Текст книги "Инспектор и «Соловей»"
Автор книги: Георгий Барбалат
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц)
– Эх, милай, был бы у меня такой товар – даром отдала бы, – из-под мохнатого платка приветливо мелькнули голубые глаза. – Много возьмете?
– Сколько будет.
– А как же из города унесете? На всех дорогах патрули.
– Это уж моя забота.
– И то правда. Приходи через часок. Что-нибудь сообразим.
Не успел я от женщины отойти, как на базаре поднялась паника. Облава. Солдаты окружили рынок и не давали никому возможности выйти. Всех мужчин, не спрашивая документов, тут же сажали в крытые брезентом автофургоны и увозили. Попал в такой фургон и я. Пристроившийся на лавочке рядом со мной старик в фетровой шляпе сказал тихонько:
– Партизан вылавливают. Они ограбили банк, а теперь скупают продукты. Нам, лояльным гражданам, ничего не грозит. Нас отпустят с миром.
Я подумал: «Кого отпустят, а кого и нет». Нужно было срочно и незаметно избавиться от марок. Хотел переложить их в оттопыренные карманы лояльного гражданина, выбросить под сиденье, но сидевший в кузове конвоир не спускал с нас глаз, а наведенный автомат мог в любую минуту выплеснуть смерть. Казалось, что выхода нет и остается смиренно ждать своей участи. Но вот на ухабе грузовик встряхнуло, и в этот момент наш конвоир глухо вскрикнул, автомат, звякнув, упал на металлическое дно кузова. Один из парней, сидевших рядом с конвоиром, подхватил автомат и, направив его в сторону кабины, начал стрелять длинной очередью по тем местам, где находились шофер и второй конвоир. Машина вильнула вправо, затем влево и уткнулась носом в придорожный сугроб. Парень повернул к нам разгоряченное лицо и крикнул:
– Разбегайтесь, пока остальные машины не подошли.
Вмиг машина опустела. Все бросились на проселочную дорогу, которая вела в пригородную деревню. Только два парня – стрелявший из автомата и еще один остались возле машины. Я поотстал от беглецов и видел, как ребята стараются завести машину. Мотор давал полные обороты, но автомобиль не двигался с места. Из-за поворота шоссе показались мотоциклисты. Они на малой скорости приближались к неподвижному грузовику. А с другой стороны по дороге двигался второй фургон о арестованными. Метрах в двухстах от дороги я прилег на снег, чтобы освободить свои карманы от пачек с марками. Теперь они могли принести только вред. Едва успел зарыть в снег бумажки, услышал стрельбу. Три мотоцикла перегородили шоссе. Пулеметы, установленные на их колясках, били по машине длинными очередями. Оттуда никто не отвечал. Казалось, что там никого нет. «Отчаянные ребята, – подумал я, – если они уцелеют и пойдут в мою сторону – подамся вместе с ними и будь что будет». Но вот заплясали огоньки из-под машины. Но стреляли не по мотоциклистам. Видно было, как пули вспороли капот шедшего по дороге грузовика, рассыпалось лобовое стекло и фургон остановился как вкопанный. Из кузова выскакивали люди и быстро убегали подальше от дробного перестука пулеметов и автоматов. Только один человек побежал вперед. За спиной у него болтались два коротких немецких автомата. Из-под машины перестали стрелять, а человек все больше пригибался и бежал. Мне казалось, что эта гонка никогда не кончится. Но вот из-под грузовика снова брызнул огонь. Теперь били по мотоциклистам, остановившимся на повороте. Один из них как-то неуклюже склонился над рулем, второй вывалился на дорогу из коляски. По крайнему стреляли из трех автоматов. Сидевшие в нем сникли, будто их кто-то подрубил одной косой.
«Значит и третий добежал, – подумал я, когда все стихло. – А ведь мне было ближе, чем ему. Я мог быстрее добраться до машины. Может быть, стоит сейчас попытаться», – размышлял я, уткнувшись головой в снег. Но на эти несколько шагов не хватило смелости.
Теперь, после стольких лет, я ясно понимаю, что совершил величайшую ошибку, не присоединившись к тем отчаянным парням. Может быть, я погиб бы в этом или в другом бою. Но прожитое имело бы совсем иной смысл, не мучила бы совесть и не пришлось бы решать такие трудные проблемы, как сейчас.
Когда я поднял голову, увидел, что трое уходят по снежной целине в сторону видневшегося вдалеке леса. Они уже были далеко и догнать их не могли ни я, ни кто-нибудь другой.
Весь эпизод длился минут пятнадцать, хотя мне казалось, что с тех пор, как я выпрыгнул из грузовика, прошло несколько часов. На проселочной дороге за моей спиной я услышал натужный вой моторов. Ко мне приближалась машина на гусеничном ходу, следом за ней шли еще две. Выскочившие из танкеток солдаты тотчас взяли меня на прицел.
– Где партизан? – заорал офицер, высунувшись из люка.
Я махнул рукой в сторону леса. Офицер смачно выругался по-немецки, затем попробовал по-русски, но запутался. Он приказал солдатам осмотреть дорогу. Пока они осматривали убитых, офицер допрашивал меня.
– Вер бист ду?
Я показал бумажку, которой меня снабдили в тюрьме.
– Партизан? – спросил он.
И в этот миг меня кто-то сильно ударил по голове. Старая ушанка слетела на снег. Из-под оторвавшейся подкладки высыпались бумажные марки, которые я позабыл спрятать вместе с остальными. Офицер поглядел на бумажки, а затем поднял на меня водянистые выпуклые глаза и третий черный глаз – дуло пистолета – уже смотрел мне прямо в переносицу. Я почувствовал, что голова моя раскалывается, и еще раз услышал крик «партизан» и провалился в бездну. Не помню, сколько я пробыл в этой бездне, но очнулся в грязной тюремной камере. Перед глазами плывут и плывут круги, будто рядом со мной кто-то беспрерывно надувает мыльные пузыри, и они чуть ли не садятся на кончик моего носа. Попробовал пошевелить руками, ногами – двигаются, значит, целы. Потрогал голову и почувствовал, что тысяча иголок вонзилась в череп. Бинты мокрые, на пальцах – кровь. Значит, этот гад стрелял в голову, но не убил. Теперь они меня добьют. Прощай, мой добрый свет, Ирина. Не суждено нам больше с тобой свидеться.
Хоть и больно и сил никаких нет терпеть, а мысли всякие лезут. Думаю. Коль они меня добивать собираются, то могли это сделать там на дороге. Зачем было привозить в тюрьму? Так одна загадка за другой и тянулась. Когда окно под потолком затянулось синевой, в камере появился врач. Русский. Осмотрел меня, поправил повязку. Я спросил:
– Глубоко ли застряла пуля?
– Нет никакой пули, голубчик. Это вас прикладом оглушили. Неужели не помните? Вы в самом деле партизан?
Я промолчал. Он посидел на нарах, считая мой пульс. Потом сказал:
– Может, было бы лучше, если бы по вас стреляли. Говорю, как человек, заведомо нарушая медицинскую этику.
Как только врач ушел, меня повели по коридорам тюрьмы. Привели в большой кабинет. В глубине за письменным столом сидел офицер в черном мундире. Он ласково пригласил меня присесть к столу. По-русски говорил довольно хорошо, хотя иногда сбивался на немецкий.
– Я не буду формалист. По справка знай твоя фамилия, откуда ты прибывал. Справка настоящий, ты настоящий, комендант подтверждал. Здесь – алиби. Но ты есть бандит.
Я отрицательно покачал головой. Немец заметил.
– Ну хорошо. Будем говорить по-русски – партизан. Ты опять не есть согласен.
И после паузы:
– Ну посмотри на себя в зеркал. Разве честный человек бывает такой ферфлюхтер? Кто это, – паршивый.
Он поднес к моим глазам зеркало. Я взглянул и не узнал себя. За несколько дней выросла густая борода, щеки и глаза ввалились. Я отшатнулся.
– За это тебя били. Но это грубая работ. Я старый полицейски комиссар такой метод не признавай. Я уважай человек.
Он быстро подвинул ко мне столик, на котором стояли открытые банки с консервами, дымилась поджаренная картошка, а при виде соленых огурчиков я просто облизнулся.
– Голодный? Сейчас мы вместе кушать, – с усмешкой проговорил мой мучитель. – Голод – вот майн главный тактик. Как у вас говорят, голод не тетка, заставляет калач кушать. Все выйдут из лес за калач. Партизан не будет.
И он стал цеплять вилкой румяные ломтики картофеля и медленно отправлять их в свой громадный рот. Каждый ломтик картофеля он закусывал огурчиком, смачно разгрызая его. Все мое тело свело судорогой от этого демонстративного чревоугодия, я не выдержал и крикнул:
– К партизанам не имею никакого отношения.
– Откуда у тебя марки? – спросил он, вытирая рот салфеткой.
– Я их украл.
– Где?
– В вашей конторе.
– Тебе это не помогайт. Как бандит мы тебя повесить, за воровство – расстрелять. А жареную картошку будут есть другие, и вина тебе не достанется. Скажешь всю правда – стол твой и жизнь спасен. Мне только городские адреса нужны и место, где бандитская, извиняюсь – партизанская, база находится. А остальное мы без тебя будем сделать.
– Но я ничего не знаю. Поверьте мне.
– Заливай, но знай мерка – так у вас говорят? Как ты докажешь, что ты только вор?
– Покажу, где и как украл.
– Что же, если это правда, – ты избавлен от тяжелой процедуры. И потом воров в партизаны не берут. Как следователь, я должен проверять твой версий. Если все окажется правдой – ты не избавлен от расстрела. Подумай до утра. Вот тебе немного картофеля с доброй немецкой колбасой. Знай, как хороша жизнь.
Но мне совсем уж не хотелось есть и я отвернулся. Меня снова отправили в камеру. А утром в сопровождении четырех конвоиров меня повели по городу. Я привел офицера к той конторе, где побывал недавно. Показал, как отворил створку окна и проник в помещение кассы. Я видел, как он злорадно улыбнулся, когда я нерешительно остановился у закрытого сейфа! Наверно, думал, что здесь я и споткнусь. Попросил я гвоздь. Принесли. На глазах у собравшихся немцев согнул его и завел в скважину. Замок щелкнул, и дверца сейфа отворилась. Потом сейф несколько раз закрывали и я его каждый раз открывал. Повели в другую контору и там мой гвоздь действовал безотказно.
– Теперь я убедился, что ты большой мастер, – сказал офицер. – Но ты и опасный человек, а потому по законам военного времени будешь расстрелян.
На следующий день ко мне в камеру снова явился врач. Как и в прошлый раз, он перебинтовал меня. Спросил, на что жалуюсь, но мне было не до него. Знал, что настает мой смертный час. А он посидел, а потом тихо спросил:
– Не хотите чего-нибудь на волю передать?
Подумал, что со временем будет меня разыскивать Ирина, и попросил его, коль встретится с ней, пусть расскажет о моих последних днях. За мной пришел конвоир. Еще два солдата ждали нас у ворот тюрьмы. И повели они меня за город.
Слегка мела поземка, прикрывая белой пеленой придорожные сугробы. Шел я между тремя солдатами и думал свою грустную думу: у ближайшего оврага выстрелят мне в спину и охнуть не успею. И в самом деле чего-то конвоиры стали подталкивать меня к обочине дороги. Гляжу, навстречу нам катит легковая машина. Солдаты враз взяли под козырек. Автомобиль проехал, а потом заскрипел тормозами и задним ходом подкатил к нам. Офицер, сидевший за рулем, спросил:
– Кого ведете?
– Бандит, приговорен к расстрелу, – ответил фельдфебель.
– Интересно посмотреть на партизана, – сказал другой офицер, выходя из машины. Он направился ко мне. Я поднял глаза и чуть не обомлел: передо мной стоял мой «напарник» с ленинградского парохода. Он узнал меня и подмигнул, воровским жестом украдкой показал: «молчи».
– Этот человек не может быть партизаном, – сказал он старшему конвоиру.
– Но, господин полковник, есть приказ, – попытался возразить фельдфебель.
– Сейчас вы должны выполнять мой приказ, – строго сказал полковник. – Возвращайтесь в город. Арестованный и один солдат пусть сядут в мою машину.
Мы едем в город. Есть время подумать. И до сих пор не пойму случайная это встреча или все было заранее подстроено. Все же мне кажется, что это совпадение. Сразу по приезде в город полковник вызвал на беседу офицера, который отправил меня на расстрел. Я присутствовал во время их разговора. Поэтому, видно, он состоялся на русском языке.
– Этот человек недавно оказал неоценимую услугу рейху, – говорил полковник. – Вам не простят столь грозного приказа.
– Но, господин полковник…
– Никаких, «но». Этот человек нам еще понадобится. Властью коменданта города я отменяю ваш приказ. И вы мне больше не нужны. Теперь, господин старший лейтенант, я понял, почему вы не поднимаетесь в звании – вам не хватает широты взгляда на некоторые приказы и инструкции. А это существенный недостаток для офицера вермахта. Надеюсь, вы меня поняли?
Когда за офицером закрылась дверь, полковник расхохотался, а потом сказал:
– Будет строчить на меня доносы во все инстанции. Так что ты натворил?
Я рассказал обо всем. Он слушал внимательно и даже сочувственно. А потом подвел итог:
– Хлебнул горя по моей вине. Но теперь все позади. Будем вместе работать. Не отпущу тебя. Мы еще большие дела будем проворачивать.
Сразу стало понятно, к чему он клонит, но я попытался уклониться от ответа. Однако, подумал, что пожалуй, лучше работать с немцем, чем быть казненным. Но полковник не дал мне додумать эту печальную думу до конца.
– Ради такого случая надо выпить, а потом обговорим все детали.
Он вызвал своего шофера и приказал принести побольше еды и хорошей выпивки из офицерской столовой. Через полчаса стол был уставлен разными яствами, над ними возвышалась бутылка коньяка. У меня даже голова закружилась от такого обилия пищи. Думал, не выдержу и сейчас что-то со стола схвачу. Но вот хозяин пригласил к столу. Этак торжественно, будто совершал самое важное дело в своей жизни. Умеют они такими ритуалами пыль в глаза пускать. Ну вот налил он мне большую стопку коньяка, себе – поменьше. Выпили. Приналег я на закуску. Легче мне стало. А он еще по одной наливает да приговаривает:
– Первую за удачу на пароходе. Тогда не успели. Теперь за удачу в нашем общем деле…
Я отставил стопку, не стал пить.
– Это какие общие дела? – спрашиваю. – Вроде я таких не знаю.
– Пей, пей, закусывай, не волнуйся. Сейчас мы все обговорим и джентльменское соглашение заключим. Ты ведь настоящий джентльмен, только об этом сам не догадался еще.
Напугал он меня этим джентльменом. Думал я, что из огня да в полымя попал. Немец тут же спохватился и перевел разговор на другое:
– Нужен мне хороший специалист, можно сказать, помощник. Вот о таком, как ты, человеке мечтаю. Давай вместе будем работать.
– Какая работа?
– По твоей специальности. Сейф открыть, документы взять, будут деньги и их можно прихватить, но лучше документы. За них большие деньги платят.
– Значит – шпионаж?
– Ну, какой шпионаж. Американцы называют это – бизнес. Кто больше заплатит – тому и документы достанутся.
Теперь я понял, какой ему помощник нужен. Знаю, чем такие дела заканчиваются, и поэтому сразу ему ответил:
– Напрасно вы меня от казни увели. Не могу я стать вашим помощником. Несподручно мне в такую компанию входить. Вам нужны люди тонкие, образованные, а я простой рабочий.
– Не прикидывайся Ванькой-дурачком, знаю я твою простоту. И могу тебя снова по дороге с конвоирами пустить, если не хочешь по-хорошему понять. Второй раз тебе счастье в руки даю, а ты его отпихиваешь. Может ведь и у меня терпение кончится. Ну, не сердись, давай еще выпьем. Коньяк хорош.
Он пил маленькими глотками, смакуя коричневую влагу. А мне это зелье показалось горше отравы. Да что поделаешь? Не в своей власти. А он продолжает развивать свои планы:
– Не хочешь сейчас со мной работать, ладно, я подожду. Могу тебя переправить в Швейцарию. Новые паспорта, денег много дам. Живи. Кончится война, снова за дело возьмемся. На наш век работы и дураков хватит.
– Не могу я в Швейцарию. И вообще никуда не хочу. Мне только в Ленинград нужно. Самого дорогого человека вызволить, помочь ему.
– Кто? Женщина? Ты будешь иметь десяток самых красивых девочек.
– Девочек, возможно. Такого человека – никогда.
Собеседник мой был человеком умным и понял, что никакими посулами меня не сможет взять. Оно и в самом деле так было. Он мог снова отправить меня в тюрьму, пытать и даже отправить на расстрел, ко убить во мне желание быть снова рядом с Ириной было не в его силах. Он подумал. Выпил еще рюмку, вытер салфеткой губы и потом сказал:
– Ну хорошо, я сделаю как ты хочешь. Мы дадим тебе шанс побывать в этом городе. Но идешь ты на смерть. Если уцелеешь и мы там встретимся – ты мой сотрудник до конца твоих или моих дней. По рукам?
Я пожал его мягкую и неприятно влажную руку. Договор был заключен. Полковник сказал, как он собирается его выполнить:
– Я отвезу тебя к линии фронта под этот город. Ты поживешь там. Через две недели мы оттуда уйдем. Выравниваем линию фронта перед решительным штурмом. Как только мы отступим – придут советские, ты окажешься на той стороне фронта. А уж там находи сам путь к твоей жене.
Меня это вполне устраивало. А он предложил и другой вариант:
– Подожди еще месяц здесь. Мы возьмем этот город и ты сможешь искать Ирину, но среди развалин.
– Неизвестно, когда вы еще возьмете город. Лучше я уж сам буду добираться.
– Ты сомневаешься, что мы будем в Ленинграде?
– И вы тоже, господин полковник.
– Почему ты так решил?
– Вы ведь предложили Швейцарию.
В прифронтовое село меня привезли на следующий день. Вернее, высадили неподалеку от околицы, предупредив наряды. Устроился у какой-то бабки в землянке под видом выходящего из окружения. И все произошло точно так, как предсказывал мой напарник. Через недельку после моего прибытия немцы в одночасье покинули село, успев порушить и поджечь несколько уцелевших изб. А через некоторое время по снежной целине примчались лыжники, потом уж пришли другие части. Начали наводить справки о жителях. И меня взяли в оборот. Майор меня допрашивал. Все сомневался, ленинградец ли я. Но я ему это легко доказал. А потом рассказал, что я вор, сидел в тюрьме, а сейчас хочу честным трудом искупить свою вину. О встрече с немцем умолчал. И об этом страшно жалею. Надо было мне тогда все выложить этому майору, и может, совсем по иному руслу потекла бы моя жизнь и не приключилось бы столько бед на моем пути. Молод был и боялся, что прямо на месте расстреляют меня за связь с противником. Был бы майор чуть понастойчивее, не удержался бы я. Но он без долгих проволочек отправил меня в Ленинград. Мол, там больше начальства – пусть разбираются. А там определили меня на большой завод работать. Слесари позарез нужны были.
Нашел я Ирину. От голода уж ходить не могла. Только глаза ее, большие и добрые, еще светились. Увидев меня, прошептала:
– Спаситель мой явился, – и потеряла сознание.
Одним словом, выходил ее, поднял на ноги. Свой паек на двоих делил. А потом и она на завод пошла работать.
Вот так, держась друг друга, мы пережили блокаду, войну. Поверили, что станем настоящими людьми. И казалось нам, что все беды позади, а на горизонте ни одного облачка.
А уж после войны дела совсем пошли на поправку. Я перешел на другой завод. Ирина снова устроилась переводчицей в туристской организации. Стали довольно прилично жить.
Года через два после окончания войны сообщила Ирина радостную весть: скоро у нас будет ребенок. У меня от счастья голова вскружилась, давно мечтал, да все боялся Ирине об этом сказать. Трудно в таком возрасте решаться на такой шаг. Но, наверно, не бывает так, чтобы человек мог быть только счастливым. Неспроста говорят о бочке меда и маленькой ложке дегтя. Досталась и мне такая небольшая порция.
Кончил как-то смену, за проходной меня окликает незнакомый человек. По наружности вроде наш, рабочий человек. Зовет в сторону на разговор, предлагает в буфет зайти. Однако я торопился домой, билеты у нас на тот вечер в филармонию были взяты. Прошу его сразу сказать, что ему надо. Но он мнется, глаза по сторонам бегают, присматривается, нет ли за нами наблюдения. Знаю эти повадки. И потому сразу догадался, что нечистый разговор должен состояться. Поверите или нет, но в этот момент хотелось мне сквозь землю провалиться, превратиться в былинку, лишь бы от этого человека отвязаться. Но куда денешься? Отошли мы в сторонку, и он мне привет передает с той стороны, от благодетеля моего. Мол, с моего разрешения он в скором времени приедет как турист и хочет со мной поговорить об интересующем нас двоих деле. Подчеркивает: все касается только нас двоих и только.
– Так что передать вашему другу? – спрашивает. – Мне не очень приятно стоять здесь у всех на виду.
– А вы кто?
– Турист. Сегодня улетаю. Не вздумайте меня выдавать. Жду ответа.
– Езжайте с богом, а вашему другу передайте, что я завязал и больше никакими делами не занимаюсь.
– Ну что же, это тоже ответ, – сказал незнакомец и пошел к трамвайной остановке.
Домой приехал я ни жив ни мертв. Чует мое сердце, что настало время держать ответ за мои прежние грехи.
Рассказал обо всем Ирине. Не хотел ее волновать, но что поделаешь, к кому пойдешь со своим горем, у кого спросишь доброго совета? В тот вечер уж не до концерта было. И у меня и у жены на душе кошки скребли.
– Может, пойти к чекистам и обо всем рассказать? – спросил я после долгих раздумий Ирину.
– Какая разница, где тебя убьют, – ответила она. Чекистов она боялась еще со времен гражданской, хотя по сути дела они ей никакого вреда не причинили.
– Я вот что надумала, – говорит она. – Попробуем еще раз от твоего благодетеля отвязаться. Давай квартиру сменяем да в Подмосковье переедем на жительство.
Совет мне показался дельным. Вокруг Москвы народу много живет, может так и затеряемся. А работу всегда можно найти. На том и порешили. С того же вечера и стали готовиться к переезду. Удалось нам найти обмен. В общем все обошлось удачно. Сперва я на работу устроился в подмосковном городке, а затем Ирину взяли в институт на переводы иностранной технической литературы. Правда, ей приходилось ездить на электричке в Москву. Уставала. Но не жаловалась. В общем, проделанной операцией мы остались довольны. Считали, что избавились от большой беды.
Подошло время Ирине рожать. Отвез я ее в один из столичных домов, где оказывают помощь роженицам. Через несколько дней сообщили мне, что родилась в нашей небольшой семье дочурка, и жена решила наречь ее Ольгой, в память своей матушки. Что вам сказать, радости нашей не было предела, жизнь приобрела совсем другие краски, смысл. Все мне хотелось хорошего побольше сделать для жены и дочки. Работал, не жалея сил, не считаясь со временем. Ради лишних нескольких целковых. Не гнушался и на стороне подработать, если позовут что подремонтировать. И сейчас, по прошествии многих лет, понимаю, что это были самые лучшие годы жизни.
А потом все пошло через пень-колоду. Но опять же надо все по порядку рассказывать. Не думайте, что это все вам ради забавы или от нечего делать злоключения своей жизни обрисовываю. Речь идет не о хорошей или плохой погоде, а о судьбе человека…
В ту пору Оленьке шел одиннадцатый месяц. Красотой – вылитая мать. Уж я и сам терялся, кого больше люблю – жену или дочь. Очень они мне дороги были и вместе и порознь. Так вот однажды, осенним промозглым вечером прихожу с работы, а у нас в комнате человек незнакомый меня дожидается. С Ириной о всяких пустяках переговаривается. Я подумал, что кто-то пришел меня на ремонт звать. Он тут же представился и глазом подмаргивает, мол, переговорить надо наедине. Улыбнулся он, полон рот золотых зубов показал. И я понял, кто этот человек. Надо бы ему сразу на порог показать да еще доброго пинка в одно место дать. Но у меня уж на это сил не было. Сказал ему:
– Говорите, что надо, здесь. У меня от жены секретов нет.
– Приятно слышать, что в мире и согласии живете, – отвечает золотозубый, и хоть разговор у него русский, а как-то слова выговаривает не по-нашему.
– Помните ли вы человека, который вам жизнь на войне спас? – спрашивает, а сам на Ирину поглядывает.
– Век его не забуду, – отвечаю. – Да и он обо мне не хочет забыть, а пора бы. Мы уже с ним расквитались.
– Мне кажется, что вы еще в долгу. Вот нужно вам встретиться и подвести итог.
– Лучше бы меня тогда расстреляли и делу конец, – говорю ему.
– Зачем такие крайности, молодой человек, – стал он меня успокаивать. – Кто бы был мужем такой прекрасной женщины, отцом прекрасной дочки! Напрасно у вас такое плохое настроение. Мы ведь вам можем устроить очень хорошую жизнь, обеспечить семью. А вы нам – небольшую услугу. Последнюю. Подчеркиваю – последнюю.
– Выкладывайте, какая вам нужна от меня услуга.
– Это уже деловой разговор. Вам обеспечат проход в одно посольство. Позже скажу, в какое. Нужно открыть один сейф. Только открыть. Ничего не брать, не выносить. Следом за вами пойдет другой человек и сфотографирует документ. Опасности для вас никакой. Посольство капиталистической страны. Идет?
Я посмотрел на Ирину, склонившуюся над колыбелью. Она подняла голову, и по ее взгляду мне стало ясно, что она не одобряет этого дела. Но этот же взгляд перехватил и золотозубый. Он уже знал, каким будет ответ.
– Это же политика, а мы ею никогда не занимались. Кроме того, и отмычки у меня нет. Давно не занимаюсь такими делами.
Золотозубый совсем расстроился. Он как-то обмяк, потерял интерес к продолжению беседы. На самом пороге сказал:
– Мадам, надеюсь, вы достаточно благоразумны, чтобы не выдать меня. И прошу вас запомнить: такие поступки, как ваш, не прощаются.
Ответил я ему грубо и надо полагать, он испугался:
– Вали отсюда. Еще раз придешь – на лезвие наколю.
Больше я его не видел. Не знаю, что на них подействовало. Моя угроза подрезать посланца или разговор, который показал им мою решительность. Надеялись, что отстанут они от нас. Но зря надеялись. Прошло некоторое время, я нашел хорошее место на большом заводе в Москве. Работа нравилась, и все тревоги стали забываться, отходить на второй план. После смены на пути к электричке догоняет меня паренек такой тщедушный и приглашает «на троих». Водку-то я никогда не любил и редко ею баловался. Предложение отверг. А он мне довольно нагло говорит:
– Чего это ты от друзей отказываешься? Ведь мы с тобой еще до войны на одних нарах спали.
– Что-то я такого не припомню, – отвечаю.
– В соседнем корпусе я был. О твоих делах много наслышан.
– Уж давно я завязал, – отвечаю.
– Жаль, жаль. А я как тебя увидел – обрадовался: вместе дело сработаем.
– И не подумаю, – говорю ему и прощаюсь. А он не отстает. Прилип.
– Может, инструмент продашь?
– Нет его у меня.
– Свистишь. А ведь я могу стукнуть куда следует о твоих прошлых делах. Срок свой ты не отсидел. Давай лучше сундук откроем. Выручка пополам. И больше мы не знаем друг друга. Иначе не развязаться нам.
– Да пойми ты, не занимаюсь и отмычки той нет. Человек ты или…
– Понимаю. Но и мне жить-пить надо. Такой случай не упущу. Ты ключик изготовь. Я через недельку опять тебя повстречаю или домой к тебе забегу.
На том и закончился наш разговор. Домой ехал с таким настроением, что в пору в петлю лезть. Попадись мне этот нэпман проклятый, который меня надоумил отмычку сделать, я бы его в клочья разорвал. Всю жизнь мне эта отмычка покорежила. Тому документы добудь, другому чужие деньги покоя не дают, а ты из-за этого рисковать должен.
Дома Ирина сразу догадалась, что у меня опять неприятности. Спросила:
– Золотозубый?
– Нет.
– А все остальное – ерунда, – рассмеялась она и стала накрывать на стол. – Не горюй, переживем.
– Ириша, мне ничего не страшно. О тебе и ребенке думаю. Как вы без меня жить будете?
Рассказал я ей о встрече с этим плюгавеньким, о его условиях. Решил их принять, чтобы отвязаться. Другого выхода нет… Есть один, но он, пожалуй, опасный. Можно его выдать милиции.
– Нельзя, Федя… Если пойдешь в милицию – с нами всеми рассчитаются… Феденька, на это дело мы вместе пойдем. Что с тобой будет, то и со мной. Если все пройдет ладно, мотнем отсюда на юг. Новые документы добудем, спрячемся.
Вскоре мне удалось незаметно сделать новую отмычку. Через несколько дней явился ко мне этот наводчик и мы вместе с Ириной отправились на дело. В городок, о котором он прежде говорил, прибыли около полуночи. Время было летнее, и мы с Ириной пристроились в небольшом привокзальном скверике, а плюгавый пошел смотреть место. Долго его не слышно и не видно было. Наверно, у нас в ту ночь была одна мысль: хоть он бы голову себе там сломал или под машину попал. К сожалению, с ним ничего не случилось. Было самое конокрадово время, когда он появился и спокойно сказал:
– Полный порядок. Сторож дрыхнет. Ход к бумагам открыт. Пошли.
Мы поплелись по переулкам, петляли из одного в другой, пока совсем не потеряли ориентиры. Мелькнула у меня мысль: если придется бежать, то и знать не будешь, в какую сторону. Наконец, мы уткнулись в высокий тесовый забор. Проводник пошел вдоль него, считая доски. Вот он остановился и потянул на себя одну. Она, скрипнув, отошла со своего места, образовав проход в заборе. Мы пролезли во двор. В тусклом свете далекого фонаря видны были штабеля ящиков и между ними узенькие коридоры-проходы. Проводник увлек нас в один из них. Ирина шепотом спросила:
– Это овощная база. Откуда здесь деньгам быть?
– Сам видел, как в банке их получали. У них сезон заготовок начинается.
Вскоре мы увидели небольшое здание.
– Контора там, – прошептал проводник. – Третье окно слева – касса. Зарешечено. Надо входную дверь отпереть и по коридорчику пройти.
– А сторож где? – поинтересовалась Ирина. – Собак здесь нет?
– Старик спит в будке возле автовесов, собаку я вчера отравил. Будет тихо. Идите смело. А я на стреме постою. Если сторож зашебуршится – я его успокою, – в руке у него сверкнул финский нож. Проводник, крадучись, ушел по направлению к будке. А мы стояли и смотрели на темные окна конторы. Я и говорю Ирине:
– Давай откроем кассу, но ничего не возьмем. Скажем – пусто.
Но она сходу отвергла это предложение:
– Догадается или заставит на другое дело пойти. А здесь мы почти у цели.
Пошли мы на цыпочках к парадному ходу. В те времена еще не было таких хитроумных приборов сигнализации, какие сейчас везде понаставили. Вся надежда была только на сторожа. А мы знали, что он спит. Смело открыли первую, а затем и вторую дверь. Вот и окошечко с надписью «Касса». Снова поворот отмычки, и мы в комнате, где стоит сейф. От уличного фонаря на него падает свет. Хорошо вижу этот железный шкаф. Можно приступать к делу. Пускаю в ход отмычку, и дверка без сопротивления, будто ждала моего прикосновения, отворилась. На полках – аж дух захватило – множество пачек со сторублевыми купюрами. Ирина осторожно уложила их в два мешочка, которые мы прихватили с собой.
– Хорош куш, – прошептала она. – Хватит нам от всех бед откупиться.
Я присыпал полки своим порошком, затем закрыл сейф. Ирина пошла вперед, а я наши следы снова этой отравой побелил, чтобы завтра собака след не могла взять. Открыла входную дверь Ирина, и слышу застонала она, глянул: перед дверью милиционеры с пистолетами стоят, зыркнул назад: по коридору на нас еще пара идет. Один из них командует:
