Текст книги "Инспектор и «Соловей»"

Автор книги: Георгий Барбалат

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)

Врач присел у койки Василия. Тому стало не по себе, Боялся – не найдут никакой болезни и выпишут. Доктор бегло посмотрел историю болезни, положил ладонь на лоб Василия.

– Голубчик, да у вас жар! С чего бы это? Сестра, подайте градусник и температурный лист.

Он молча изучал записи. Не проронил ни слова и Аркадий Борисович. А Василия било мелкой дрожью: вдруг обнаружат пистолет. Принесла нелегкая этого. Между тем новый врач обратился к Аркадию Борисовичу:

– Вы пишете – острый невроз. Это у такого молодца? Непонятно, отчего температура. Анализы, рентгеновский снимок делали?

– У нас второй день ремонтируют рентгеновский кабинет.

– Для начала собьем температуру. Я потом еще раз вас посмотрю, Соловьев. Вы, голубчик, не волнуйтесь. Мы вас быстро поправим.

И пошел в другую палату.

К концу обхода на место, освободившееся рядом с Василием, положили нового больного. Врач осмотрел его, потом снова подошел к Василию. Еще раз приложил к его груди стетоскоп. А рука Василия машинально потянулась к тому месту, где лежал пистолет. Врач долго слушал, а потом так задушевно посмотрел в глаза и сказал:

– Сердце надо подлечить. После этого за нервы возьмемся. Но без снимка нельзя.

Василию стало легче. А новый врач уже говорил сестре:

– Вызывайте машину. Василия Соловьева отправьте в институтскую экспресс-лабораторию. Там нужно на четвертый этаж подниматься. Пусть с ним санитары поедут. Они помогут больному.

Через пять минут к порогу корпуса подкатила машина с матовыми стеклами и красным крестом на борту.

Как только машина отъехала, новый врач вернулся в палату. Из-под подушки Соловьева вытащил пистолет.

…Василий не заметил, как оказался между здоровенными санитарами. На каждом повороте они все теснее и теснее прижимались к нему. Но вот машина въехала в какой-то двор, посигналила и остановилась. В руках у санитара оказались наручники. Не успел Василий подумать, откуда тут наручники, как они захлопнулись на его запястьях. Дверь машины отворили. Кто-то крикнул:

– Выходи, «Соловей».

Соловьева вывели. Машина стояла в тюремном дворе. На месте водителя он увидел человека, устало положившего голову на баранку. Это был инспектор Петр Павлович.

ОШИБКА

За окном густая мгла. Кажется, что ее можно пощупать, – так явственно она шуршит однотонным, заунывным осенним дождем, нагоняя грусть и тоску. Где-то на противоположной стороне площади на крыше большого дома вспыхивают неоновые буквы, а мгла приобретает ядовито зеленый оттенок и на отлакированном дождем асфальте можно прочитать расплывчатые слова: «Застраховали ли вы свою жизнь? Застраховали… Застраховали…» Ритмично, каждую минуту кричит, напоминает, вопрошает неон. Можно подумать, что каждому жителю этого города грозят неисчислимые беды и только госстрах с помощью полисов и неоновых вывесок принесет им избавление. Кажется, что у страховых агентов должно быть работы по горло – успевай только заполнять эти полисы. Интересно, решились бы они застраховать мою жизнь? Наверно, нет. Приняли бы за сумасшедшего. А почему…

Да какой же нормальный человек станет страховать жизнь вора-медвежатника, проведшего половику отпущенных ему природой лет в тюрьмах да колониях? Да, я Федор Калугин, бывший опасный преступник, год тому назад, по отбытии последнего срока, отпущен на волю и решил завязать – больше никогда не возвращаться к своему «ремеслу». Человек под старость становится на правильный путь. Но судьбе угодно предложить мне еще одно испытание, от которого зависит жизнь двух очень близких мне людей. Короче – до утра я должен принять очень важное решение.

Для того, чтобы вы могли понять, какое это решение, нужно хоть кое-что знать из моей биографии. У каждого человека, наверно, есть такой своеобразный кинематограф. Его можно включать когда захочешь, с любого кадра, иногда один эпизод прокручивать по нескольку раз. Вот и я прокручиваю частенько свой кинематограф-жизнь, пытаюсь найти тот эпизод, с которого все пошло вкривь и вкось.

…В годы нэпа работал я на небольшом заводике в Ленинграде. Хозяин хорошо зарабатывал на лопатах, стамесках, отвертках, которые мы мастерили в цеху. Задумал он еще больше загребать и решил выпускать на своем заводике сейфы с секретными замками. Вскоре выписал он из Германии железный шкаф с таким замком. Поставили эту зарубежную новинку в конторе. Хозяин, его домочадцы вокруг нее, как вокруг иконы ходят, только что не молятся.

И надо же было случиться такому: кто-то из них захлопнул дверцу, а ключи внутри остались.

Прибежал к нам в мастерскую хозяин. Молит: «Отоприте, озолочу, вещь дорогая и столько я с ней связывал планов». Стали ребята ключи разные соображать да в замочную скважину их совать. Но толку от этого мало. Замок сделан хорошо и не так уж просто его отомкнуть. Не знаю, с чего меня осенило, но понял я, что должна быть в том замке главная шестеренка. Если ее прокрутить – выйдут из пазов стержни и можно будет дверь открыть. Немало я помозговал у своего верстака, прежде чем смастерить отмычку. Но все же сделал. Завел ее в скважину и чувствую, что зацепил ту самую шестеренку. Миллиметр за миллиметром, зуб за зубом прокручивал ее, и она заставила сработать часовой механизм. Открылась дверь.

Хозяин никого не озолотил, но на угощение и закуску не поскупился. В этот день уж не работали, только пили водочку. Хозяин вместе с нами. По пьянке кто-то брякнул ему: «Грош цена этим сейфам, коль их такой отмычкой открывают». В нем и взыграло ретивое. Подумал он: кто станет покупать сейфы, которые имеют такой ненадежный замок. Через несколько дней приехал представитель немецкой фирмы. Долго изучал этот замок, искал в нем изъян, но не нашел. Говорил, что эту модель выставляли на конкурс специалистов-взломщиков, которых назвала полиция нескольких стран, но ни один из них не мог открыть сейф. Это фирма особо рекламировала.

Потом немец взял мой ключ и попробовал открыть сейф – получилось. У него чуть глаза на лоб не полезли: до того удивился. Потом он долго со мной наедине беседовал. Все расспрашивал, кто меня научил такие ключи делать, хотел, чтобы я ему секрет продал. Трудно было мне растолковать ему, что секрета здесь нет никакого, а сделалось все по наитию, без всякой подготовки. А он думал, что я цену себе набиваю. И наверно, поэтому, уже прощаясь, сделал предложение приехать для сотрудничества с фирмой:

– У нас вам будет обеспечена карьера, – говорил немец, обещая большие деньги.

Отказался я от этих посулов. Но заронил мне в душу этот человек какую-то недобрую мысль, что можно самой простой отмычкой попользоваться.

Через некоторое время все покатилось кубарем: нэпман со своей затеей обанкротился. Заводик этот прикрыли. Остался я без работы. Трудные пошли времена. Это очень часто наводило на мысль: напрасно не послушал немца, когда он приглашал к себе. Когда жрать нечего и не такие мысли приходят в голову. Одним словом, решил я изготовить себе ключик такой, чтобы им можно было потихоньку кассу открыть. Сделал. На первый раз в кинотеатр забрался после последнего сеанса. Выручки мне хватило на два месяца. Лиха беда – начало. А потом меня повело и на более крупные дела. Стал бывать в ресторанах и других злачных местах. Легко и просто все сделалось. Боялся я, правда, что поймают меня и кончится мое краденое счастье. Но беда проходила стороной.

А потом познакомился я с одной женщиной. Переводчицей она работала в порту. Что на немецком, французском или английском – как пулемет шпарила. Из бывших. Дворянка. Очень хорошим человеком оказалась. Видно, истосковалась в одиночестве. Какую я мог ей компанию составить, едва знающий грамоту? Однако она не пренебрегла мною, а многому научила и в первую очередь хорошим манерам, а потом приохотила меня книги читать. В одной из них я нашел рецепт порошка, который любую ищейку со следа собьет.

Разумеется, Ирину я полюбил от всей души. Только и радости, только и свету у меня было – она. Покуда была она со мной, казалось мне, что комната наша светится каким-то ярким теплом. А когда Ирина стала моей женой, не мог нарадоваться тому, что живу на белом свете рядом с ней. Радость радостью, а денег понадобилось побольше, чем прежде. Не потому, что Ирина требовала. Просто я не хотел, чтобы такая женщина хоть в чем-то была стеснена. Мне хотелось, чтобы она была одета и обута в самое лучшее, не нуждалась ни в чем. Пришлось чаще в ход пускать отмычку. А к тому времени я ее настолько усовершенствовал, что не было для нее препятствий. Любой замок от квартиры или сверхсекретный от банковской кассы открывался словно по мановению руки. Разумеется, действовал я тайно от Ирины. Боялся – узнает она, прогонит и слова в оправдание не даст вымолвить.

Как ни хоронился, но скоро она обо всем узнала. Застала меня в момент когда я доход после одной вылазки подсчитывал. Но она даже не разозлилась. Оказывается, давно обо всем догадалась. И в самом деле, откуда у портового грузчика, каким я был в то время, могли взяться такие крупные деньги, которые я отдавал своей дорогой женушке? Поняла она, что ради нее иду на риск. Стала даже помогать мне изредка. Вместе выезжали на «гастроли» в маленькие города, которых много вокруг Ленинграда. Мы и сами знали, что дело это грязное и все думали: возьмем крупную сумму и на том прекратим нашу игру в прятки с милицией. Да все не попадался этот крупный куш.

Где-то в году тридцать девятом пришвартовался в порту большой американский пароход с пассажирами-туристами на борту. Ирину направили на корабль переводчицей. Я уж, кажется, говорил, что красоты она была необыкновенной. Блондинка с голубыми-голубыми глазами, лицо румяное, зубы как жемчуг. Пожалуй, по сей день нет среди кинозвезд такой красавицы. Одним словом, сколько она там переводила, а перед отплытием пригласил ее капитан к себе к каюту на беседу. Она мне потом рассказывала, какая это беседа была. В постель он ее уложить хотел. Деньгами пытался соблазнить. Имел неосторожность при ней сейф свой открыть. Увидела Ирина на полках солидную стопку банкнот и поняла, что это тот самый куш, о котором мы давно мечтали. Ушла она от капитана…

А вечером на судне оказалось одним пассажиром больше, чем числилось по списку. Это я пришел в гости к капитану, правда, без приглашения. И старался я, чтобы никто меня не заметил. Пробрался в каюту капитанскую и осмотрел этот сейф. Ничего особенного: двойной часовой механизм. Весь секрет – две шестеренки провернуть, и деньги, сданные пассажирами на хранение капитану, попадут в мой чемоданчик, а потом мы им найдем применение в магазинах торгсина. В общем, завел я свою отмычку у устье замка и слышу: кто-то дверь капитанской каюты тормошит. «Пропал, думаю, сигнализацию Ирина не заметила. Сработала. По быстрому отвалил я от ящика и шмыгнул за ширму в темный уголок. Притаился. Думаю, как мне вырваться из западни. Каждый нерв напряжен, каждый мускул на взводе, как у тигра перед прыжком. Слышу: дверь отворилась, и два человека, совсем спокойно переговариваясь, вошли в каюту. Я сразу смекнул, что не за мной. Успокоился. Через щелочку вижу капитан с каким-то гостем. За столик уселись. Водочку русскую пьют, балычком закусывают. Ну, думаю, капитан либо спать уляжется, либо на вахту пойдет, а я свое дело сделаю.

Прошло некоторое время, уж третью бутылку распечатывают, а все болтают и у обоих – ни в одном глазу. Так они до утра могут прохлаждаться, а пароходу на рассвете отчаливать надо. Как бы он и меня не прихватил. Еще раз посмотрел и глазам своим не поверил: капитан, минуту назад трезвый, уткнул голову в тарелку с икрой и, тихо присвистывая, спит, а его гость обшаривает карманы капитанского кителя, но ничего не найдя в них, достает из своего портфеля связку ключей и прямым ходом к сейфу. Понял я, что он по моей специальности работает. Пробует он один ключ, другой, но не ладится у него. Всю связку перебрал, а дверку с места не может сдвинуть. Вижу, как перчатками взмокший лоб утирает. Бывало и у меня такое состояние: спешишь, а работа не идет, хоть караул кричи. Тут и вспотеешь и мурашки по коже побегут. Понял я, что самый удобный момент настал, чтобы мне отсюда уйти. Я пару раз так тихонько вздохнул, чтобы внимание привлечь. Если внезапно появиться, может, он с испугу глупость какую-нибудь сотворить: либо ножом пырнуть, либо пчелку из пистолета выпустить. И впрямь он пистолет выхватил. Однако я его опередил. Вышел из тайничка с поднятыми руками, мол, сдаюсь, не имею намерения предпринимать враждебных действий.

– Кто такой? – спрашивает.

– Человек такой же, как и ты, – киваю на сейф.

Он догадался, хоть и говорили мы на разных языках. Но он тотчас перешел на русский:

– Этот железный ящик невозможно открыть.

– Люди закрыли, люди и открыть смогут, – отвечаю и показываю свой ключик.

Он поглядел на мою отмычку и от удивления прищелкнул языком, мол, очень хороша. Сразу предложил:

– Продай. Сколько хочешь?

Я ответил, что вещь эта не продается. Она мне еще понадобится. Да к тому же – секрет фирмы. А сам подумал, что пора поторапливаться.

– Раз уж сошлись на одном деле – на каких условиях будем работать? – спрашиваю. – Меньше половины не беру.

Гость подумал и сказал:

– Поскольку ты открываешь – три четверти твои. Мне остальное и конверт. Там письмо имеется, которое мне нужно.

Условия мне понравились. Я не стал торговаться и приступил к делу. Завел свою отмычку в устье замка, нащупал свою старую знакомую шестеренку и начал ее потихоньку прокручивать. Смотрю на своего новоявленного напарника и удивляюсь: ничего не делает, а весь испариной покрылся. А дверца тем временем из гнезда медленно-медленно стала выходить и скоро совсем отворилась. Напарник мой одним прыжком подскочил к сейфу и давай из него зелененькие вытаскивать. Но вижу не они его интересуют, что-то другое ищет. Наконец, нашел он синенький конверт и прямо засиял от радости. Успокоился. Стал мне помогать деньги укладывать. Чемоданчик мы заполнили. Он сверху конверт положил и говорит:

– Все с собой заберешь. К тебе зайдет мой знакомый и спросит, готов ли примус. Отдашь ему мою долю и конверт.

Я назвал свой адрес. Он так пристально посмотрел на меня, будто собирался запомнить на всю жизнь, и спросил:

– Не обманываешь? Впрочем, тебе это все равно не поможет. Мои люди найдут тебя.

Я показал ему нашим жестом – истина. Он понял.

Хотел я с капитанского столика стопочку водки пропустить: переволновался да и устал изрядно. Однако напарник не разрешил:

– Выпьешь – уснешь и восемь часов не проснешься. Пора тебе на берег. И давай, мой друг, выбирайся за границу. Мы с тобой работать вместе будем. Большие деньги сделаем, а потом в Аргентину подадимся. Ранчо купим. Знаешь какие девочки в Аргентине?

Я промолчал. К чему аргентинские девочки, коль есть такой человек, как Ирина, которую не заменит и сотня заграничных? Видно, догадался он о моих мыслях и спросил:

– Марьяну имеешь? Возьми ее с собой. А может, ты патриот? Так это – ерунда. Для таких людей, как мы, – весь мир родина.

Пообещал я подумать над его предложением. Очень мне любопытно было, как он от себя подозрение отведет. Я то с добычей уйду, а он ведь на корабле останется. Спросил об этом. А он рассмеялся. Показал таблетку и сказал:

– Ты уйдешь, я дверь закрою и приму ее, чтобы заснуть рядом с капитаном. Кто подумает, что во сне я мог сейф открыть? К тому же, ищите, пожалуйста!

На том и закончилась наша встреча. Знал бы я тогда, какие беды и горести она мне принесет, удавил бы этого мерзавца там, в каюте. А зеленые бумажки по ветру пустил бы без всякого сожаления.

Однако судьба распорядилась по-другому. Ушел я с корабля без всяких происшествий. Здесь, в порту, мне все было знакомо. Пристроился в укромном местечке. Отдохнул. Добычу спрятал надежно.

На рассвете кораблик отвалил от стенки и вышел в море. Не задержался ни на минуту. И я спокойно пошел на работу.

Через несколько дней Ирина вынесла из порта чемоданчик, который я наполнил на корабле валютой. Так мы стали обладателями большого богатства. Правда, поволноваться пришлось, когда в порт нагрянули милиционеры и пограничники. Шарили они по всем закоулкам, искали долго и настырно. Многих вызывали, расспрашивали о том, кто и зачем ходил на американский пароход. Пригласили и меня на беседу, но я сумел доказать, что к пропаже денег не имею никакого отношения. Поверили. Больше меня не трогали.

Прошло некоторое время. Все улеглось. Однажды вечером явился на квартиру к нам человек незнакомый. Лицом на кувшин похож, а глаза так и бегают, на секунду остановиться не могут. Голос с хрипотцой, как у бывшего оперного артиста или постоянного клиента винных погребков. В один момент немигающие глаза обежали нашу комнату, оценили вещи, на долю секунды остановились на Ирине и уперлись в оранжевый абажур. Наконец, кувшин разомкнул тонкие губы и прошипел:

– Я насчет примуса. Он уже должен быть готов. Хочу забрать.

– Давно исправлен, – ответил я и вышел в кухню. Вернулся с завернутым в старую газету примусом и подаю его гостю. Он схватил пакет и сразу угадал – подвох.

– Я просил корабельный примус – довольно гневно сказал он, отодвинув принесенный пакет, – а вы, я вижу, шутник изрядный.

Ирина вмешалась в беседу. Со свойственной ей тактичностью она сумела остановить назревавшую перебранку:

– Мой муж боится провокации, поэтому очень осторожен, – сказала она гостю. – Вы ведь знаете поговорку «семь раз отмерь, а потом отрежь».

– Это очень хорошее правило, – смягчился гость, – если ваш любезный муж его придерживается – весьма похвально. – И глаза его снова побежали по стенам нашей комнаты. Будто это были не стены обыкновенной комнаты, а вертушка карусели. Мне казалось, что он старается увидеть сквозь стены чемоданчик с долларами или во всяком случае найти место, где он замурован. Мне надоела эта возня и я попросил Ирину запереть дверь на замок, а затем вытащил из-под дивана чемоданчик и положил его на стол прямо в золотистый круг под оранжевым абажуром. Щелкнул замок, откинулась крышка, и бегающие глазки гостя сразу остановились на зелененьких бумажках, будто попали в поле сильнодействующего магнита.

– Считали? – спросил он, вытирая лоб, покрывшийся испариной.

Мы сказали, что с той памятной ночи чемодан ни разу не открывали.

– Может быть, и не будет надобности считать, – проговорил кувшин. – Известный вам человек уполномочил меня сделать предложение – ваш ключ переходит в его собственность, а вся добыча станет вашей, кроме конверта. Гарантирую, что в России ключ применяться не будет. Ваша монополия не нарушится.

Но сделка не состоялась. Ирина отказалась. А мне казалось, что был смысл получить все деньги, покончить с этой отмычкой и уехать куда глаза глядят и начать новую жизнь. По правде говоря, нам пофартило. Так считал я. Но Ирина не согласилась. Позже, когда гость ушел со своим свертком, она объяснила причину отказа: «Не нужно с ними связываться – где-то набедокурят, провалятся, а след к нам приведет». Радовалась Ирина, что закончили благополучно такое трудное дело, строила планы нашей будущей жизни. Несколько раз повторяла: «Обеспечены и независимы» и кружилась, пританцовывая по комнате. А уж со мной была ласкова как восемнадцатилетняя девчонка. Прежде она как-то стеснялась пойти со мной в театр или филармонию, только изредка в кинотеатр, и то неохотно соглашалась зайти. Да я и не настаивал. Понимал, что она может оказаться в неприятному положении. А после этого дела сама купила билеты в филармонию, да самые лучшие. Правда, до этого мы побывали в магазине и обновили свой гардероб. Приоделись не хуже иностранных туристов. Доллары в то время были настоящими вездеходами, на них все можно было купить.

После концерта поехали в роскошный ресторан ужинать. Одним словом, хорошо скоротали вечерок. А потом то ли под влиянием выпитого вина, то ли от хорошего настроения, Ирина рассказала все о своей прошлой жизни. Одно могу сказать: хлебнула она горя изрядно и недаром потеряла веру в людей. Богатые родственники увезли пятнадцатилетнюю девчонку на юг, спасаясь от революции. А когда иссякли капиталы, заставили ее пойти на панель. Сколько она выстрадала только ради того, чтобы отблагодарить своих благодетелей. Но самое страшное случилось позже. Когда из Крыма стали уплывать корабли, родственники преспокойно эвакуировались, оставив Ирину в порту в одном платье. Конечно, им нужна была племянница, которая продавала свое тело, чтобы прокормить их в трудную минуту. А за границей она их могла скомпрометировать.

Вернулась Ирина в Петроград и будто онемела: людей не любила и себя человеком не считала. Можно только диву даваться, как она в ту пору на себя руки не наложила. Какой-то сердобольный человек пристроил ее на работу в портовую контору, а потом, когда узнали, что она несколько языков знает, назначили переводчицей. Так и жила. Что положено на работе – сделает и замкнется на невидимый замок. Немного она оттаяла после того, как познакомилась со мной.

Вот такая подруга жизни была у меня. Где-то я слышал строчки: «Она меня за муки полюбила, а я ее за сострадание к ним». Так это о нас написано. Только наоборот. Я бы этому человеку и сегодня за эти слова руки поцеловал.

Но, кажется, я отвлекся. Впрочем, вы поймете человека, у которого всех радостей – только воспоминания. Вернусь к тем дням. Нам казалось, что с долларами все шито-крыто и их ищут далеко от Ленинграда. Мы приняли кое-какие меры: жили скромно, чтобы не привлекать внимание, но ни в чем себе не отказывали. Правда, какой-то внутренний голос мне говорил, что нас могут нащупать. Несколько раз предлагал Ирине – давай сменим место, переедем в другой город. Но она не чувствовала опасности, а может не хотела расставаться с родным местом. Я заметил, что только у людей нашей профессии развито это подсознательное предвидение беды. Вроде хорошо заделано все и следов нет, а где-то под ложечкой сосет – тебя ищут, только тебя и никого другого, и любой встречный может остановить тебя и сказать: «Пойдем, голубчик, погулял на воле, пора и честь знать».

Ирина всеми доступными ей средствами старалась разогнать мои предчувствия. Иногда ей это удавалось. Но все же мы назначили срок: как только перевернем доллары в советские деньги – уедем на несколько лет. Ждали старого фарцовщика, который обещал провернуть это дело. Но он что-то долго не появлялся. Пришлось мне пойти на квартиру к одним знакомым, где я прежде обменивал небольшие суммы для повседневных нужд.

Отправился мглистым осенним вечером, похожим на нынешний. Мерзкая была погода. Поднялся на третий этаж. Звоню. Открывает мне незнакомый мужчина. Я хотел было назад. Мол, не в ту квартиру попал. А за моей спиной уже другой появился. Руки в карманах держит и довольно неприветливо предлагает:

– Проходи в комнаты, нечего на лестнице торчать.

Едва я переступил порог, первый спрашивает:

– Бриллиантики принес?

Я сразу понял – не на того попали. А хозяева сидят будто по рукам и ногам связаны и только глазами туда-сюда водят. Решил притвориться непомнящим родства. Спрашиваю, о, каких бриллиантах речь идет? Я их сроду в руках не держал. По мне, осколок стекла и камешек – одно и то же. Впрочем, оно так и было.

– Зачем же ты в ювелирном прошлой ночью стеклышки оставил, а камушки унес?

– Вы меня с кем-то путаете, – настаиваю на своем.

– Сейчас проверим, – отвечают. И начинают меня обыскивать. Нашли под подкладкой зелененькие бумажки. Зашелестели. А гости совсем разозлились:

– Успел продать. Теперь придется за границей их искать.

– Не имел я никаких бриллиантов, – пытаюсь оправдаться.

– Откуда доллары?

– Пиджак на толкучке куплен.

– Моя хата с краю, – усмехнулся один из них. – Этот номер не пройдет. Поедем в отделение – там разберемся.

Так началось дело о похищенных долларах. Случайно попался. На пустяке. Разумеется, на следствии и суде я всю вину взял на себя. Ирина к этому делу никакого отношения не имела, она не знала, чем я промышляю… денег она в глаза не видела. Может быть, мне поверили, а может, не хотели раздувать большую историю, но ее даже в качестве свидетельницы не вызвали в суд. Срок мне дали небольшой. Два года. И отправили в тюрьму неподалеку от Новгорода.

Впрочем, какая это была тюрьма? Дом общественно-полезных работ – назывался. По нынешним временам это дом отдыха. Немного работы и очень много бесед. Их проводили и начальники и десятка два воспитатели. Все хотели из нас сознательных граждан сделать.

Меня, как слесаря, определили на работу в мастерскую. Разрешили и в город выезжать на поиски материалов. Частенько ко мне наведывалась Ирина. Не оставила меня в беде. Все каялась, что не послушала меня и медлила с отъездом. Привязалась ко мне пуще прежнего, да и я в ней души не чаял. Считали мы дни, сколько мне еще осталось в заключении быть. В общем, казалось, что все пойдет на лад и к старому возврата не будет.

Однако нашим мечтам не суждено было сбыться. Все обернулось как дурной сон.

Мне оставалось отбывать наказание около трех месяцев, и тут обитатели исправительного дома узнали, что началась война. Через несколько дней город бомбили и мы увидели, что и без того немногочисленная охрана оставила нас в полном безвластии. Город опустел. Прикатившие к нашему дому немецкие мотоциклисты заняли все входы и выходы, но сами в тюрьму не заходили. Видимо, боялись или ждали особых распоряжений. Так продолжалось несколько дней, пока не прибыл какой-то немецкий офицер. Под его руководством началась поголовная проверка всех заключенных. Мы не боялись. С прежней властью состояли в контрах, от нее пострадали. Немцы каждого расспрашивали, за что отбывает наказание, на какой срок осужден. И мы без зазрения совести врали, что кому в голову взбредет. Кое-кому немецкий офицер предлагал поступить на службу к новой власти, но большинство отвечало на такие предложения уклончиво, ссылаясь на то, что нужно это дело обдумать, приглядеться. Короче – почти всех заключенных выпустили на волю. Дошла и до меня очередь предстать перед немецким начальником. Он спросил:

– За чего тебя присудил?

– Хотел границу перейти, в свободный мир попасть, – соврал я, не моргнув глазом. К такому ответу я подготовился заранее.

Немец расплылся в улыбке. Понравился мой ответ.

– А теперь свобода и новый порядок пришел к тебе. Будешь сотрудник?

– Герр офицер, рад бы стать сотрудником, – говорю, – да вот беда – жена у меня в Ленинграде. Надо бы с ней посоветоваться.

Немец недовольно повел головой и проговорил:

– Нету город Ленинград, есть Питербург. Унзер армее через два неделя забирайт город. Я тебе давал аусвайс, поехал свой жена и приходил на наша служба. Гут?

– А может, вы мне сейчас дадите пропуск? – спросил на всякий случай.

– Невозможно. Город ми окружайт, но еще нет генеральный штурм. Пока иди работай.

Так мне стало известно, что путь в Ленинград закрыт. Да и не знал я, осталась ли моя Ирина в городе или эвакуировалась. Надо было переждать некоторое время. Может, и впрямь немцы займут Ленинград. Взяли они ведь многие города. Тогда и я вслед за ними подамся в город. Узнаю о судьбе Ирины. С такими мыслями я вышел из дома, в котором провел почти два года.

Город я знал хорошо, но куда ни приходил всюду меня преследовали неудачи – не то что работой негде было разжиться, в куске хлеба отказывали, когда говорил, что меня из тюрьмы немцы выпустили. Несколько дней скитался без крова и пищи. Совсем одичал. Тогда я переменил тактику. Стал говорить, что вышел из окружения и пробираюсь на восток к своим, и представьте себе – находилось немало сердобольных женщин, которые украдкой подкармливали меня. А одна даже позвала меня к себе на житье. На окраине города жила с двумя малыми детками. Боялась лихих людей. Помог я ей по хозяйству управиться, дровишек на зиму заготовил, сена накосил для коровы. Рассчитывал я здесь зазимовать или хотя бы дождаться пока смогу об Ирине разузнать. Сидели мы как-то поздним вечером с хозяйкой в теплой горнице и вспоминали довоенную жизнь. Расслабился я и не в пору разоткровенничался. Рассказал ей, кто я таков откуда в этих местах появился. Вижу моя собеседница побледнела и волнуется, а потом тихо проговорила:

– А я думала ты от войска нашего отбился. Ну, значит не жить нам в этом дому. Либо я детишек возьму и подамся в белый свет, либо тебе надо отсюда уходить.

Утром я ушел. И больше на этой улице не появлялся.

Уйти-то ушел, а куда? Где найти пристанище? Живому человеку есть-пить надо. Направился к начальнику тюрьмы, думал просить, чтобы взяли меня снова за колючую проволоку. Только я вышел на тюремную улицу, вижу переполнена моя обитель: пленных здесь разместили.

К тому времени немцы в городе разные конторы открыли, магазины, рестораны. Тыкался-мыкался я – нигде работы не дают. Заколдованный круг и только. Как мимо ресторана идешь, зло берет: едят, пьют, а у тебя уж несколько дней во рту и маковой росинки не было. И вспомнил о своем райском довоенном житье. А ведь и здесь контор немало. Немецкие сейфы мне знакомы. Добуду на пропитание. Хоть отмычки надежной под рукой не было – приспособил какую-то железку. Присмотрел контору побогаче. Охраны никакой. Надеялись немцы на свои приказы: за воровство – расстрел. По хрустящему снегу зашел с тыльной стороны дома и без особых трудов открыл оконную створку. Нашел комнату, в которой сейф стоял. Боялся, что этот немецкий шкафчик будет с каким-нибудь секретом или сюрпризом и с ним придется повозиться. Но мои опасения не оправдались. Обычный ящик – я такие запросто гнутым гвоздем открываю. Через несколько минут растолкал по карманам пачки с оккупационными марками, потом прикрыл за собой окно и смотался от этой конторы подальше. Ночной снег прикрыл следы.

План у меня был: с этими марками уйти подальше от этого города. Но сперва нужно было запастись продуктами, ксивы, надежные добыть. Пришлось одну пачку марок распечатать и отправиться на городской рынок. Не стану вам рассказывать об этих базарах времен войны. Наверно, они все были похожи друг на друга. Все здесь продавалось, точнее, обменивалось. Деньги цены не имели. Только вещи и продукты. Сапоги менялись на мешок картошки, ведро муки на пять коробков спичек. На человека, предлагавшего за товар деньги, смотрели как на свалившегося с луны. Только одна пожилая женщина, торговавшая пирожками и кислым молоком, бойко предлагала:

– Отпускаем товар на любую иностранную валюту. Несите марки, пфенниги, кроны, леи – берите пирожки, запивайте молочком.

Пристроился я возле ее самодеятельного ресторана. Наелся досыта, рассчитался, а потом спросил:

– Может, знаете, где можно сухарей, сала немного купить? За ценой не постоим.