Текст книги "Наука о переводе. История и теория с древнейших времен до наших дней"
Автор книги: Георгий Хухуни
Жанр:
Языкознание
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Говоря о взглядах на перевод крупнейшего немецкого лингвиста и философа языка Вильгельма фон Гумбольдта (1767–1835), часто акцентируют внимание на том обстоятельстве, что в его высказываниях можно встретить принципиальное отрицание самой возможности полноценного перевода. Так, в пользующемся заслуженной известностью и многократно переиздававшемся учебнике А.В. Федорова при анализе «теории непереводимости» сказано: «Наиболее резко и категорично такую точку зрения высказал… Вильгельм Гумбольдт. В письме к Августу Шлегелю (23 июля 1796 г.) он утверждал: “Всякий перевод представляется мне безусловной попыткой разрешить невыполнимую задачу. Ибо каждый переводчик неизбежно должен разбиться об один из двух подводных камней, слишком точно придерживаясь либо своего подлинника за счет вкуса и языка собственного народа, либо своеобразия собственного народа за счет своего подлинника. Нечто среднее между тем и другим не только трудно достижимо, но и просто невозможно”.
Адресат же этого письма, А. Шлегель, не менее пессимистически высказался о возможности перевода, уподобив его поединку, в котором неизбежно погибает один из участников – либо автор подлинника, либо переводчик.
Это утверждение принципиальной невозможности перевода стояло в непосредственной связи с идеалистическим взглядом Гумбольдта и его единомышленников на языки мира, каждый из которых, по их мнению, определяет и выражает своеобразие “духа” (т. е. также и мышления), свойственного данному народу, а поэтому несводим ни к одному другому языку, как и своеобразие “духа” одного народа несводимо к своеобразию “духа” другого народа»[91]91
Федоров A.B. Основы общей теории перевода. М., 1983. С. 30–31.
[Закрыть].
О том, как относился к переводу А. Шлегель, речь уже шла выше. Что же касается В. фон Гумбольдта, то абсолютизировать приведенное выше высказывание представляется нецелесообразным, поскольку в других трудах он неоднократно отмечал, что реальный опыт перевода с разных языков наглядно демонстрирует возможность – пусть с разной степенью удачи – выразить каждую идею в любом языке. Кроме того, нельзя забывать, что сам Гумбольдт очень много занимался переводческой деятельностью в течение практически всей жизни и часто говорил о своей страсти, как о своеобразном «переводческом бешенстве», которое овладевает им с непреодолимой силой.
Вместе с тем взгляды немецкого лингвиста на перевод претерпели существенную эволюцию. Если в ранних опытах наблюдалось скорее поэтическое переложение оригинала, чем его адекватное воспроизведение, то в дальнейшем стало превалировать стремление к возможно более точной передаче подлинника. В наиболее полной форме взгляды Гумбольдта нашли воплощение в предисловии к выполненному им переводу трагедии Эсхила «Агамемнон» (1816).
Прежде всего автор подчеркивает, что первым и основным требованием при передаче иноязычного произведения является простая верность», которая вытекает из искренней и непритязательной любви к оригиналу. Отсюда следует, что в переводе должна сохраняться определенная окраска чужого, но при этом нужно четко осознавать границы последней. Пока в переводе ощущается чужое, а не чуждое, цель перевода соблюдена; но если «чуждое», т. е. противоречащее нормам переводящего языка, начинает превалировать и даже затмевать чужое, то переводчик тем самым показывает свою неспособность справиться с оригиналом.
Подобная установка предполагала решительное неприятие пресловутого тезиса, согласно которому переводчик должен писать так, как писал бы автор исходного текста, если бы творил на его языке. Выдвигая подобную мысль (элементарно необдуманную, ибо, если речь не идет о чисто деловых или сугубо научных трудах, ни один писатель не будет писать в идентичной манере на разных языках, трактуя одну и ту же тему), сторонники подобной точки зрения, по мнению Гумбольдта, по существу уничтожают и сам перевод, и ту пользу, которую может принести последний переводящему языку и говорящему на нем народу. Наглядный пример – французские версии классических авторов, где стремление «сгладить» все непривычное привело к неспособности передать даже малую частицу античного духа. Особенно нетерпимым считал немецкий языковед тенденцию к «приукрашиванию» текста, ибо вызванный бессилием передать собственную красоту оригинала соблазн замены ее «красотами» переводчика приводит к возникновению совершенно иного колорита и абсолютно чуждого подлиннику настроя.
Сказанным объясняется и отношение Гумбольдта к проблеме, которой, как упоминалось выше, уделяли достаточно большое внимание уже такие теоретики перевода, как П.Д. Юэ и А. Тайтлер. Речь идет о передаче так называемых «темных мест» оригинала, допускающих неоднозначную интерпретацию со стороны читателя. Касаясь указанного вопроса, Гумбольдт специально подчеркивает, что нельзя путать перевод с комментарием. Разумеется, в нем не должно быть такой неясности, которая вызвана неумелым выбором слов и отсутствием должной связи между ними; но там, где в подлиннике вместо прямого указания наличествует намек; там, где автор позволил себе метафору с трудно уловимым значением; там, где не все мысли лежат на поверхности, – во всех подобных случаях переводчик, внося искажающую характер текста «ясность», нарушит свои обязанности. С другой стороны, именно легкости и ясности, по мнению Гумбольдта, всегда добиться труднее всего. Здесь усердие и многократные переработки зачастую оказываются бессильны и в большинстве случаев на передний план выступает внезапно озарившее переводчика вдохновение.
4. И.В. Гёте и проблемы переводаВ ту же эпоху, когда формировалось романтическое направление и выступал со своей концепцией В. фон Гумбольдт, по вопросам перевода высказывался и классик немецкой литературы Иоганн Вольфганг Гёте (1749–1832). Его отношения с романтиками складывались достаточно сложно, что сказывалось порой и в интересующей нас области. Так, например, Гёте, как и Гумбольдт, высоко ценил немецкую версию гомеровского эпоса, созданную Фоссом, тогда как романтики, устами Ф. Шлегеля, объявляли последнего переводчиком, лишенным исторического и критического чутья (что отчасти могло объясняться враждебным отношением к романтизму самого Фосса). Вместе с тем суждения самого Гёте, относящиеся к разным периодам его жизни, не вполне совпадают, что позволяет говорить об определенной эволюции переводческих воззрений «веймарского олимпийца».
Прежде всего упоминают обычно относящуюся к 1813 г. Речь памяти Виланда, в значительной степени воспроизводящую идеи, высказанные Гёте еще в 1801 г. в письме к английскому переводчику «Германа и Доротеи». Здесь говорится о двух возможных принципах перевода: один требует перенести иностранного автора к читателям, чтобы последние могли увидеть в нем соотечественника; другой, напротив, предполагает переселение в чужую страну и приспособление к условиям жизни автора, складу его языка и остальным особенностям. Признавая, что у обоих методов есть свои достоинства и удачи, Гёте тем не менее ставит в заслугу Виланду, что тот, хотя и стремился сочетать оба пути, но в сомнительных случаях, «как человек чувства и вкуса», все-таки отдавал предпочтение первому способу.
Нетрудно заметить, что такой подход резко отличается и от концепции Шлейермахера, и от воззрений позднего Гумбольдта. В известной степени можно говорить здесь об определенной близости к классицистической традиции. Однако несколько позднее «веймарский олимпиец» предложил и другую, гораздо более интересную классификацию, в которой сделана попытка увязать преобладание того или иного подхода к передаче иноязычного произведения с широким историко-литературным контекстом (иногда в этой связи говорят о движении от доминирования содержания к доминированию формы).
Вероятно, нельзя считать случайным, что свои соображения по данному вопросу Гёте высказал в связи с работой над «Западно-восточным диваном», публикация которого начинается с 1817 г. В этот период в силу целого ряда причин в Европе резко возрастает интерес к народам и культурам стран Востока. Интенсивно изучается древнеиндийская литература, появляются переводы иранской поэзии, входят в моду подражания Корану… Вместе с тем многие версии классических памятников Востока, как указывал Гёте, в большей или меньшей степени отличаются от подлинника, вследствие чего читатель получает о последнем лишь самое общее представление, отнюдь не передающее неповторимое своеобразие оригинала. И отмечая, что благодаря различного рода переводам немцы все дальше и дальше проникают на Восток, Гёте подчеркивает необходимость при воссоздании памятников восточной литературы приближаться, по мере возможности, к форме оригинала и ни в коем случае не переделывать автора.
Переходя далее непосредственно к проблемам классификации, Гёте прежде всего выделяет три основных способа передачи иноязычного текста. На первом этапе знакомство с чужими странами осуществляется в рамках первичных представлений и понятий. Подобного рода «скромный прозаический перевод» в значительной степени нивелирует специфику оригинала и, естественно, не может передать присущих ему формально-стилистических особенностей. Однако на первых порах, как считает Гёте, подобные версии являются необходимыми и оказывают принимающей культуре огромную услугу, поскольку незаметно входят в привычную «домашнюю» обстановку как нечто новое и прекрасное, поднимая дух читателей и даруя им настоящую радость. Именно таким, по мнению «веймарского олимпийца», являлся перевод Библии, выполненный в свое время Мартином Лютером.
Затем наступает период, когда стремление перенестись в непривычные условия оборачивается тем, что мысли и чувства оригинала выражаются посредством собственных мыслей и чувств. Называя переводы такого рода пародическими (в первоначальном значении слова), Гёте считает их наиболее типичным воплощением французской традиции. Подобно тому, как французский язык ассимилирует иностранные слова и заставляет их звучать по-своему, чужие чувства, мысли и даже предметы во французских переводах заменяются своего рода суррогатом, выросшим на французской почве. Сюда же относит Гёте и столь высоко ценившиеся им ранее переводы Виланда, который приближался к древнему и чужому настолько, насколько это было удобно ему и приемлемо для его современников и соотечественников.
И, наконец, третья эпоха, названная Гёте «высшей и завершающей», характеризуется стремлением создать перевод, идентичный оригиналу, который если и не заменяет последний полностью, то, по крайней мере, может быть использован вместо него.
Как отмечает автор, подобный подход на первых порах может вызвать резко негативную реакцию читательской массы, ограниченной национальным мироощущением и недовольной тем, что переводчик, следующий за оригиналом, представляется ей своего рода «изменяющим» собственному народу. Так продолжается до тех пор, пока читатели мало-помалу не дорастут до его понимания. Нечто подобное произошло с версией гомеровского эпоса, принадлежавшей Фоссу; впоследствии также вошли в немецкий обиход и другие иностранные авторы – Ариосто, Тассо, Шекспир, Кальдерон… Все они благодаря переводам, принадлежащим к третьему типу, стали вдвое и втрое доступнее, чем были прежде.
Вместе с тем Гёте указывает, что приближение к данному методу отнюдь не означает полного отказа от предыдущих, и поэтому перевод относительно малоизвестной немецкому читателю восточной поэзии (например, произведений Фирдоуси или Низами), выполненный прозой, был бы для современников «веймарского олимпийца» вполне уместен. Он дал бы возможность ознакомиться с текстом в целом и воспринять его главную мысль. Благодаря этому иностранная аудитория постепенно приблизилась бы к полному пониманию взглядов и образа мыслей автора, связавшись в конце концов с ним «братскими узами».
Так, по мысли Гёте, произошло с замечательным памятником древнеиндийской литературы – «Сакунталой», прозаическая версия которой имела в Германии огромный успех. Но останавливаться на ней отнюдь не следует. Напротив, тот, кто взял бы на себя труд создать «перевод третьего рода», воспроизведя ритмомелодическую строну оригинала, его стилистические особенности и даже отраженные в тексте диалектные различия, оказал бы родной культуре неоценимую услугу.
«Перевод, который стремится быть идентичным оригиналу, – завершает свои рассуждения создатель «Фауста», – обладает точностью подстрочника и безгранично приближает нас к подлиннику. Нас подводят, даже подталкивают к нему, и, наконец, весь круг сближения чужого со своим отечественным, знакомого с незнакомым – замыкается»[92]92
Sttfrig H.J. Op. cit. S. 37.
[Закрыть]. Характерно, что при всем своем настороженно-сдержанном, а зачастую и отрицательном отношении к романтизму, о чем упоминалось выше, классик немецкой литературы порой высказывался о роли и значении перевода вполне в «романтическом» духе. Так, он считал отличительной чертой немецкого национального характера уважение к чужому и умение ценить его своеобразие, которые – вкупе с особой податливостью родного языка, делающего последний особенно подходящим орудием в руках переводчика, – приводят к тому, что немецкие переводы отличаются безусловной верностью подлиннику. И подобно романтикам, Гёте специально останавливается на «переводческой миссии» своих соотечественников, подчеркивая одновременно высокое предназначение последней: «…Нам, немцам, предназначена почетная роль… Тот, кто понимает и изучает немецкий язык, оказывается на рынке, где все нации предлагают свои товары, и тот, кто выполняет роль переводчика, сам себя обогащает.
Это относится к любому переводчику – он действует посредником во всеобщем духовном товарообмене, и взаимообогащение народов становится его кровным делом. Ибо что бы ни говорили о недостатках перевода, он есть и будет одним из важнейших и достойных средств развития всеобщих международных связей.
Коран гласит: “Бог дал каждому народу пророка, вещающего на его собственном языке”. Так и каждый переводчик пророк в своем народе»[93]93
Копелев Л. Гёте: художественные переводы и «мировая литература» // Мастерство перевода. Сб. 9. М., 1973. С. 434.
[Закрыть].
Реминисценция из Корана вновь заставляет вспомнить об упомянутом выше «Западно-восточном диване», работа над которым, как мы видели, сыграла столь важную роль в развитии переводческой концепции «веймарского олимпийца». Однако назвать представленные в нем версии переводами в собственном смысле слова, разумеется, можно лишь условно: стихотворения Хафиза, Руми, Саади и других великих поэтов (в основном воссоздававшиеся по существовавшим к тому времени английским переводам) скорее отражали присущее самому Гёте восприятие Востока и в этом смысле обычно рассматриваются как неотъемлемая часть его собственного оригинального творчества. Не лишено интереса, что известное полушутливое высказывание автора этой своеобразной книги о переводчиках носит отпечаток «восточного» колорита: «Я бы уподобил переводчиков искусным сводникам, умеющим представить женщину под вуалью красавицей, достойной любви и поклонения; они возбуждают у нас непреодолимое влечение к оригиналу»[94]94
Там же. С. 442.
[Закрыть].
Добавим к сказанному, что в сфере внимания Гёте находилась и малоизвестная тогда на Западе русская литература. Как отмечал встречавшийся с ним переводчик «Страданий юного Вертера» на русский язык Н.М. Рожалин, великий немецкий поэт проявлял живой интерес ко всему, что касалось России, читал переводы русской поэзии на французском, немецком, английском и итальянском языках, расспрашивал о переводах с русского и на русский. В одном из писем, адресованных в Россию, создатель «Фауста» заметил: «Хотя мы, западные, многими посредствами… уже знакомы с достоинствами ваших стихотворцев; хотя, судя по ним и многим другим благородным признакам, можем предположить высокое эстетическое образование в обширной области вашего языка; но несмотря на то, для меня все еще было неожиданным встретить в отношении ко мне, на отдаленном Востоке, чувства столь же нежные, сколько глубокие, коих милее и привлекательнее вряд ли мы можем найти на нашем Западе, уже многие столетия идущем к образованию»[95]95
Жирмунский В.М. Гёте и русская литература. М., 1976. С. 133.
[Закрыть]. Был знаком Гёте с творчеством Жуковского, расспрашивал о Пушкине и даже, по преданию, послал ему в подарок свое перо.
Как видно из предыдущего изложения, первая половина XIX столетия в Германии характеризовалась в целом стремлением к максимальному сохранению национального стиля оригинала. Указанная тенденция нашла свое выражение и в наиболее известном теоретическом труде, созданном в середине века, – книге Тихо Момзена (1819–1900) «Искусство перевода иностранной поэзии на немецкий язык» (1858). Во многом перекликаясь с приведенными выше мыслями И.В. Гёте, автор говорит о трех основных типах передачи иноязычного текста: 1) перевод, лишенный стилистических характеристик подлинника, при котором смысл произведения сохранен, но его форма утрачена; 2) самостоятельное творчество в иностранном стиле, создатель которого воспроизводит форму исходного текста (хотя и не полностью), видоизменяя содержание с целью приспособить его к собственному читателю; 3) строгий перевод, стилистически созвучный подлиннику. Здесь как содержание, так и форма исходного текста передаются по возможности точно и вместе с тем понятно для читательской аудитории. Считая (как и Гёте) именно данный метод высшим достижением в области перевода, Момзен называет в качестве образцов его применения переводы Фосса, Гердера, Шлегеля и особенно ценимую им версию трагедии Эсхила «Агамемнон», создателем которой был Вильгельм фон Гумбольдт.
Однако к концу столетия в Германии начинает проявляться и другая тенденция. Ее представители считали, что переводной текст должен производить такое же впечатление, какое оказывал в свое время на читателей оригинал. Поэтому ни о какой «чужеземной» окраске речи идти не должно. Напротив, идентичность восприятия предполагает аналогичную степень привычности текста для его «потребителя». Для достижения указанной цели за переводчиком признается право видоизменять отдельные черты оригинала, приспосабливая его к новой аудитории, устраняя все «диссонирующее» с восприятием последней и заменяя странное и непонятное более привычными и обычными явлениями.
Наиболее последовательно указанная тенденция проявилась в деятельности филолога-классика Ульриха фон Виламовица-Мёлендорфа (1848–1931), опубликовавшего в 1891 г. статью под заглавием «Что такое перевод?». Говоря о нем, историки перевода часто вспоминают несколько необычную попытку, предпринятую им для обоснования своих воззрений: утверждая, что цель художественного и, в частности, поэтического перевода достигается прежде всего выбором средств, производящих впечатление, идентичное оригиналу, Виламовиц-Мёлендорф перевел классиков немецкой литературы (Гёте, Шиллера, Гейне) на древнегреческий и латинский языки с целью установить конкретные соответствия между античными и немецкими размерами[96]96
Подобные примеры известны и в других странах (например, в России можно назвать принадлежавшие Ф.Е. Коршу древнегреческие и латинские версии классиков отечественной поэзии). Однако, как отмечалось в специальной литературе, результаты подобных экспериментов приходится принимать на веру, поскольку нет никакой объективной возможности проверить, какое впечатление произвели бы такие переводы на древнего грека или римлянина. Весьма скептически относился к такой возможности выдающийся русский лингвист А.А. Потебня, считавший, что за крайне редкими исключениями, любой перевод современного стихотворения на древний язык выглядел бы как искажение или пародия.
[Закрыть].
Решительно выступая против имитации «чужого», Виламовиц-Мёлендорф главной мишенью своей критики сделал именно наследие В. фон Гумбольдта и в первую очередь считавшийся образцовым перевод «Агамемнона». Оговаривая свое глубокое уважение к личности выдающегося лингвиста и отдавая должное его намерениям, Виламовиц-Мёлендорф тем не менее квалифицировал версию последнего как полную неудачу, указывая, что текст Гумбольдта, во-первых, написан не по-немецки и не стихами, во-вторых, непонятен без греческого оригинала и, наконец, в-третьих, свидетельствует о неверном понимании подлинника[97]97
Подобные мысли в конце XIX столетия высказывали и многие гораздо более благожелательные к Гумбольдту авторы. Так, его биограф Р. Гайм отмечал, что при всей своей точности этот перевод выглядит неестественным и производит на обычного читателя впечатление греческого текста, переписанного немецкими буквами.
[Закрыть].
Свои собственные идеи Виламовиц-Мёлендорф формулирует следующим образом. Переводчик должен пренебречь «буквами» и следовать «духу», т. е. главным предметом его внимания должен стать не перевод отдельных слов и выражений, а усвоение и передача мыслей и чувств оригинала. Всякий перевод представляется ему своеобразным травестированием, при котором обновляется наряд, но сохраняются идеи, а точнее – сохранением души и обновлением тела, т. е. чем-то вроде переселения душ. Что же касается языковой стороны, то переводить на немецкий, по мнению Виламовица-Мёлендорфа, значит писать языком и стилем великих писателей Германии.
Сопоставляя воззрения У. Виламовица-Мёлендорфа со взглядами его антагониста Т. Момзена, можно заметить, что, при всей полярной противоположности между ними, оба автора в принципе признают возможность адекватной межъязыковой передачи иноязычного текста, хотя и понимают саму адекватность совершенно по-разному. В других немецких работах, посвященных проблемам перевода, вышедших в свет в конце XIX столетия, заметен компромиссный характер: с одной стороны, в них содержится достаточно обширный фактический материал, классифицируются различные виды перевода и даются практические рекомендации по тем или иным проблемам, а с другой – высказываются сомнения в возможности полноценной передачи подлинника в целом. Типичными в этом отношении выглядели рассуждения коллеги Виламовица-Мёлендорфа – филолога-классика Ф. Бласса. Рассматривая возникающую при переводе дилемму, названный автор отмечает, что стремление к сохранению национального стиля подлинника неизбежно влечет за собой искажение последнего, поскольку читатели перевода будут ощущать при чтении чужой элемент, который отсутствует для читателей оригинала. Отсюда следует, что это чужое надлежит заменить каким-то аналогом, который произведет, например, на современного немецкого читателя такое же впечатление, какое оригинал производил на древнего читателя или слушателя. Но поскольку точно определить подобное впечатление невозможно, постольку, несмотря на все старания, часть первоначального впечатления будет неизбежно утрачена и столь же неизбежно в перевод будет внесено нечто, не совпадающее с первоначальным впечатлением от оригинала. С другой стороны, полное устранение национального своеобразия приведет к утрате индивидуального характера подлинника, т. е. опять-таки к искажению исходного текста. Констатируя, таким образом, что оба требования – соблюдать национальную специфику подлинника или отказаться от нее – одинаково приводят к признанию перевода неразрешимой задачей, Ф. Бласс может лишь порекомендовать переводчику избегать односторонней абсолютизации того или другого подхода, а в каждом конкретном случае в большей степени придерживаться какого-либо из них, исходя из обстоятельств, целей и задач перевода, а также сообразуясь со своим собственным вкусом.
Наконец, в рассматриваемый период не было недостатка и в скептических голосах, отвергавших саму возможность воссоздания исходного текста, прежде всего художественного, на другом языке – от афоризмов типа «Кто переводит, тот путает» (Wer übersetzt, der untersetzt), «Перевод – это смерть понимания» и т. п., до солидных монографий, среди которых выделяют обычно труд Ю. Келлера «Границы искусства перевода», вышедший в свет в 1892 г. В названной работе сделана попытка доказать, что межъязыковой передаче поддается только логическая сторона суждений (т. е. их содержание), тогда как форма выражения (эстетическая сторона) принципиально невоспроизводима. Отсюда делается вывод, что о переводе в собственном смысле слова может идти речь лишь применительно к научным сочинениям, где логико-содержательный аспект занимает главное место; такие переводы возможны и необходимы при условии выработки строго определенной международной научной терминологии, позволяющей установить между исходным и переводящим текстами однозначное соответствие, исключающее какую-либо двусмысленность. Что же касается так называемых художественных переводов, то они, по сути дела, представляют собой не более чем подделку под невоспроизводимый оригинал. Подобное явление объясняется на основе концепции В. фон Гумбольдта о специфике «духа народа» и неразрывно связанного с ним «духа языка» (хотя, как мы видели выше, в области перевода воззрения великого немецкого лингвиста и претерпели существенную корректировку). Иными словами, Ю. Келлер утверждал, что разные языки отнюдь не представляют собой просто системы разных обозначений единого содержания. Напротив, несмотря на то что перед всеми людьми открывается один и тот же внешний мир, его членение у носителей разных языков не совпадает. Поскольку между внешней и внутренней стороной (внешней и внутренней формой, по Гумбольдту) существует тесная связь, постольку обозначения одних и тех же предметов разнятся не только по звуковому облику, но и по значению, т. е., говоря как будто бы об одном и том же, в разных языках имеется в виду не одно и то же.
Не обошли стороной проблемы перевода и представители философской мысли Германии, стремившиеся увязать его принципы и методы с состоянием духовной культуры общества в целом. Подобная тенденция, в частности, была характерна для Фридриха Ницше (1844–1900), утверждавшего, что о степени исторического чувства, присущего какой-либо эпохе, можно судить по тому, как в данную эпоху переводятся и интерпретируются произведения, созданные в прошлом.
