зотов сидел здесь и вечерами, неподвижный, как статуя из базальта, дожидаясь, когда выйдет из института Орлова. Его губы шептали ее имя, по лицу Тихона пробегало выражение, полное неуловимого счастья и преображавшее черты его квадратного лица. Порой голос его срывался и тогда Зотов растеряно поднимал голову и осматривался кругом. В редкие дни Тихон, осмелев, поднимался на второй этаж института и, постояв у дверей лаборатории, робко заходил к ней. У себя на груди он прятал утиное крыло и, боясь смотреть на нее, сметал пыль, проверял гардины, переставлял стулья, и был несказанно рад, когда Орлова говорила:

– Благодарю вас, товарищ Зотов, у меня все чисто.

Тихон замирал, глядя на лаборантку своими тусклыми глазами и что-то довольно мычал себе под нос. Но Орлова уже не видела его, забыв о присутствии Зотова. Тогда Тихон сникал и оставлял кабинет, долго еще дожидаясь чего-то у дверей в коридоре.

Как-то Зотов видел Орлову в полуподвале. Было темно, но ОНА не зажигала свет. Она шла туда, где, как знал Тихон, у колодца стояли машины. Он хотел пойти ей навстречу, но Орлова уже шла из насосной, опять не включив свет. Зотов хотел выбежать из засады и зажечь ей огонь, но не мог шевельнуться, ликуя, что ОНА ходит в том же подвале, где работает он. И когда у него опять были гости, Тихон говорил об этом Рогову и Куркову, но они не могли понять его неразборчивой речи.

Если Орлова встречала Тихона в коридорах, она ускоряла шаг. Лаборантка боялась этого медлительного мужчину с тяжелыми шагами, короткой шеей и невидящими глазами. И Зотов старался не пугать свою Эсмеральду. Заметив Орлову, он исчезал с ее пути и только украдкой наблюдал за знакомой фигурой.

Все так же чернели в комнате тени, все так же переливались фосфором глаза кошек. Положив голову на стол, недвижно сидел человек со страшным лицом. Беззвучно шевелились его губы, в мутных глазах прыгал красноватый отсвет. Хищные птицы в углах потолка стерегли покой своего хозяина.

25. Поиски двойника

Еще не поднялось солнце, а Язин уже работал.

– У «Красной маски» нет местных агентов, это почти аксиома, – звучал его неторопливый голос. – Как же тогда ее люди информированы о Гориной, Шубине, Рогове, Белове?

– Это пока неизвестно.

– Каков излюбленный прием врага?

– Маскировка. Серая шляпа – маскировка, дактило-перчатки – маскировка, Змеев, – скорее всего, маскировка.

– Но враг уже в Алмазном институте, это почти аксиома. Какова же его маскировка в НИАЛе? И кого бы он хотел завербовать в свой состав?

– Рублева, прежде всего. Николова, далее профессора Гуляева. Хорошей добычей был бы и Корнилов – начальник спецчасти.

– Мог ли он завербовать этих людей?

Язин выдвинул ящик, достал из него зеленую папку и, перевернув несколько страниц, стал читать.

«Корнилов – старый работник, женат в третий раз, – покачал головой Язин, – немного донжуан, любит азартные игры, дома собираются компании.»

«Профессор Гуляев – имеет орден Трудового Красного Знамени, крупнейший алмазовед СССР, руководитель секретных изысканий НИАЛа».

«Рублев – за заслуги перед промышленностью алмазов награжден орденом Ленина, выдающийся синтетик».

«Нилов – потомственный геолог, многие годы на секретной работе, ведущий алмазовед СССР».

– Вывод бесспорен, – заключил Язин, – таких людей не завербовать.

Вот уже много дней, как Язин полагал, что человек от «Красной маски» проник в НИАЛ не подкупом одного из его работников, а загримировавшись под одного из старших людей.

– Враг знает секретные материалы института, – продолжал Язин, – знает он и наши шаги, быть может, направляет по ложному пути работу НИАЛа.

– Но что говорит против «Гипотезы двойника»?

Начальник БОРа вынул из папки голубой листок секретного доклада и прочитал:

«Данные визуального осмотра сотрудников института алмазов при АН СССР, Сверкальск, Озерная, 40.

В течение 25 июня – 6 июля осмотрено 77 сотрудников института с целью обнаружить на их лице грим. Осмотр проведен по системе «Дубль» с последующей перепроверкой. Проверено 5 руководящих работников, 10 старших и 20 младших научных сотрудников…»

Пропустив полстраницы Язин прочитал вывод:

«…из чего следует: на мужском персонале каких-либо следов грима не обнаружено, у женщин гримировка обычная – окраска губ, волос и бровей, фальшивые косы…»

Полковник отложил бумагу и задумался. Точный и бесстрастный документ до основания разбивал его гипотезу-догадку. Но, не сдаваясь, Язин продолжал свой анализ:

– Какова внешность Савича?

– Рост средний, глаза серые, – тут начальник БОРа включил диктофон – прибор, записывающий человеческую речь, и продиктовал в него задание своим подчиненным:

«Возможно быстрее составить альбом цветных фотографий старшего состава НИАЛа. Сероглазых выделить в особую категорию».

Если враг заменил собой одного из ученых НИАЛа, – продолжал Язин, – то кто бы мог его разоблачить прежде всего?

– Члены семьи.

Взглянем на людей института с этой точки зрения, – плел дальше логическую ткань Язин. Здесь он достал из пачки новую бумагу.

«Рублев – семья в Свердловске, выписывать из Свердловска пока не намерен, неделями не выходит из лаборатории, из клиники геологов перешел в клинику партактива, сменил терапевта».

– «Сменил терапевта», – повторил Язин, – сменил прежнего врача, который немедленно бы заметил, если не перемену внешности, то организма.

«Нилов – днями и ночами сидит в лаборатории, сидит по лабораториям института, порой путает знакомых, вдовец, дома экономка, шестидесяти двух лет».

«Корнилов – оклад тысяча сто двадцать, общителен, частые гости, жена не работает, месяц провела на курорте «Предгорный» в Алупке, брал отпуск без содержания».

– «Отпуск без содержания», – опять повторил Язин. – Откуда средства? И был ли он в Алупке? – и Язин уже диктовал новое задание.

«Возможно быстрее через УКГБ проверить, отдыхал ли в октябре истекшего года на курорте «Предгорный» в Алупке, Крым, Корнилов Илья Иванович, начальник спецчасти НИАЛа. В любом случае получить с курорта портрет и произвести сопоставление.»

«Гуляев – убежденный холостяк, замкнут, имеет доступ к секретной документации НИАЛа, врачей не посещает из убеждений», – читал Язин дальше.

– Холостяк, без врача, кому ж заметить перемену, если квалифицированный грим, – задумчиво проговорил он.

– Перейдем к Змееву. Если Змеев – маскировочная ширма, то по чьему требованию его перевели в НИАЛ? – и Язин читал выписку из приказа по отделу кадров НИАЛа:

«Перевод Змеева С. Н. из Главалмаза в штат НИАЛа оформлен по повторному требованию директора института профессора Рублева В. И. (отношение N 2-709, КК)».

– Кто послал Змеева в ночь похищения алмазов вечером двадцать второго мая на работу в Главалмаз? – спросил Язин и стал читать письмо Жукова, который уже успел познакомиться и подружиться с молодым ученым.

«Вчера в беседе со мной Сергей Николаевич Змеев мимоходом сказал, что ночью, 22 мая с. г. он работал в Главалмазе по срочному распоряжению профессора Рублева. Лично Змеев полагает, что большой необходимости в этой работе не было. Сообщаю для реабилитации Змеева в Ваших глазах.»

– Кто поручил Змееву секретное задание по описанию трубки-колодца алмазоносного «Гиганта»?

– Профессор Рублев.

Вправе ли он давать такие приказы?

– Вправе, ибо такова текущая работа НИАЛа. Язин перелистал страницы второго доклада Жукова:

«Змеев несомненный талант, однако, непомерно честолюбив, остер на язык. Рассказывал, что в прошлом находился под следствием, так как гулял по коридорам Чимкентского рудоуправления, заходил в чужие лаборатории. Там это было запрещено. Когда пропали секретные бумаги, его заподозрили в похищении».

– Но, быть может, за спиной Рублева стоит кто-то другой? Скажем, Рублев действует по совету профессора Гуляева или заместителя Нилова.

И Язин опять диктовал распоряжения:

«Выяснить, по чьему совету Рублев пригласил в НИАЛ Змеева, послал его в Главалмаз, поручил ему алмазную трубку «Гигант».

Начальник Бюро особых расследований прошелся по кабинету, вернулся за стол.

– Если в НИАЛе двойник, то где подлинный работник института? Убит, похищен, чтобы давать врагу сведения, без которых тот может быть разоблачен?

Ни одну свою гипотезу Язин не оставлял без проверки, и уже несколько дней люди госбезопасности, БОРа и милиции искали малейший намек на тайное убийство или похищение человека.

– Чтобы стать двойником, – размышлял далее Язин, – надо изучить объект замены и притом самым тщательным образом. Кто это сделал – сам будущий двойник или его помощник?

– Савич! – вдруг громко воскликнул Язин – Только он! Прибыл в Сверкальск два года назад, посещал НИАЛ под видом геолога, выбрал жертву для будущей операции. Одновременно действовал как разведчик, стараясь выкрасть геологические карты.

И опять Язин диктовал распоряжения:

«Снять копии с фотографий ученых НИАЛа по состоянию на два года назад. Предъявить снимки Гориной, спрашивая: «Нет ли Савича среди предъявленных ей снимков?». На посещение Гориной просить разрешения врача Голубева. Встречу провести капитану Шубину».

«В кратчайший срок проверить копии пропусков НИАЛа за два предшествующих года. Выяснить, посещал ли институт Савич Николай Степанович. Результаты доложить немедленно!»

– Если Савич прибыл в СССР первым – опять послышалась размеренная речь начальника БОРа, – то, скорее всего, он шеф группы.

– Сколько же тогда людей в «Красной маске»?

Сам «двойник» – раз, Савич – два. Еще один на копях, четвертый в лесу. Но сели на копях или в тайге – Савич? Тогда три человека, – и в голосе Язина появилась неуверенность.

Если ученый убит или спрятан, то где это могло произойти?

Язин опять диктовал, требуя сверки – нет ли совпадений между выходами в лес ученых НИАЛа и появлением змейков над копями.

– Рублев, Нилов, Гуляев, – бежали фамилии в голове Язина, – Корнилов. Кого их них враг заменил двойником, и как заменил двойником?

И Язина осенила догадка:

– До чего просто! – возбужденно вскочил он на ноги. – И до чего сложно!

Язин берег отдых своих подчиненных, но сейчас он неистово стучал по кнопке звонка, и в ожидании секретаря диктовал запрос в Академию медицинских наук.

Когда в кабинет прибежал встревоженный, полузаспанный Дымов, Язин был уже невозмутим и спокоен.

– Товарищ Дымов, снимите ленту с диктофона – там задания большой срочности. Запрос в Академию отправьте немедленно, – и только дверь закрылась за секретарем, как начальник БОРа по-ребячьи хлопнул в ладоши и радостно закричал на весь кабинет:

– Только двойник, и только этим путем!