Текст книги "Инспектор и «Соловей»"
Автор книги: Георгий Барбалат
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)
Несколько лет тому назад Валерий Акименко был участником ограбления кассира крупного предприятия. Он нанес человеку девять ножевых ран. Но не успел скрыться с места преступления. От высшей меры наказания его спасло только одно обстоятельство – кассир выжил.
Отбыв половину назначенного срока, он начал просить об освобождении. Писал во многие инстанции. Обещал сжечь все мосты к прошлому – жить честным трудом. Ему поверили, условно освободили. Он недаром носил кличку «Везучий».
Вот с таким рецидивистом нам предстояло вести разговор. Знали, что он будет изворачиваться. Не захочет признаться в содеянном.
Несколько раз мы проверяли себя – не относимся ли мы предвзято к Валерию Акименко. Может быть, он не таков, как его рисуют протоколы, другие документы. Все покажет следствие.
И вот Валерий Акименко перед нами. Начался один из сложнейших эпизодов борьбы следователя и преступника. Один – имеет право все отрицать, от всего отказываться, лгать и плести всевозможные небылицы. Второй – имеет право говорить только правду, сличать факты, поступки, показания очевидцев с тем, чтобы доказать первому его вину.
Еще прежде мы решили, что начнем разговор с фактов. Только фактами мы можем сразу дать понять Акименко, что нам все известно и этот допрос – простая формальность. Петляй, изворачивайся, но от фактов не уйдешь.
Он выслушал наши обвинения совершенно спокойно. Даже улыбался. Но вот на стол ложатся золотые часы. Улыбка с его лица исчезает.
Допрос ведет инспектор. Я сижу в стороне. Перебираю бумаги, делаю вид, что занят другим делом. Слышу инспектор говорит:
– Эти часы вы и Семен Крицкер подарили Татьяне Тарасовой. Она сама их принесла.
– Не знаю.
На стол ложится нож с пластмассовой ручкой. Вижу, что в глазах Валерия – ужас. Зрачки страшно расширились.
Инспектор произносит:
– А этим ножом вы убили человека.
Словно звериный рык вырвался из глотки:
– Нет!
Пауза.
– Нет так нет, – включаюсь в разговор я. – Расскажите, как вы были одеты вечером шестого марта.
– Черный костюм, чехословацкие ботинки, белый свитер и ватная фуфайка.
– Совершенно верно, – повторяю я.
– Непонятно. Отличный костюм и вдруг простая фуфайка, – удивляется инспектор.
– А что тут непонятного – метель была, – говорит Валерий.
– Тоже правильно, – поддакиваю и тут же добавляю: – Фуфайка появилась позже. После убийства. Потому что курточку испачкал кровью, а ее не смоешь. Правильно?
Валерий понял, что попал в ловушку. Догадался и уже почти безразлично говорит:
– Не знаю.
– А свою синюю куртку, нейлоновую, можешь узнать?
– Какую куртку? Не было у меня никакой куртки.
– Была, только ты ее в озере спрятал.
– А вы видели?
– Не видели, но знаем.
Инспектор распахивает дверку шкафа и достает синюю куртку.
– Ну-ка, примерь, Валерий. Вот видишь и боковой карманчик имеется. И твой нож так хорошо в него садится. Так твоя это куртка?
– Моя, – и он опускает голову.
– А ты говорил, что куртки не было. Хотел обмануть?
– А теперь слушай, откуда мы все знаем, – я включил магнитофон. И Сэм, будто он находился рядом с нами, начал: «Я буду говорить только правду»…
Кажется, показания Крицкера совсем доконали Валерия Акименко. Больше он не мог сопротивляться. Можно задать вопрос, который меня давно интересует.
– Человека, которого убил, знал прежде?
– Нет.
Показываю фотографию. На ней Николай Константинович Палий в форме военного летчика. Лицо Валерия перекашивается от страха:
– Если бы я знал…
– Почему именно его ты выбрал?
– Мне его показал Вася Шекель, по кличке «Шакал». Он сказал, что этот человек должен скоро получить машину и у него всегда с собой деньги.
– Юра-Вася… Так вот кто тебя навел? – вскрикнул инспектор. – Не повезло тебе, «Везучий».
Я и раньше думал, что здесь должен быть еще один человек. Мстительный наводчик. Он рассчитывал остаться в стороне от этого дела.
В тот же день Юра-Вася Шекель был арестован.
* * *
В Кишиневе Юрий Борисович Зинкевич познакомил меня с приговором суда по этому делу. Суд приговорил Валерия Акименко к высшей мере наказания. На различные сроки осуждены Юра-Вася Шекель, Семен Крицкер.
А что с остальными? Ася Кремнева приходила к Юрию Борисовичу. Она просила помочь ей ускорить изготовление памятника на могилу Николая Константиновича Палия. Ускорить потому, что она переводится в другой город. В другой город уехала и вдова Николая Константиновича. Татьяна Тарасова ждет Семена Крицкера.
ПОБЕГ
Солнце клонилось к закату. Теплый апрельский денек разморил уставших людей. Многие сбросили ватники, куртки, шапки, подставив ласковым лучам стриженые головы. Работа шла ни шатко ни валко. И люди, работавшие в карьере, и те, кто стоял на сторожевых вышках, чутко прислушивались к неугомонному весеннему шуму березового колка.
Там, за колючей проволокой, за вышками, была воля: можно было поваляться на зеленой травке, разжечь костер и спечь в горячей золе картошку, а потом с наслаждением съесть ее. Можно было делать что угодно. Именно делать что угодно. Об этом мечтают все, кто находится в пространстве, ограниченном колючей проволокой и сторожевыми вышками.
Владимира Броницкого и Вячеслава Канарейкина судьба свела в колонии строгого режима. Первому предстояло пробыть здесь десять лет, а второму – пятнадцать. Броницкий осужден за грабежи и насилие, Канарейкин в пьяном виде убил человека, который помешал ему спрятать украденное добро.
Жесткие нары по ночам натужно скрипели. Приятели, переворачиваясь с боку на бок, тайком обсуждали планы выхода на волю. Очень им хотелось еще покуражиться на свободе, допить недопитое, отомстить тем, кто упрятал их за колючую проволоку. Варианты один смелее другого составлялись на скрипучих нарах, но тотчас отбрасывались, как невыполнимые. Ни днем, ни ночью не дремлет охрана, три ряда колючей проволоки, сторожевые псы… Такой заслон пройти невозможно. Нужно придумать какой-то способ… Рыжеватый Броницкий, здоровенный Канарейкин – опытные преступники. На воле после каждого дела им ничего не стоило обмануть, перехитрить преследователей, повести их по ложному следу, подолгу скрываться от возмездия. И только случайность или преждевременная самоуспокоенность приводили к провалу. А в колонии вся их изворотливость, уменье маскироваться пока не давали возможности осуществить задуманный побег.
И все же мысль о воле не давала покоя. Все, что они делали в колонии – каждый шаг на работе, выход на медосмотр, – все было связано с мыслью о побеге. Между ними и охранниками шла незримая война. Осужденные, как волки, следили за вооруженными людьми, в глазах была мольба: зазевайся на минутку, оступись на один шаг и я вцеплюсь тебе в горло, использую твою оплошность, и вырвусь отсюда. И эта обоюдная настороженность не прекращалась ни на одну секунду.
…В тот апрельский день работа в карьере уже подходила к концу. Как обычно, многие уже перекуривали на обочине дороги, ожидая команду к построению. На железнодорожной ветке показался маневровый паровоз с двумя товарными вагонами.
Паровоз отцепили, и он, попыхивая облачками пара, укатил в глубь зоны. Появившийся в карьере начальник скомандовал:
– Все на разгрузку.
Послышались робкие возражения, что пора заканчивать работу, а разгрузка займет несколько часов.
– Быстрее закончите разгрузку и вернетесь в бараки. Предупреждаю, паровоз вернется через час.
Броницкий и Канарейкин вместе с другими начали выгружать ящики. Когда вагоны уже были почти пусты, Броницкий заметил под потолком металлические перекладины. Только глазами показал своему напарнику. Тот без слов все понял.
– Выдержат двоих? – спросил шепотом.
Броницкий повис на одной. Затем тихонько спустился к Канарейкину.
– Как только подойдет паровоз, надо пробраться в вагон. Оставь здесь фуфайку. Если спросят, – забыли в вагоне.
– А если на пропускной задержат?
– Скажем: не могли с полок слезть. Кореш, считай дело сделано. На воле стопочку поставишь мне.
Паровоз подкатил, когда уже наступили сумерки. Броницкий и Канарейкин сумели незаметно залезть в вагон. Подставлена спина Канарейкина, и Броницкий примостился на железной перекладине, а потом подтянул Канарейкина. Едва они пристроились, с грохотом отошла дверь вагона и луч фонарика начал обшаривать вагон. Вот он медленно движется вдоль стен, задерживается в углу, ползет по другой стене. А приятели там, под потолком, замерли, затаив дыхание. Если бы они могли в этот миг слиться с досками, раствориться в них, то сделали бы это с радостью. Видимо, охранник не знал о перекладинах под потолком. Осмотрев вагон, он спрыгнул на насыпь, толкнул дверь, и она с металлическим визгом захлопнулась. Паровоз торопливо пробасил, и маленький состав, почти с места набрав скорость, удалился.
Пустой вагон довольно сильно раскачивало. На перекладине сидеть было неудобно. Затекли ноги, ныли спины, и Канарейкин уже собрался спрыгнуть на пол, но Броницкий навалился на него корпусом, прокричал в самое ухо:
– Будет еще одна проверка. Сиди не дыши.
И в самом деле поезд замедлил ход. А вскоре совсем остановился. Кто-то отворил дверь. И по вагону опять пошел гулять луч фонаря. Броницкому и Канарейкину этот маленький снопик света сейчас казался страшнее приставленного к горлу ножа. И снова как завороженные провожают две пары глаз красноватый лучик – уткнется он в них или мимо пройдет? Страх им неведом. На карту поставлена давняя мечта о воле. С насыпи послышался голос:
– Не возись. Проверяли уж. Пусто там.
Дверь снова затворилась. Застучали на стыках колеса. Дробный стук этот отдавался в душе беглецов, как дивная музыка. Через несколько минут они спрыгнули на пол и закружились в диком танце. Разрядка. От усталости свалились на пол и долго лежали, блаженно отдыхая. Затем на ощупь отыскали дверь и слегка отворили. К ним ворвалась ночная свежесть, Поезд мчался на большой скорости. Вдоль железнодорожной насыпи можно было различить большие деревья. Отличное место, чтобы скрыться, – подумали оба. Но прыгать на ходу было опасно. И теперь, после столь удачного побега, решили не рисковать. Когда паровоз втянул вагоны на один из запасных путей, Броницкий и Канарейкин выпрыгнули.
Два дня сряду они пересаживались с одного пригородного поезда на другой, все время меняя направления. Знали, что их ищут. И им удалось замести следы. На станции Дорогобуж, далеко от места побега, они немного успокоились.
– Кажется, пронесло, паря, – сказал Броницкий и, сплюнув сквозь зубы, выругался.
– Надо прибарахлиться, – ответил Канарейкин. – Больно приметна наша роба.
– Ксивы будем добывать. Без паспортов нет дороги, – сказал Броницкий.
– Не тужи, возьмем…
Началась эта история далеко от Кишинева, и, наверно, никто из сотрудников кишиневского угрозыска не предполагал, что им придется через некоторое время сразиться с одним из участников дерзкого побега.
…На вокзале в Дорогобуже беглецы составили новый план. Истосковавшийся по деньгам, водке, Канарейкин предложил сразу же приступить к делу:
– Постоим у ресторана. Припугнем гуляку, прихватим, что у него будет, и дальше двинем.
Однако Броницкий не одобрил этого:
– Шум может подняться. А нам надо тихо, без лишних глаз. Пойдем в город.
Из ресторанной кухни неслись запахи жареного мяса и картофеля. Но Броницкий и Канарейкин только глотали слюнки.
– Пойдем, пойдем отсюда, – сказал Броницкий. – А то ты, паря, чего-то сотворишь. Скоро будет жратва.
Ночью в одном из магазинов на окраине города Броницкий и Канарейкин высадили окно. Колбаса, консервы, шоколад – все, что может пригодиться в пути, было вынесено. В одном из дворов увидели мотоцикл. Потихоньку вывели на улицу, погрузили в него добычу и помчались по автостраде.
На рассвете подъезжали к Вязьме. Свернули с большой дороги в березовую рощу. Спрятались в кустах. Видимо, хозяин мотоцикла собирался на рыбалку. В коляске были приготовлены удочки и другие рыболовные снасти. Броницкий и Канарейкин воспользовались и этим. Понатыкали в глинистый берег удилища, неподалеку развели костер. Кто мимо пройдет и впрямь подумает: приехали люди на отдых.
Ловко орудуя ножом, Канарейкин вскрывает банки с тушенкой, крупными ломтями нарезает хлеб, распечатывает бутылки «Московской». Впервые со дня выхода из колонии Броницкий и Канарейкин без опаски поели досыта. Разморенные водочкой, друзья блаженствуют, настроение мечтательное. Броницкий прилег у костра, подбрасывает в огонь охапки хвороста. Говорит:
– Добуду правильный паспорт, подамся в Молдавию.
– Места там хорошие – ребята рассказывали, – поддерживает беседу Канарейкин.
– Лопухи твои друзья. Больно нужны эти места. Дело там можно сделать.
– Я всегда готов на дело! – решительно заявляет собеседник.
Броницкий покосился на упругие бицепсы дружка и отрицательно покачал головой.
– В таком деле не кулаки нужны, а мозги. Серый ты человек.
– Не томи душу, говори, что задумал.
– Явимся в заготовительную контору и скажем: в проводники, мол, желаем вступить. Давайте нам вагон с вином, мы его хоть на Камчатку, хоть на Северный полюс в целости и сохранности доставим. Им такие люди всегда нужны.
– Ну, а дальше что будет?
– Оформляют нас. Дают вагон. Мы по дороге найдем купца. Он у нас за полцены все заберет. Денег куча. Гуляй, пей смело. Живи душе на утеху.
– А искать-то будут растяп, которые нам паспорта подсунули, – догадался Канарейкин. – Во голова, министр.
Вечером «рыбаки» отправились в город. Мотоцикл оставили в лесу. Бродили по Вязьме, выбирали улицы потемнее. На окраине набрели на промтоварный магазин. Сторожа поблизости не оказалось. Вмиг пущена в ход отмычка, и створки окна магазина растворились. Минуты не прошло, как Броницкий и Канарейкин оказались в магазине. Вошли туда оборванцами, а вышли одетыми по последней моде – отличные костюмы, нейлоновые рубашки, плащи. Позаботились и о сменном гардеробе. Все аккуратно уложили в чемоданы – и были таковы.
Честным людям за такую покупку пришлось бы выложить около трех тысяч рублей, а Броницкому и Канарейкину всех трудов стоило – отворить окно магазина.
…В колонии исчезновение Броницкого и Канарейкина обнаружили в тот же вечер. Патрули, посланные в карьер, на железнодорожную станцию, в окрестные села, беглецов не обнаружили. Поиски продолжались несколько дней, но результатов не дали.
Стало ясно, что преступников поблизости нет. Немедленно был объявлен всесоюзный розыск. Во все отделения милиции были разосланы портреты Броницкого и Канарейкина, описания примет. Словом, о них было сообщено все, чтобы их можно было опознать и задержать.
* * *
Начальник Кишиневского уголовного розыска Геннадий Петрович Донченко просматривал почту. За несколько дней праздников накопилась изрядная стопка писем, сообщений. Самые важные, срочные он, не медля, вскрывал и внимательно прочитывал, делал на полях пометки. И вот письмо о всесоюзном розыске. К таким документам он всегда относился с особым вниманием. Бежавший преступник. Это опасно. В любую минуту такой человек может появиться в городе и натворить немало бед. А потом ищи ветра в поле.
Геннадий Петрович пригласил к себе всех сотрудников. Вот они рассаживаются в кабинете, покуривают, смеются, обмениваются впечатлениями. Начальник спрятал улыбку. Он был доволен своими работниками.
– Я должен вас ознакомить с весьма важным сообщением. Из колонии строгого режима бежали два рецидивиста. Путь их следования не просмотрен. Можно ждать их у нас.
Затем он перечислил все приметы Канарейкина и Броницкого. Показал фотоснимки беглецов.
– Прошу обратить внимание на особые приметы Владимира Броницкого – на левой руке вытатуировано имя – ТОЛЯ. – И, заканчивая совещание, добавил: – Прошу представить личные соображения по розыску.
Вскоре он смог изучить все планы, составленные сотрудниками. В основном это были профилактические меры, которые всегда применялись, когда объявлялся всесоюзный розыск. Где-то между строк угадывалась нотка самоуспокоенности: бежали в Смоленской области. Далеко от наших мест. К нам не доберутся. В дороге десять раз изловят преступников.
Геннадий Петрович привык прислушиваться к мнению своих сотрудников, верил их чутью и на этот раз как-то заразился их спокойствием. Подумал: и впрямь без документов даже самые опытные конспираторы не смогут долго пробыть на вале.
А потом сегодняшние, сиюминутные дела захлестнули Геннадия Петровича и его сотрудников. Сообщение о беглецах как-то отодвинулось на второй план. В угрозыске сочли меры предосторожности вполне достаточными.
* * *
…Между тем Броницкий и Канарейкин спокойно покинули магазин в Вязьме и направились на автобусную станцию. Взяли билеты на Иваново. До рейса оставалось минут сорок, и они решили перекусить в соседнем буфете.
– В Иванове барахлишко толкнем, – шепотом проговорил Канарейкин, – и мотнем в теплые края. Бросим свои кости на морской песок.
Броницкий одернул напарника:
– Ксив нет никаких! Пора добывать. И никакого базара не устраивай. Мы теперь туристы-отпускники. Разъезжаем ради собственного удовольствия. Понял?
– Чего тут не понять.
– В Иванове надобно мне с одной чувихой повидаться. После этого все прояснится.
– К чему эти ходы-переходы, – проговорил Канарейкин, оглядывая посетителей буфета. – Я бы сейчас любого чудака припугнул и забрал документы.
– И тебя тут же сцапают. Прощай, воля. Принимай, тюрьма, своего вечного постояльца, – рассмеялся Броницкий. – Все надо делать с умом.
Автобус доставил беглецов в Иваново под вечер. Броницкий со своим дружком отправился в район камвольного комбината. У подъезда многоэтажного дома остановился и сказал:
– Ты, Канарейкин, побудь здесь и посмотри, нет ли хвоста. Я тебя скоро кликну.
Дверь квартиры на втором этаже открыла миловидная женщина. Увидела Броницкого и обомлела:
– Ты откуда? Проходи… Сейчас чай вскипячу…
Броницкий прошел в комнату, оглянулся. Все блестело. Чистота и аккуратность. По всему чувствовалось, что хозяйка домовитая женщина.
– Не хлопочи, дорогуша. Знаешь, ведь не любитель я чаи гонять. Посиди со мной.
По тому, как женщина растерялась, увидев его, как поспешно убежала на кухню, чтобы скрыть волнение, Броницкий понял – с этим человеком связь потеряна.
– Ты в законе? – спросил он.
– В полном. Попала под амнистию. Теперь работаю на комбинате. Комнату дали, помогли обставить. Наладилось все. Алешка и мать со мной. А с прошлым – завязала.
– Сына покажешь?
– Мать пошла за ним в детский сад.
– Меня никто не спрашивал?
– Приходил дружок один из Смоленска. Хотел с тебя какой-то должок получить. Что-то вы не по совести поделили.
Броницкий понял, что его ищут. Не было у него долгов, не было дружка, который знает, где живет его бывшая жена и напарница.
– Ну, мне пора, – заторопился гость. – Может еще зайду, а может много денег пришлю на воспитание сына. Обо мне никому ни слова.
– Попутного ветра. Не нужны мне твои деньги.
– Жаль, времени нет. Я бы с тобой поговорил, – пригрозил Броницкий.
– Давай проваливай. Сейчас крикну соседей – каюк тебе будет.
Броницкий в один миг скатился по лестнице и выскочил на улицу. Оглянулся. Канарейкин стоял с каким-то парнем и поплевывал шелухой подсолнечника. Увидев Броницкого, потянулся следом за ним.
– Кто был? – спросил Броницкий.
– Парень из этого дома. Хотел на троих сообразить.
– А может, он…
– Да нет, сопляк еще. Хочешь, я кликну его.
Броницкий махнул рукой и в глубоком волнении быстро зашагал прочь. Разговор с бывшей женой не давал покоя. Укрепил в мысли, что нужно остерегаться. Видимо, уже прощупывают все дороги, по которым может пойти беглец.
В эту же ночь в нескольких школьных буфетах были совершены кражи. Школьные здания по ночам не охраняются. Забраться в них легко. Выручка, продукты – все пригодилось Броницкому и Канарейкину.
Утром путешественники отправились в Ярославль. Вечером снова пошли на обход школьных зданий. Отмычка работала безотказно.
Подсчитывая «выручку», Канарейкин благодушно говорил:
– А ты здорово придумал – школьные буфеты. Учителя даже милицию звать не станут. Подумают, свои сорванцы почистили.
– Это старый ход. Меня в тюряге один корешок надоумил – он всю жизнь этим занимался. Жил припеваючи.
– А как же застукали?
– Выследили, – угрюмо ответил Броницкий.
Канарейкин задумался. Видимо, короткое «выследили» навело на мысль, что и их каждую минуту ждет такая же судьба.
– Послушай, Владимир, – нерешительно проговорил он. – Давно хочу тебе сказать. Может, бросим все это и пойдем в отделение. Погуляли и хватит.
Броницкий встрепенулся.
– Надоела тебе воля. Смотри, сколько натерпелись. Ведь нас запросто убить могли. Но проскочили. А сейчас на самом пороге свободы… Нет, нет, ни в коем разе. Сегодня добудем документы. Другими людьми станем. Никакая милиция под нас не подкопается.
Пробираясь по тихой улице, вдоль высоких домов осторожно идут двое мужчин. Их профессия, вечная настороженность выработали особую походку, чем-то напоминающую охотничьи повадки кошки. Словно завороженные остановились они перед открытым и освещенным окном квартиры на первом этаже. Свет люстры мягко падал на круглый столик в центре комнаты. На спинку стула наброшен пиджак. Постояли минуту, другую – в комнате ни души. Еще подождали – пусто. Заглянули во двор. А там, под навесом, при свете лампочки стучали костяшками домино азартные игроки.
– Пойдем сыграем, – предложил Канарейкин. Соскучился по людям. Как волки прячемся от каждого встречного и поперечного.
– Я тебе сыграю, – пригрозил Броницкий. – Самый момент добыть документ. Пошли.
Снова пришли к освещенному окну.
– Полезай, – скомандовал Броницкий.
– Никогда не домушничал, – попытался отказаться Канарейкин.
– Надо ради дела. Подашь мне руку. Я следом пойду.
Залезли. Вывернули карманы пиджака. Пусто. Погасили свет и начали в шкафу перетряхивать одежду. В темноте копошились долго. А в это время парень из соседней квартиры возвращался из кино. Проходил мимо окна, услышал какой-то шум в квартире. Подошел к доминошникам и удивленно спросил:
– Дядя Коля, кто в вашей комнате ходит? Никак гости приехали?
– Вчера гости уехали, – ответил игрок. И тут же смекнул: – Может, кто залез? Пойдемте, проучим.
Через несколько минут участковый инспектор слушал захлебывающийся в телефонной трубке голос:
– Приезжайте скорей… Мы их захлопнули в квартире Твердохлебова. Может, у них оружие есть.
Немолодой инспектор нехотя снял со стола планшет, проверил свой пистолет и отправился по указанному адресу. Он устал. Несколько дней праздника вконец измотали его. Все время вызовы. В одном доме пьяная драка, в другом – семейный скандал. И каждый раз ему приходилось разбирать жалобы, писать протоколы, опрашивать свидетелей. И сейчас ему было неприятно, что в этот теплый вечер придется снова заниматься какими-то протоколами.
И как только он увидел Канарейкина и Броницкого, подумал – пустяки. А бумаги придется извести немало.
– Кто такие? – спросил он, усаживаясь за круглый стол в квартире Твердохлебова.
Броницкий и Канарейкин молча переминались с ноги на ногу. Не волновались, не суетились. Наконец, Броницкий, не скрывая улыбки, проговорил:
– Даже стыдно говорить, товарищ старший лейтенант. Гостим у своего приятеля. Сами мы из Сибири. Были в кино. Заблудились. Дома здесь все одинаковые. Квартиры и мебель одинаковая. Бродили, бродили, никак попасть не можем. Увидели открытое окно. Вроде – наше. Зашли. Показалось, – к чужим попали. Решили проверить по документам, а они, наверно, в шкафу.
Участковый подумал: «И впрямь, дома все одинаковые. Могло такое случиться».
– Гражданин Твердохлебов проверьте все. Если есть пропажа, говорите сразу. А вы, сибиряки, предъявите свои документы.
К инспектору приблизился Канарейкин.
– Документы и вещички остались на квартире нашего друга, товарищ старший лейтенант, – сказал он и поправил на голове кепку. Только сейчас инспектор заметил, что гости острижены наголо.
– А где живет ваш приятель?
Броницкий назвал первую пришедшую в голову улицу.
– Да ведь это совсем в другом районе города, – сказал кто-то из присутствующих. – Забрели.
– Вот и я говорю – блуждаем. Места незнакомые, – обрадовался Броницкий.
«Вполне возможное дело», – подумал инспектор. Вынул пачку сигарет, поднес Канарейкину, а затем Броницкому. Тот взял сигарету правой рукой, хотя ему ближе было протянуть левую.
– В каком кинотеатре были, какую картину смотрели?
Они назвали кинотеатр, расположенный на привокзальной площади, и фильм, который шел на экранах несколько лет назад. Однако инспектор виду не подал, что заметил оплошность.
– Ну ладно. Пора заканчивать, – сказал он добродушно. – Вы, товарищ Твердохлебов, напишите объяснительную и завтра передадите мне. А вас, сибиряки, прошу пройти со мной. Сейчас мы вас отправим к вашему другу или пригласим его в отделение. Как уж вам покажется удобнее.
Втроем они пошли по ночным притихшим улицам. Инспектор думал, почему они острижены, почему не сходится название фильма. И очень ему хотелось узнать, кто эти странные люди. Усталость как рукой сняло.
А Канарейкин и Броницкий думали о том, как им без шума избавиться от этого инспектора, которого они так легко обвели вокруг пальца. Попасть в отделение милиции им совсем не хотелось. Это было равносильно концу. Сразу же раскроется, что никакого приятеля не существует.
Вышли на широкую улицу. Пустынно. Броницкий произносит условную фразу: «Нас ждут». Через несколько шагов Канарейкин с деланной осторожностью, так, чтобы инспектор заметил, роняет на землю белый пакетик.
Инспектор встрепенулся:
– Что выбросил?
Нагнулся за пакетиком. В этот миг сознание у него помутилось от страшного удара. Уже не ведая, что делает, он обхватил руками ноги Канарейкина. Броницкий рассчитывал, что Канарейкин без труда убежит, и потому, не оглядываясь, спокойно отправился в соседний темный переулок. Еще в квартире Твердохлебова они разработали этот вариант. Условились утром встретиться у входа в трест похоронного обслуживания. Однако, инспектор мертвой хваткой сцепил ноги Канарейкина. Бандиту казалось, что он попал в капкан. Хоть бы камень добыть, чтобы ударить по этим одеревеневшим рукам. Да где его найдешь на гладком асфальте? В таком положении обнаружил их мотопатруль. Судьба Канарейкина решилась.
Неделю он гнул свое. Сибиряк. Гостил у приятеля.
В названной им деревне не оказалось ни одного жителя с такой фамилией. И лишь после того, как ему предъявили фотографии, копию дела, по которому был осужден, он во всем признался. Неделю он вилял, тянул время, чтобы дать возможность своему напарнику уйти подальше.
Броницкий уходил с места происшествия спокойно. Со стороны никто бы не сказал, что он только несколько минут назад нанес человеку смертельный удар. И думал он не о том, что случилось, а как спрятаться, притаиться. Почти в центре города он видел светящуюся вывеску с красным крестом. Пункт скорой помощи. И сразу – за угол. Достал нож и довольно сильно резанул по пальцам левой руки. Хлынула кровь, заливая буквы татуировки. Перехватив руку носовым платком, он побежал к пункту скорой помощи. Его сразу взяли на перевязку. Осмотрев рану, врач спросил:
– Где это вас так?
– Рядом с вами. Иду с ночной смены, а они вдвоем и на меня. Документы велели отдать. Я достал. А он меня кулаком в грудь. Я в ответ. А второй ножом резанул.
– Может, милицию позвать? – засуетился врач.
– Не нужно, отец. Все равно завтра заявлять о краже паспорта. Я их сам найду.
И в этот момент Броницкий побледнел и потерял сознание. Он эти номера довольно ловко проделывал и в тюрьме, когда хотел увильнуть от тяжелой работы. Ему тотчас сделали укол, уложили на койку. И весь остаток ночи у его постели дежурила сиделка. А поутру, собираясь уходить, он подмигнул сиделке и с улыбкой сказал:
– Мы еще повоюем, сестрица. Сейчас иду в милицию и не успокоюсь, пока не найду головорезов.
Ему снова сделали перевязку. Прощаясь, он сказал:
– С удовольствием написал бы вам благодарность. Поправлюсь, зайду к вам.
На условленное место Канарейкин не явился. Броницкий подождал немного у входа. Перешел на другую сторону улицы. Но Канарейкин не появлялся. Оставаться здесь было опасно. И Броницкий понял, что сейчас важно смешаться с толпой, стать как можно незаметнее. А где больше всего людей в утренние часы? На рынке. Туда и отправился Броницкий. Громаден центральный рынок Ярославля. Чем здесь только не торгуют. А сколько подвальчиков, в которых с утра толкутся любители выпить. Из одного в другой переходит Броницкий, нигде подолгу не задерживается. Из-под козырька кепки глаза настороженно ощупывают каждого посетителя. Высматривал, высматривал и пристроился возле одного:
– Помоги, друг, бутылку откупорить. Рука не действует. Из больницы я, операцию делали. Хотели совсем оттяпать руку, но я не дался этим коновалам.
Сосед налил стаканчик. Броницкий его угостил. Потом распили еще бутылочку. И стали они друзьями. Весь день провели вместе, кочуя по злачным местам. А вечером Броницкий сказал своему новому знакомому:
– Пойду на вокзал ночевать. Коновалы проклятые из больницы выписали, а мне еще неделю на перевязки ходить надо.
– Какой разговор, у меня поживешь. Для хорошего человека… – говорил ярославец, еле ворочая языком.
Утром, когда Алфеев проснулся, Броницкого уже не было. Вместе с ним исчезли паспорт, командировочное удостоверение, деньги, добротный костюм.
А в это время вчерашний корешок в зале ожидания Ярославского аэропорта, примостившись на мягком диване и держа на весу перевязанную руку, жаловался молодому человеку, по всей видимости студенту:
– Не успел выздороветь, а меня уж в командировку отправляют. Будто больше некому слетать. Но я сказал, что использую командировку и для лечения.
– Да, в Одессе есть хорошие врачи. Дядя мой там лечился, – поддержал беседу молодой человек.
– Дорогой мой, сходите возьмите мне билет в кассе. Очередь не велика, но могут толкнуть.
Юноша взял деньги, паспорт Алфеева и отправился в кассу. Через несколько минут он вернулся и сказал:
– Вам явно не везет. На Одессу, Симферополь продажа билетов прекращена. Придется поездом.
– Тогда возьмите на Кишинев. Я оттуда к морю на машине доберусь. Знаю эти места.
Через час лайнер взял курс на юг. Среди пассажиров на борту самолета находился и Броницкий. Правда, в списки он был внесен под фамилией Алфеев.
* * *
В Кишиневском управлении внутренних дел все утро шло совещание работников уголовного розыска.
Геннадий Петрович ознакомил сотрудников с показаниями Канарейкина, сообщениями сотрудников ярославской милиции о том, что Броницкий с паспортом Алфеева вылетел в Кишинев.
– Итак, мы имеем очень многое, – суммирует начальник уголовного розыска. – И в то же время почти ничего.
