Текст книги "Пролог (часть 1)"
Автор книги: Генрих Боровик
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)
До войны Мария, племянница Джозефа, жила с родителями в Польше. Родителей гитлеровцы убили. А она оказалась в этом самом показательном лагере. Подруга нарисовала портрет Марии незадолго до ее смерти. И сохранила портрет. А после войны прислала Джозефу, в Нью-Йорк. Мария, оказывается, знала адрес дяди.
Марию сожгли в печи. Дело в том, что в показательном лагере, кроме театра, школы и кружка для вышивания, была еще и печь. В ней время от времени сжигали детей.
Мистер Уэйкфилд пришёл с полной чашкой и снова сел в свое удобное кресло. И вздохнул. И грустно улыбнулся.
– Конечно, всё это очень тяжело, – сказал он. – Но, знаете, война есть война. А военное оружие есть военное оружие, и ничего с этим не поделаешь. Напалм, как и всякое оружие, предназначен для уничтожения военных объектов…
«Напалм применяется против избранных целей, таких, как пещеры и укрепленные районы снабжения. Жертвы атак против этих целей в подавляющем большинстве люди, участвующие в коммунистических военных операциях».
(Из письма министерства ВВС США сенатору Роберту Кеннеди)
«Мы выровнялись над целью… и я мельком увидел три соломенных хижины, пылавших возле воды. Потом я закрыл глаза и уже не мог открыть их, пока мы не поднялись на несколько тысяч футов… Деревья и хижины под нами были окутаны, густым черным дымом. Во время второго захода мне удалось не закрывать глаз. Когда мы выбрались из дыма, я увидел разрыв второй напалмовой бомбы. Огромный шар сверкающего пламени вспух, как гигантский апельсин, на месте взрыва и покатился на расстояние в несколько сот футов.
…Я спросил пилота – видел ли он цель. „В точности я не могу вам сказать, – ответил он. – Что вы можете увидеть на такой скорости?.. В большинстве случаев мы считаем так: все, что движется, – это партизаны“».
(Из репортажа в «Сан-Франциско кроникл»)
«Два реактивных самолета Ф-105 показались над горизонтом в боевом порядке, затем рассеялись, и один из них прошел над дымом, выбросив цепочку рыбообразных серебристых канистр. Четыре секунды тишины. И светло-оранжевое пламя покрыло площадь в 50 ярдов шириной и три четверти мили длиной. Напалм.
Аааа! – закричал генерал ( бригадный генерал Джеймс Холлингс. – Г. Б.). – Прекрасно! Прекрасно! Очень изящно! Ну-ка, спустимся, посмотрим, что там после нас осталось!
Откуда вы знаете, что партизанские снайперы были именно на этом участке леса? – спросил я.
Мы не знаем, – ответил генерал. – Просто мы видели дым. И поэтому решили сжечь весь лес… Нет ничего лучше для меня, чем убивать вьетконговцев. Нет, сэр…»
(Из репортажа Николаса Тоумэлина, «Лондон санди таймс»)
«Эта стратегическая бомбардировка в дружеской, союзной стране уничтожает ежедневно огромное число мирных граждан Южного Вьетнама».
(«Нью-Йорк таймс»)
«В результате наших действий на каждого убитого партизана приходится 10 мирных жителей».
(«Ньюсуик»)
– Да, война есть война, и военное оружие есть военное оружие, – ещё раз повторил мистер Уэйкфилд и важно кивнул головой, подтверждая справедливость своих слов.
– Но военное оружие, которое называется напалм, поражает в Южном Вьетнаме прежде всего детей. Вам, наверное, известно, что три четверти жителей деревень, сжигаемых напалмовыми бомбами, – дети до шестнадцати лет. Потому что взрослые сражаются. И вы, как я думаю, знаете, что напалм губителен прежде всего для детей – потому что одинаковое количество напалма поражает детское тело значительно сильнее, чем тело взрослого человека…
Первый раз, пожалуй, мистер Уэйкфилд задерживается с ответом. И после некоторой паузы говорит:
– По этому вопросу у меня нет мнения… Нет мнения… Серьёзно. Я не специалист по этому вопросу…
Я спрашиваю: видел ли он снимки вьетнамских детей, изуродованных напалмом, которые опубликованы в последнем номере журнала «Рампартс»?
– Да, мне приносили эти страницы. Но только не сам журнал, а фотокопию. Чёрно-белую фотокопию. А ведь в самом журнале снимки были цветные, правда? Так вот цветные я не видел. Я видел только чёрно-белые…
Он вздыхает – грустно и одновременно, как мне кажется, с чувством некоторого превосходства человека, который хорошо понимает, что такое жизнь.
– Я знаю, знаю, что многие протестуют против напалма. Знаю. Даже пикетируют нас. Нашу компанию пикетировали, кажется, пять, – он смотрит в книгу, которая лежит перед ним на столе, – да, пять раз. Ну что ж, они имеют право. У нас демократическая страна. Президент нашей компании, господин Дон, даже принимал пикетчиков и беседовал с ними час, нет, полтора часа… – он снова вздыхает грустно, – только я не думаю, что это приведёт к чему-нибудь, так сказать… Я вам скажу честно, я лично долго думал над этим вопросом. И я пришёл к выводу, мы делаем как надо. Мы поступаем как патриоты…
Он очень уютно сидит в своём кресле. И очень аппетитно прихлёбывает кофе из большой домашней чашки. И из его окна действительно прекрасный вид на Нью-Йорк.
Тяжёлая вяжущая усталость наваливается на меня. Какого черта я пришел к нему? Нет, я знал, что, конечно же, не встречу человека, который будет раскаиваться в своих деяниях. Знал, что не увижу крови, которая капает с пальцев. Все это я знал. И все-таки я ждал чего-то другого. Ну, может быть, не такой вызывающей, отвратительной прилнчности. Может быть, какого-то беспокойства, какой-то тревоги – пусть только в глазах, хотя бы только в глазах… Нет.
Была страшная война. В доме моего друга Джозефа висит портрет девочки Марии, сожжённой в печи показательного концлагеря.
А на 37-м этаже, в центре Нью-Йорка, – кабинет и этот человек, и видимо, многие такие, как он.
За каким чёртом я сижу здесь? Единственный протест, который я, иностранный журналист могу себе позволить, – это вторично отказаться от чашки кофе.
Мы вежливо, мучительно вежливо прощаемся. Мистер Уэйкфилд подаёт мне пальто. Я прохожу по мягкому ковру мимо секретарши мисс Пенни Потенз, которая приветливо кивает мне.
Лифт, не шелохнувшись, обрушивается вниз, по пути услаждая мой слух вкрадчивой музыкой.
Уик-энд перед убийствомУик-энд – это конец недели. Суббота и воскресенье. На уик-энд в Нью-Йорк приезжают из неподалеку расположенных военных частей несколько тысяч солдат – развлечься и отдохнуть от крика первого сержанта на рассвете: «Подъём!» В эти дни в центре города, там, где Бродвей пересекается с Сорок второй улицей, больше, чем обычно, молодых людей в хаки, в зеленом и в белом. Первые и вторые – в пилотках. Третьи – морская пехота – в белых шапочках, похожих на перевернутые тарелки для компота. В большинстве своем это увалистая, застенчивая, прыщавая американская провинция. Нью-Йорк зазывно расстилает перед ней свои удовольствия. Точнее, не Нью-Йорк, а этот самый знаменитый перекрёсток – Бродвей и Сорок вторая. Планировкой и дозировкой удовольствий занимаются несколько организаций, вроде клуба ЮСО, который специально создан для развлечения служивых.
Ранним воскресным утром я стою около витрины ЮСО вместе с четырьмя морскими пехотинцами из береговой охраны. Белоснежная морская пехота с белыми вещмешками-наволочками в тяжелых руках молча рассматривает выставленные в витрине награды: «Медаль чести», «Медаль за выдающуюся службу», «Медаль готовности к бою», «Военно-воздушный крест», «Летающий крест», «Бронзовая звезда», «Воздушная медаль». Морячки рассматривают медали, согнувшись над витриной, посапывая, переминаясь с ноги на ногу. Уж не знаю, о чем они в это время думают, никто не произносит ни слова.
Потом входят внутрь. Проворная девица за столом быстро резервирует им дешевый номер в гостинице и предлагает выбор развлечений: восковой музей, музей бракосочетаний, два бейсбольных матча на стадионе Янки, экскурсия к статуе Свободы, плей-лэнд (страна игр) на Таймс-сквер, кино.
От столь широкого выбора растерялась морская пехота и, не сговариваясь, садится смотреть телевизор, который стоит тут же. Смотрят детскую передачу. Мультипликация о том, как храбрый и ловкий зайчик при помощи мужественного и мудрого ежа обманул злого волка. Злой волк говорит с русским акцентом, волчиха зовет его Владимир, он, конечно, коммунистический шпион. Но ёж, оказывается, связан с ФБР, и в результате зайчик спасён.
Досмотрев передачу до конца, они принимаются писать письма.
«Дорогая Элен. Вот я и в Нью-Йорке. Это очень большой и весёлый город…»
Город действительно очень большой и весёлый. И все четверо долго крутят головами, выйдя на Таймс-сквер. Прямо над ними – плакат в полнеба. Два огромных нуля на желтом фоне, и семерка. В каждом нуле – кинокрасотки в бикини. А на семерку облокотился элегантный, изящный, пружинистый Джеймс Бонд. Он в смокинге и лакированных туфлях. В одной руке длинноствольный бесшумный пистолет, в другой – космический шлем. Четыре морячка, неуклюжие в своих белых матросских костюмах, приоткрыв рты и задрав головы, смотрят на рекламу новой картины из похождений великого шпиона «Живёшь лишь дважды».
Здание, построенное когда-то для газеты «Нью-Йорк таймс» и похожее на корабль, опоясано темной ватерлинией, по которой бегут желтые электрические новости. Вспыхивают буквы, складываются в слова: «Наши самолёты вчера снова бомбили пригороды Хайфона…. Больше ста коммунистов убито при взятии высоты 118… Наши потери незначительны…»
Так куда же пойти? Удариться в культуру (музей бракосочетаний и музей восковых фигур, где очень похожий президент Джонсон дружески, разговаривает с очень похожим президентом де Голлем) или выбрать что-нибудь попроще? Наконец решение принято: они переходят площадь и направляются к плей-лэнду.
Здесь миллион дешёвых удовольствий. Можно заказать газету с собственной фамилией в заголовке. Можно посидеть за автомобильным рулём перед маленьким киноэкраном, воображая себя мчащимся с невероятной скоростью по улицам незнакомого города: скрип тормозов, крики, человек под колесами твоей машины.
Многое можно. Солдаты поочередно прикладываются к автоматической винтовке и стреляют из неё по окнам игрушечного дома. Из окон то и дело высовываются пренеприятные человечки – шпионы, грабители и прочая нечисть, которую надо уничтожать. Требуется попасть в человечка электрическим, зарядом, чтобы он исчез. Сразу высунется другой. И в него надо попасть. Так за пятнадцать центов, если наловчиться, можно расстрелять подряд человечков двадцать.
После сражения с окнами солдат становится против большого, ловко сделанного искусственного чело :века в натуральный рост. Человек в широкополой шляпе держит в механической руке большой кольт и смотрит на солдата пронзительными нейлоновыми глазами. В распоряжений солдата – тоже кобура и в ней пистолет на длинной металлической цепи (чтобы не украли). Действовать надо так: опускаешь в автомат десять центов, и тут же нейлоновый человек начинает поднимать правую руку и целиться в тебя из своего тяжёлого кольта. Вот здесь и надо не мешкая выхватить свой пистолет на собачьей цепи, взвести курок и выстрелить прямо в сердце нейлоновому. И если выстрелишь быстро и метко, то сработает специальное устройство и нейлоновый закричит магнитофонным голосом, будто он живой и ему действительно больно, а потом прохрипит: «Ты попал в меня, ты попал в меня»… И ещё некоторое вреден что-то там, будет бормотать в предсмертных судорогах. И тут разрешается еще несколько раз разрядить пистолет в этого типа. Снова попадешь – больше очков получишь, и в твоем распоряжении приз: карандашик, шариковая ручка или, например, резиновая подушечка, которая, если на нее сесть, издает неприличный звук, и тогда все вокруг смеются.
Трое солдат получили призы. А четвёртый сплоховал: не попал с первого раза. И зажглась какая-то лампочка, и нейлоновый сказал спокойным скрипучим голосом: «Всё, приятель, ты убит. Клади пистолет в кобуру». И солдат положил, как ему приказали, в кобуру пистолет, и рукоятка пистолета была влажной.
Перед выходом из плей-лэнда они поочередно опускают десятицентовую монету в стеклянный ящик, в котором сидит папье-машевая цыганка-гадалка. Гадалка очень быстро отзывается на десять центов – принимается отрывисто, шевелить руками и дергать головой, а на протянутую солдатскую ладонь вываливается бумажка с неясно отпечатанной судьбой. Солдаты знают, что судьба в плей-лэнде всегда хорошая – иначе кто бы гадал у этой папье-машевой стервы! – но неопределенная. Хорошо бы узнать поточнее насчет Вьетнама: ну там куда пошлют, как насчет награды и вообще. Но механическая гадалка либо старая и ни черта не знает о Вьетнаме, либо хитрая и поэтому избегает конкретностей. Она одаривает клиентов весьма туманными намеками на успех каких-то финансовых начинаний. А какие уж тут финансовые начинания, если в конце месяца – Вьетнам!
Однако солдаты явно веселеют после общения со стеклянным ящиком – даже тот, которого пристрелил бандюга в шляпе, – и, видно на радостях, выйдя на улицу, съедают по ярко-красной сосиске в мягкой булочке.
Они не возражают против того, что я сопровождаю их, время от времени щелкая затвором фотоаппарата.
Исподошвив Таймс-сквер по нескольку раз вдоль и поперёк, они скрываются в дешёвом кинотеатре под рекламой фильма «Горячие наслаждения жарких ночей». И выходят оттуда только часа через два. Впрочем, может быть, выходят другие. Тоже в белых матросских костюмах. Да это уже и не имеет значения. Морячки движутся по развлеченческому конвейеру, который уготовил им клуб ЮСО, сама площадь, Таймс-сквер, вкусы, количество долларов в кармане и взгляды на жизнь.
Впрочем, жизнь часто нарушает плавное движение конвейера.
Когда солдаты выходят из кинотеатра, площадь, например, уже немного изменилась. Нет, все на месте – и жёлтые новости, и плей-лэнд с механической стрельбой, и 007, и восковой, музей. Но в самом центре моряки вдруг видят людей с плакатами: «Остановите войну во Вьетнаме! Верните наших ребят домой!» А у входа в кинотеатр стоит седой человек в очках, без пиджака, в коротковатых кремовых брюках, и раздает листовки. И один из солдат даже берёт механически у него одну листовку, но тут же опускает руку и разжимает пальцы, потому что на листовке нарисован сожженный напалмом ребенок.
Возле пожилого человека веснушчатый парень в плотном сером костюме, при галстуке. Настырным голосом он говорит каждому, кто проходит мимо:
– Не берите у него листовки. Он коммунист! Не берите – это коммунист!
Кто берёт, кто не берёт. Но солдаты шарахаются в сторону. И сразу внимательно разглядывают первую попавшуюся витрину, с ботинками, кажется. В стекле отражаются те, что стоят посреди площади с плакатами. Когда я спрашиваю солдат, что они думают о демонстрации против войны, они поджимают губы и вытягивают шеи. Им запрещено «вмешиваться» в эти дела. Начальство говорит, что демонстрации за мир только продлевают войну. И среди демонстрантов – сплошные коммунисты.
Нельзя вмешиваться, поэтому они не берут и других листовок, на которых написано: «Уничтожить Вьетнам немедленно!»
И вздрагивают, когда к ним подбегает бойкая девица и прикалывает к матроскам бумажные, искусственные цветы. Тем более что цветы эти, как оказывается, не знак восхищения будущими героями, а товар, и девица в тапочках на загорелых ногах с цыпками, приколов цветы, требует с моряков деньжат. Приходится раскошеливаться.
С этой минуты солдаты начинают ходить по Таймс-скверу осторожней, обходя одинокие фигуры, стараясь не смотреть на середину. И некоторые даже совсем уходят отсюда. Идут, например, на Пятую или на Парк-авеню, хотя там никаких удовольствий, а только богатые магазины, куда и заходить-то страшновато.
Но не всегда солдату удается уйти от того, что его тревожит. На Парк-авеню, напротив знаменитой «Уолдорф Астории», вдруг видит сотни две людей, которые кричат хором: «Эй, эй, Эл-Би-Джей, сколько сегодня ты убил детей?» – и над ними плакат: «Остановите третью мировую войну!»
Солдат встревожен. Какая третья мировая война? В его маленьком городке, в Вайоминге, он никогда о ней ничего не слышал. И разве президент когда-нибудь убивал детей?! Детей убивают коммунисты. Это известно всем. И старшина так говорил. Нет, конечно, во время войны детям достаётся и от американцев. Но тут уж ничего не поделаешь. Правда, некоторые солдаты отказываются ехать во Вьетнам – это он слышал, знает. А некоторые призывники сжигают свои мобилизационные карточки. Он об этом тоже слышал. Но, во-первых, так нельзя, дисциплина есть дисциплина, а во-вторых, чего они этим добились? Война идёт, а они сидят в тюрьме… (Это мне объясняет Роберт Вуд из Вайоминга.)
Но всё-таки он встревожен. В голове под тарелкой от компота нет спокойствия, мерное течение мыслей нарушено.
И чтобы голова не шла кругом, солдат заходит в бар и выпивает два стакана пива «Шлиц». А оттуда прямиком – в клуб кардинала Спеллмана на Парк-авеню между 58-й и 59-й улицами. Только для солдат. Там все свои ребята. И девочки. И вообще там спокойней. Никаких проблем.
Гитара, барабан и рояль делают своё дело, честно и громко. Твист колышется и вращается по часовой стрелке вокруг столба, увитого кусками материи цветов американского флага. Белые клеши морских пехотинцев мечутся по полу, как подравшиеся голуби. В подвале душно. Пахнет средством от пота. В синем сигаретном дыму белые фигуры моряков теряют резкость очертаний и смахивают на привидения с черными петлями платков вокруг шеи. Девочки танцуют отрешенно, не глядя на партнеров.
Монсеньор Келли – гвардейского сложения прелат в черном костюме с белым, ошейником у подбородка, с красными большими руками и загорелым лицом, глава клуба кардинала Спеллмана для военнослужащих, – дает мне разъяснения:
– Мы обеспечиваем военнослужащего, пришедшего в наш клуб, полной программой общественной жизни, необходимой для человека.
– Что это за программа?
– Танцы с девочками, тир, бильярд, телевизор, лёгкий ужин в субботу – бесплатно.
– Библиотека в программу не входит?
– Библиотеки нет. Но мы удовлетворяем все духовные потребности военнослужащего.
– Как?
– Если у кого-нибудь возникла потребность исповедаться, – пожалуйста, пошлем к капеллану. Даже, я сам иногда принимаю исповедь. Если какие-нибудь проблемы, поможем советом.
– Какие проблемы наиболее типичны?
– Девочки, конечно.
– Вопросы о войне?
– Никогда!
– Откуда вы набираете девочек для клуба?
– Доброволки. Четыреста доброволок. Отбоя нет. Но мы строго отбираем. Нужна характеристика от священника по месту жительства. Мини-юбки мы не одобряем. Высокие прически тоже. Девочки должны быть скромными. Они нужны солдатам только для танцев. Только для танцев. И для разговора, конечно.
Мимо кабинета проходит группа потрёпанных жизнью доброволок-сексуалок, – видно, на улице дела сегодня плохи. Монсеньор морщится:
– Конечно, за всеми не уследишь.
– Что заставляет девушек приходить сюда?
– Чувство патриотизма! Сделать что-нибудь хорошее для наших солдат, которые, возможно, отправляются после уик-энда отсюда во Вьетнам или ещё куда-нибудь.
Я долго сижу в клубе воинственного кардинала.
Танцуют неловкие, не обстрелянные ни смертью, ни жизнью ребята с тонкими шеями, застенчивые ребята, которые еще не знают, куда их несет течение… Но пройдёт несколько дней во Вьетнаме, каждым из них будет убит первый человек, и, как пишут газеты, «мальчики превратятся в мужчин».
Уик-энд перед убийством кончается поздно ночью.
И грудных детей…(Эта глава была написана в ноябре 1969 года, но событие, о котором в ней рассказывается, произошло в марте 1968 года.)
Я заканчивал корреспонденцию о полёте «Аполлона-12», о трех мужественных, веселых, простых, симпатичных американцах, о их женах и детях, когда на экране телевизора, только что показывавшего счастливые лица астронавтов, вернувшихся на Землю, появился он, Пол Мидлоу.
Это был парень с виду лет двадцати пяти (оказалось потом, что ему – 22), тёмные волосы аккуратно подстрижены, тщательно зачесаны на косой пробор и, надо полагать, смазаны вазелином – блестят. Взгляд сквозь стекла очков внимательный и достаточно спокойный. Он сидел на стуле перед телекамерой без суеты, без движений, достойно. Он был похож на нового тренера бейсбольной студенческой команды – чемпиона где-нибудь в штате Канзас – или на молодого мужа, выигравшего моторную лодку или холодильник в телевизионном шоу «Молодожёны». У него была, что называется, «всеамериканская» внешность. Таких людей, если они ещё чем-нибудь вдобавок прославились достойным, называют здесь «всеамериканцами».
И я бы, наверное, выключил телевизор, чтобы пойти дописывать корреспонденцию о космосе, если бы не слова диктора, ведущего программу, новостей. Диктор сказал, что корреспондент Си-би-эс Майк Уоллес беседовал сегодня с Полом Мидлоу, ветераном вьетнамской войны, который участвовал в событиях возле деревни Сонг Ми в марте 1968 года.
И началось интервью, которое я привожу здесь полностью, с совсем незначительными сокращениями, чтобы вы могли представить себе не только поступки, но и характер, и образ мыслей, и настроение Пола Мидлоу, человека со всеамериканской внешностью.
* * *
Мидлоу.Капитан Медина собрал нас в группу, ну и дал инструкции, я не могу вспомнить весь инструктаж.
Корреспондент.Сколько вас было?
Мидлоу.Ну, с артиллерийским взводом, я скажу, было бы человек шестьдесят – шестьдесят пять. Но артвзвода с нами не было. Артвзвод, я бы сказал, человек двадцать – двадцать пять, около двадцати пяти человек в артиллерийском взводе. Так что в Сонг Ми у нас не было всей роты, нет, не было.
Корреспондент.Значит, человек сорок – сорок пять…
Мидлоу.Верно.
Корреспондент.…принимало участие во всём этом?
Мидлоу.Верно.
Корреспондент.Итак, вы вылетели из своего лагеря…
Мидлоу.Да, из лагеря Куколка.
Корреспондент.Куколка. В котором часу?
Мидлоу.Я не помню, в котором.
Корреспондент.Рано утром?
Мидлоу.Рано утром. Это было… это ведь было очень давно.
Корреспондент.Какие же инструкции вы получили, когда прибыли в Пинквилл?
Мидлоу.Проверить, есть ли противник в деревне, ну и быть готовыми к бою, когда подойдем.
Корреспондент.Быть готовыми к бою?
Мидлоу.Быть готовыми.
Корреспондент.Так, значит, вы Бзлетели. На скольких вертолётах?
Мидлоу.Ну, я думаю, первая волна – четыре. Четыре вертолёта и…
Корреспондент.Сколько человек в каждом?
Мидлоу.Пять. Мы сели недалеко от деревни, стали в цепь и начали движение к деревне. Там был один человек, один гук (презрительная кличка, которой американские солдаты называют вьетнамцев. – Г. Б.) в укрытии, он был завален обломками. И кто-то сказал – там гук завален в укрытии.
Корреспондент.Сколько ему было лет, тому человеку? Я имею в виду – был ли призывного возраста, был он старым или молодым.
Мидлоу.Старым. И тогда сержант Митчелл сказал, чтобы мы его пристрелили.
Корреспондент.Сержант Митчелл командовал вами?
Мидлоу.Он командовал всем взводом. Ну и тогда солдат пристрелил гука. А мы вошли в деревню. И стали обыскивать деревню, собирать жителей и сгонять их на центральную площадь.
Корреспондент.Сколько вы согнали жителей?
Мидлоу.Ну, человек сорок – сорок пять. Мы согнали их туда. И это стало как остров в самом центре деревни, я бы сказал. И…
Корреспондент.Какие люди? Мужчины, женщины, дети?
Мидлоу.Мужчины, женщины, дети.
Корреспондент. Грудные дети?
Мидлоу.Грудные дети. Мы их окружили и заставили всех сесть на корточки. А лейтенант Кэлли подошел и сказал: вы знаете, что с ними делать, так ведь? И я ответил – да. Я понял так, что он хочет, чтобы мы просто сторожили их. Он ушёл и вернулся минут через десять или пятнадцать и говорит; «Как, вы их ещё не убили?» А я говорю ему, что не знал, что он хочет их убить, я думал, он хочет, чтобы мы только охраняли. Нет, он говорит, я хочу, чтобы они были убиты. Ну и…
Корреспондент.Он сказал это всем или только вам?
Мидлоу.Да я стоял прямо перед ним. Вот. Но остальные – трое или четверо ребят – тоже слышали. Тут он отошёл назад футов на десять – пятнадцать. Й стал стрелять по ним. И сказал нам, чтобы и мы начинали… Ну и я начал. Я дал около четырёх очередей по ним.
Корреспондент.Вы выпустили четыре очереди из своего…
Мидлоу.М-16.
Корреспондент.И это около… я имею в виду, сколько.
Мидлоу.Каждая очередь – семнадцать выстрелов.
Корреспондент.Значит, вы сделали что-то около 68 выстрелов?
Мидлоу.Верно.
Корреспондент.И сколько убили в тот раз?
Мидлоу.Как сказать… Я стрелял из автомата, поэтому вы не можете… вы просто поливаете их и поэтому не можете знать, сколько вы убили… потому что частая стрельба. Я думаю, что мог убить десять или пятнадцать из них.
Корреспондент.Мужчин, женщин и детей?
Мидлоу.Мужчин, женщин и детей.
Корреспондент.И младенцев?
Мидлоу.И младенцев.
Корреспондент.О’кэй, ну и что дальше?
Мидлоу.Ну, потом мы начали сгонять других и согнали еще семь или восемь человек, которых мы собирались втолкнуть в хижину и бросить туда к ним гранату.
Корреспондент.Итак, вы согнали ещё.
Мидлоу.Мы согнали ещё. У нас получилось семь или восемь человек. И мы собирались втолкнуть их в землянку… ну и втолкнули их туда и бросили вслед гранату. Тут кто-то приказал нам – тащить их к яме. Поэтому мы выволокли их обратно из хижины и потащили к яме… к тому времени там уже всех собрали, всего, наверное, человек семьдесят или семьдесят пять. Мы прибавили к ним наших, и лейтенант Кэлли сказал мне: Мидлоу, говорит, у нас еще есть работка. И подошел к людям и начал сталкивать их и стрелять…
Корреспондент.Начал сталкивать их в яму?
Мидлоу.В яму. Это был ров. И все мы начали сталкивать их и стрелять. Мы как раз столкнули их всех и тут начали бить из автоматов по ним. И тогда…
Корреспондент.Опять по мужчинам, женщинам и детям?
Мидлоу.По мужчинам, женщинам и детям.
Корреспондент.И по грудным детям?
Мидлоу.И по грудным. Ну вот, мы стали бить из автоматов, но кто-то сказал нам, чтобы мы перешли на одиночные выстрелы, надо экономить боеприпасы. Ну мы и перешли на одиночные. Я разрядил несколько обойм. А после этого я как раз… мы как раз… рота стала собираться снова. Мы начали двигаться обратно… и перед собой пустили туков, чтобы, ну, вы понимаете, прикрыться…
Корреспондент.Так.
Мидлоу.…и когда мы начали движение…
Корреспондент.Прикрыться. Вы имеете в виду с фронта? Чтобы они приняли на себя весь огонь, который может начаться с фронта?
Мидлоу.Верно… На следующее утро мы совсем должны были уйти из района, уйти. А я наступил на мину на следующий день, на следующее утро, и потерял ступню.
Корреспондент.И вы вернулись в США.
Мидлоу.Я вернулся в США и потерял ступню…
Корреспондент.Вы чувствуете…
Мидлоу.Я чувствую, что меня обманули. Потому что Организация ветеранов урезала мою инвалидность. Они сказали, что культя моя хорошо залечена, хорошо действует и нет болей. Ну ладно, она хорошо залечена, но ещё очень далеко до того, чтобы она хорошо двигалась. И без боли?! Болит всё время! Я должен работать на ногах восемь часов в день. И к концу дня еле могу терпеть. Но мне надо работать. Потому что надо зарабатывать на жизнь. А Организация ветеранов не дала мне достаточного пособия.
Корреспондент.Было ли у вас чувство вины за то, что вы сделали?
Мидлоу.Ну, я чувствовал, что утром меня вроде бы наказали за то, что я сделал. Позже в тот день я чувствовал себя так, будто был наказан.
Корреспондент.Почему вы сделали это?
Мидлоу.Потому что я считал, что мне приказали… это казалось тогда именно так… в то время так казалось, что я делаю верное дело, потому что, так сказать, я терял приятелей. Я потерял, чёрт дери, очень хорошего приятеля, Боба Уолсона! И это давило на меня. Ну а после того, как я сделал это, я почувствовал себя хорошо. Только позже в тот день меня начало забирать.
Корреспондент.Вы женаты?
Мидлоу.Верно.
Корреспондент.Дети?
Мидлоу.Двое.
Корреспондент.Сколько лет?
Мидлоу.Мальчику два с половиной, а дочке полтора.
Корреспондент.Естественно, вопрос приходит сам… отец двух таких маленьких ребятишек… как он может расстреливать детей?
Мидлоу.У меня не было тогда дочки. У меня тогда был только маленький сын.
Корреспондент.Как же вы стреляли по детям?
Мидлоу.Я не знаю. Кто-нибудь другой думает об этом.
Корреспондент.Как вы полагаете, сколько людей было убито в тот день?
Мидлоу.Я думаю, около трёхсот семидесяти.
Корреспондент.Почему вы называете именно такую цифру?
Мидлоу.Так, по виду.
Корреспондент.Значит, вы лично видели именно это число людей. И скольких из них убили вы сами?
Мидлоу.Не мог бы сказать.
Корреспондент.Двадцать пять? Пятьдесят?
Мидлоу.Не мог бы сказать… просто очень много.
Корреспондент.А сколько всего человек стреляло?
Мидлоу.Ну, я и этого не знаю, честное слово. Там были другие… Там была другая рота… ну просто не могу сказать сколько…
Корреспондент.Но ведь этих мирных жителей построили в линию и расстреляли в упор. Ведь их убивали не перекрестным огнём?
Мидлоу.Их не выстраивали… их просто сталкивали в ров, а другие сидели, сидели на корточках… и в них стреляли…
Корреспондент.Что эти жители – особенно женщины и. дети, старики, – что они делали? Что они говорили вам?
Мидлоу.Им нечего было говорить. Их просто толкали, а они делали то, что им приказывали делать… Ну и просили, кричали: «Нет… нет…» И матери закрывали руками детей, но они попадали как раз под огонь. Ну, в общем, мы их держали прямо под огнем. Они махали руками и просили…
Корреспондент.Это самое главное зрительное впечатление в вашей памяти?
Мидлоу.Верно.
Корреспондент.И ничего не тронуло тогда ваш ум или ваше сердце?
Мидлоу.Много раз… много раз…
Корреспондент.В то время, как вы стреляли?
Мидлоу.Нет, не когда я стрелял. Мне казалось, что в то время я делал что надо. Я не знаю. Я просто… просто я почувствовал удовлетворение после того, что я видел там раньше.
Корреспондент.Что вы имеете в виду?
Мидлоу.Ну вообще, меня злость брала… как будто… ну, моих приятелей убивало, или они получали ранения, или… мы не могли ничего сделать… ну и это в общем-то было… больше всего это походило на реванш…
Корреспондент.Вы называете вьетнамцев «гуками».
Мидлоу.Гуки, верно.
Корреспондент.Вы их считаете людьми? Вы считали их людьми?
Мидлоу.Ну, вообще, они были людьми. Это просто слово, которое мы там узнали, вы понимаете. Любое слово, которое вы подбираете… Вы так называете людей. И вас как-нибудь называют…
Корреспондент.Мне, естественно, приходит мысль… Я был там, во Вьетнаме, некоторое время, и я убивал во время второй мировой войны и всё такое. Но вот мысль, которая приходит… Мы столько говорили о том, что творили нацисты и японцы, но особенно что творили нацисты во время войны, жестокость, вы знаете. Очень многим американцам трудно понять, как молодые американские ребята могут выстроить перед собой стариков, женщин и детей и хладнокровно расстрелять их в упор. Как вы это объясните?
