Текст книги "Венецианец Марко Поло"

Автор книги: Генри Харт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

Глава седьмая
Генуя

Мессер Марко Поло только начал приноравливаться к венецианской жизни, а с моря и с суши уже докатывались зловещие громы войны. С тех пор как Генуя помогла грекам вырвать из рук неудачливого Балдуина Константинополь, враждебные отношения между двумя итальянскими городами-соперниками, грозя бедой, приобретали все большую остроту. Теперь спор должен был решиться.

Венеция и Генуя враждовали уже десятки лет. Их разделяло расстояние лишь в несколько сот миль итальянской земли, но первостепенное значение морской торговли в жизни и Венеции и Генуи, а также непререкаемая решимость того и другого города стать главенствующей державой в Восточном Средиземноморье, делали долгий мир между ними невозможным. Центр интересов обоих городов лежал на Востоке, от прочных торговых связей с Левантом зависело все их благополучие, их жизнь. Интересы соперников сталкивались всюду. И тот и другой город были изолированы от всей остальной Италии: Венецию отрезали от нее лагуны, Геную – горы; внутренние итальянские дела и распри городов-государств имели значение для них лишь в той мере, в какой затрагивали их интересы.

Взаимная ревность и ненависть между Генуей и Венецией стала особенно сильной после захвата греками и их союзниками генуэзцами Константинополя. Торговая конкуренция, стремление обоих городов захватить контроль над рынками Восточного Средиземноморья были, очевидно, уже неустранимы и могли вылиться только в войну, в которой один противник неизбежно должен был разбить другого. Все самым несчастным образом как бы повторяло былую торговую войну и трагическую схватку Рима и Карфагена, происходившую здесь же, на Средиземном море, около пятнадцати столетий назад.

Когда латиняне и их союзники проиграли Константинополь, император Михаил Палеолог имел неосторожность подарить генуэзцам дворец Пантократора – бывшую резиденцию венецианских представителей в Константинополе.

Для венецианцев это явилось прямым оскорблением: дворец был расположен даже не в генуэзском квартале. А генуэзцы, желая поиздеваться над венецианцами, аккуратно разобрали весь дворец до основания и увезли его красный камень в Геную, где он пошел на строительство палаццо дель Капитане (ныне палаццо Сан-Джорджо), который тогда воздвигали. Генуэзцы могли теперь постоянно похваляться перед венецианцами этим трофеем своей победы – коммунальным дворцом, украшенным львиными головами, некогда изваянными для гордой константинопольской твердыни венецианцев; эти львиные лики, как и почти семь веков назад, взирают на Геную и поныне.

Бесчисленные ссоры и обиды все время приводили то к мелким стычкам венецианцев с генуэзцами при встречах на Востоке, то даже к морским сражениям, в которых чаще побеждали венецианцы. Решительного исхода борьбы такие стычки дать не могли, в конечном счете они только истощали силы противников. Поло знали об этих постоянных раздорах Венеции и Генуи еще в Китае: им рассказывали об этом те путешественники с Запада, которые время от времени морем или сушей попадали в Китай. Заезжая по пути на родину в левантийские города, Поло убеждались во враждебности генуэзцев в любом генуэзском подворье и, как было сказано, во время остановки в Трапезунде сами оказались, вероятно, жертвой нападения или интриг генуэзцев.

В 1291 году сарацины захватили Акру. Отношения между Венецией и Генуей, и без того напряженные, обострились до крайности; после падения Акры Венеция заключила с мусульманами договор, давший ей исключительное право получать вооруженную охрану для христиан-паломников, которые всё шли в Палестину к святым местам. Этот договор, ожививший расстроенные торговые дела Венеции на Востоке, привел генуэзцев в ярость. В отместку за него они стали уговаривать греческого императора совершенно изгнать венецианцев из Дарданелл. Этого венецианцы уже стерпеть не могли, они начали спешно готовить военные галеры.

7 октября 1294 года венецианский военный флот под командованием Марко Базеджо вышел в море. Близ Лаяса (Ладжаццо), на южном побережье Малой Азии, Базеджо (встретил флот генуэзцев (им командовал Никколо Спинола) и немедленно напал на него. Из рыцарских побуждений венецианцы решили не пускать на суда генуэзцев брандеры и в результате этой ошибки были разбиты наголову, потеряв двадцать пять галер и множество людей, включая самого Базеджо.

Окрыленные победой, генуэзцы подготовили еще больший флот; передают, что в него входило сто девяносто пять военных кораблей с командой в сорок пять тысяч человек; флот возглавлял Уберто Дориа. Флот этот устремился прежде всего к Криту, захватил и сжег там Канею. Вскоре после приезда Поло в Венецию у моста Риальто обсуждали новую тревожную весть: генуэзцы заставили греческого императора Андроника посадить в тюрьму Марко Бембо, венецианского старейшину (bailo) в Константинополе, и всех живших там венецианцев. Несчастные пленники были выданы генуэзцам. Генуэзцы сбросили Бембо с крыши, а потом казнили остальных венецианцев, всех до единого. Эта весть облетела Венецию с молниеносной быстротой: надо было немедля предпринять какой-то решительный шаг, с тем чтобы восстановить престиж венецианцев на Востоке и спасти свою распадающуюся торговую империю.

Не теряя ни минуты, в море вышел Роджерио Морозини, его сорок военных галер соединились с другими двадцатью галерами, уже находившимися в левантийских водах. Морозини смело вошел в Дарданеллы, доплыл до Босфора, сжег все генуэзские и греческие корабли, какие ему попались, разгромил генуэзский квартал в Константинополе, напал на поселение генуэзцев близ Смирны и с торжеством возвратился в Венецию. Другой флотоводец, Джованни Соранцо, вышел в Черное море, разрушил генуэзскую крепость Каффу в Крыму и истребил все генуэзские суда, какие здесь были. Византийские хронисты той поры горько сетуют на жестокость и алчность Морозини и других венецианских военачальников. Но война была всегда войной, а в средние века жестокость победителей по отношению к побежденным не знала границ. Например, когда греки и генуэзцы захватили в 1262 году венецианский флот, греческий император приказал ослепить всех пленных – и этот приказ был исполнен! Кроме того (хотя данные хроник тех времен и перепутаны), венецианцы, вероятно, считали, что их действия являются лишь справедливым возмездием за убийство Бембо и других своих соотечественников в Константинополе.

Везде, где только собирались венецианцы, – у Риальто, на площадях, в церкви, в тавернах, на набережных, – везде был шум и волнение. В Венецию не приходило ни одного судна, будь то парусное или весельное, которое не привозило бы новых вестей о стычках на суше или на море. Ненависть между двумя городами разгоралась все более. Корабли уже не осмеливались выходить в море без конвоя, и венецианцы все яснее осознавали, что никакие перемирия с Генуей не помогут, что неизбежна схватка не на жизнь, а на смерть. Каждый день облетали Венецию слухи о новых поражениях, о новых несчастьях. Вечных разговоров о купле и продаже уже не было, все почувствовали, что Венеция в беде, что на карту поставлено само ее существование. Надвигались решающие дни. Граждане гордой Царицы Адриатики, стиснув зубы, энергично взялись за дело. Арсенал гудел, как встревоженный улей. Изо всех сил трудился каждый кузнец, каждый оружейник, каждый судостроитель. Собирали продовольствие и военное снаряжение, вся Венеция говорила только о войне, о смертельной войне с ненавистными генуэзцами.

Несмотря на то что мессер Марко был венецианцем, все эти события мало его трогали и были далеки от его интересов и стремлений. Война не представляла для него ничего нового. За долгие годы, проведенные в Азии, он видел и внезапную смерть, и битвы, и осады, видел всеобщую кровавую резню, погромы и грабежи, – лихорадочные усилия земляков его почти не волновали; из последующего станет ясно, что он с головой был поглощен тогда своими личными делами. По-видимому, жизнь на Риальто и в своем собственном доме скоро наскучила Марко, и он мечтал о какой-нибудь перемене. Снова и снова рассказывал он повесть о своих скитаниях. Не раз он показывал гостям и свои диковины – и шерсть яка, и саговую муку, и «засушенную голову и ноги (кабарги), мускус в мускусном пузыре» и многое другое. Свободные часы он заполнял тем, что старался вырастить растения, семена которых привез из путешествия. Дело не клеилось, и он печально признавался в этом, говоря о бразильском дереве («саппан», колючее дерево, дает красную краску): «Скажу вам по правде, что мы привезли эти семена в Венецию и посадили их в землю; и, сказать вам, они даже не взошли. Это потому, что здесь холодно».

Скоро все эти развлечения потеряли в его глазах всякий интерес, венецианские торговые и общественные дела казались ему все скучнее. Ему уже приелась однообразная жизнь у каналов и лагун, сделки с мелкими торговцами, убогие разговоры о местных событиях и семейных скандалах. Он все больше и больше раздумывал и мечтал о былой привольной жизни в тех странах, где восходит солнце.

По каким-то неведомым нам причинам Марко не женился по приезде в Венецию, хотя ему давно уже перевалило за сорок. Может быть, в далеком Катае у него осталась жена или красивая, с миндалевидными глазами, возлюбленная. Мы знаем, что отец Марко отнюдь не чурался женщин на Дальнем Востоке: когда в 1295 году трое путешественников возвратились в Венецию, с ними было два внебрачных сына Никколо – Стефано и Джованнино. Что же касается самого Марко, то о его любовных делах мы ничего не знаем, в книге его об этом нет ни малейших намеков. Ведь, в конце концов, Марко составлял описание стран Азии, а не автобиографию. Жил он в Венеции, согласно имеющимся записям о роде Поло, с отцом, мачехой и единокровными братьями.

После того как венецианцы вдоволь наслушались Марко, им стали надоедать и его воспоминания и его постоянные разговоры о том, с каким размахом идет жизнь на Востоке и как велики его богатства, если сравнить это с серой жизнью Венеции и ее скудеющими богатствами. Венеция – если говорить об одном свободном населении – была не так уж многолюдна, и скоро о приключениях Марко прекрасно знал весь город из конца в конец. И вот люди начали избегать его – ведь иначе придется выслушать еще одну небылицу о Востоке. Многие земляки Марко не скрывали своего скептического отношения к его рассказам, считая, что по большей части он, обладая на редкость богатым воображением, все измышляет.

Для Марко оставался один выход – действовать и действовать, заглушив таким образом свои думы. Ощущать, как под тобой вздымается палуба корабля, вдыхать соленый воздух муссона, с утра до вечера сидеть на верблюде или ослике, править полудиким монгольским конем, грезить, чувствуя мерное покачивание паланкина, спать в открытой степи прямо под звездами, когда тебе и глаза и ноздри щиплет дымок от костра, где горит сухой коровий помет, наблюдать многоцветный калейдоскоп китайской жизни, быть придворным у самого могучего в мире государя, наслаждаться роскошью и почестями, которые оказывают его высоким слугам, – вот какие мечты и желания не оставляли Марко ни днем, ни ночью.

Родичам Марко и его знакомцам на Риальто и площади святого Марка все это казалось и странным и смешным. Они не могли понять, почему безразличен Марко к борьбе Венеции с Генуей, почему он всегда заговаривает об одном и том же, как только вокруг него собираются люди. Но разве они что-нибудь знали о захватывающих приключениях на суше и на море, разве они понимали, как волнуют кровь далекие зовы, – они, всю жизнь прожившие на узеньких извилистых каналах, в угрюмых, высоких домах старой Венеции? При мысли о том, что он может бежать от этой невыносимо скучной жизни и вновь окунуться в пучину опасностей и приключений, которые с ранней юности стали его стихией, Марко прямо-таки ликовал – перед ним после унылых сумерек вновь засиял бы дневной свет.

И вот он уже готовит торговое плавание и в намеченное время выходит в море, на этот раз один, без отца и дяди, оставшихся в Венеции. Когда его вооруженная галера миновала ивняковую изгородь, защищавшую набережные Венеции от разрушительных волн прибоя, Марко почувствовал себя наконец самим собой, прежним Марко Поло. Опять он плывет в открытое море, опять будет торговать, встречать новых, незнакомых людей, искать новые земли, идти навстречу новым приключениям, которые так радовали его сердце. Марко был из тех людей, вся жизнь которых – поиски неведомого. И сами эти поиски куда важнее для них, чем результаты поисков.

Но счастливая звезда, хранившая Марко все его двадцать шесть лет странствий по Азии, увы, сразу изменила ему, как только он вышел в море. Его новое странствие не сулило ему ни богатств, ни новых почестей, хотя в конечном итоге, когда его уже давно не было в живых, оно принесло ему бессмертную славу.

В море было множество генуэзских судов – генуэзские военные галеры нападали на любой корабль, идущий под венецианским флагом, а вооруженные суда генуэзских купцов готовы были, при удобном случае, наброситься на каждое судно, какое можно было захватить и ограбить.

Источники почти не освещают тот период жизни Марко Поло, который начался после его возвращения на родину в 1295 году и закончился катастрофой – генуэзским пленом. Но несколько скудных заметок об этом событии, при всей их загадочности, представляют для нас огромный интерес: здесь мы лицом к лицу поставлены перед одной из нераскрытых тайн жизни и деятельности мессера Марко Поло. Мы располагаем двумя весьма несхожими версиями о том, когда и где попал Марко в руки генуэзцев; и из этих двух версий мы должны выбрать какую-нибудь одну.

В малоизвестной латинской хронике «Imago Mundi», написанной современником Марко, доминиканским монахом Якопо д’Аккви, есть несколько строк о нашем путешественнике. Монах рассказывает:

В год Иисуса Христа 1296, при папе Бонифации VIII, в море Армении около Лаяса произошла битва между пятнадцатью галерами генуэзских купцов и двадцатью пятью венецианских [купцов], и после большого сражения галеры венецианцев потерпели поражение и все [команды галер] были или убиты, или взяты в плен; среди них взят в плен мессер Марко Венецианец, который был с теми купцами.

С другой стороны, в предисловии к книге Марко Поло, написанном в 1553 году, то есть когда после интересующих нас событий прошло более двухсот пятидесяти лет, Рамузио говорит, что господин Марко Поло был назначен sopracomito, то есть командиром, одной из галер флотилии, возглавляемой Андреа Дандоло, и что в 1298 году он отплыл вместе с Дандоло бить генуэзцев. Венецианская флотилия и флотилия генуэзцев, пишет Рамузио, встретились около далматинского острова Курцола [Корчула], в день Богоматери Сентябрьской (7 сентября) завязали бой и

(игрою военного счастья) наш флот был разбит и [Марко Поло] взят в плен, ибо, желая вырваться со своей галерой в авангард и атаковать флот противника, доблестно и с большой храбростью сражаясь за свою отчизну и безопасность своего народа, он не был поддержан другими, он был ранен и взят в плен, немедленно закован в кандалы и отправлен в Геную.

Ни в одном источнике, восходящем ко времени жизни Марко, таких сведений нет.

Возникает вопрос: какая из этих двух версий верна? Версию Рамузио, после появления его предисловия, принимали все историки Венеции без исключения, хотя подтверждений этой версии нет никаких. Надо, однако, сказать, что француз Полей Пари, писавший в середине XIX века, осторожно замечает, что генуэзцы держали Марко Поло в плену по неизвестным причинам. Другой французский биограф, Шарль Виктор Ланглуа, признавал в 1921 году лишь следующее: «Вполне законно будет допустить [курсив автора], что господин Марко, по возрасту еще обязанный нести военную службу, попал в плен в этом переполохе».

Решать данный вопрос следует исходя из известных нам фактов и тех выводов, которые из этих фактов логически вытекают.

Допустим, что добрый монах Якопо напутал в своей хронике с битвой при Лаясе. Битва при Лаясе на самом деле произошла 22 мая 1294 года и, как нам известно, венецианцы в ней были разбиты наголову. Но Марко не мог участвовать в этой битве, так как он вместе с отцом и дядей был тогда лишь на пути в Венецию, куда они приехали в 1295 году. Более того, если битва, в которой Марко попал в плен, произошла при папе Бонифации VIII, то это не могло быть в 1294 году, так как Бонифация избрали папой 24 декабря 1294 года, а на папский престол он был возведен лишь в начале 1295 года. И однако, как вполне справедливо отметил выдающийся итальянский переводчик и издатель книги Марко Поло Луиджи Бенедетто, это сообщение Якопо д’Аккви игнорировать отнюдь не следует. Надо сопоставить его и с заявлением Рамузио, который пишет, что Марко отплыл с флотом non molti mesi dapoi che furono giunti a Venetia (не много месяцев после того, как они приехали в Венецию). Это заявление не вяжется с данными самого же Рамузио о том, что Марко попал в плен под Курцолой, ибо отрезок времени с неведомого дня 1295 года до 7 сентября 1298 года назвать «немногими месяцами», конечно, нельзя.

В свете этих скудных фактов неизбежно приходишь к двум выводам Первый вывод: Якопо было известно, что Марко попал в плен на вооруженном купеческом судне, но событие это монах отнес к более раннему времени, чем следовало, спутав какую-то незначительную стычку с более известной битвой при Лаясе. Второй вывод: Рамузио ошибается или в том случае, когда он утверждает, что битва, в которой Марко был захвачен в плен генуэзцами, произошла вскоре после его возвращения в Венецию, или тогда, когда он пишет, что Марко был ранен и увезен в Геную из-под Курцолы, – здесь Рамузио, возможно, пользуется всего лишь преданиями. В любом случае Рамузио противоречит сам себе, а если мы примем его версию о пленении Марко под Курцолой, то эта версия будет противоречить сообщению современника Марко – Якопо д’Аккви.

Разгадать эту загадку, вероятно, помогут следующие соображения. Рукописи книги Марко Поло почти единодушно говорят, что она была закончена в 1298 году. Рассказывая же о Марко и о других венецианцах, находившихся в генуэзском плену, Якопо д’Аккви сообщает: «Ibi sunt per tempora multa» – «Они находились там долгое время». Если Марко попал в плен 16 сентября 1298 года и был привезен в Геную вместе с другими пленными, захваченными под Курцолой 16 октября, то как же в том же самом году могла быть закончена его объемистая книга со всеми ее описаниями и эпизодами, да еще на чужом языке, что требовало перевода и сверки? В таком случае ему пришлось бы обдумать и полностью закончить свою книгу менее чем в два с половиной месяца. А если мы, кроме того, учтем, что, как гласят некоторые рукописи, Марко еще посылал кого-то в Венецию за своими заметками, писанными во время путешествий, чтобы включить их в книгу, то мы должны прийти к заключению, что сведения Рамузио неверны.

Поэтому нам кажутся вполне справедливыми краткие выводы, которые так умело сделал из этих фактов Моул, автор выдающегося по своему значению перевода книги мессера Марко. Мы должны здесь отказаться от версии Рамузио относительно того, когда и где попал Марко в плен к генуэзцам, хотя эта ошибочная версия имела хождение целые столетия. Марко попал в плен, вероятнее всего, в 1296 году, и попал, надо думать, во время одной из нигде не записанных стычек между вооруженными галерами Генуи и Венеции. За долгие годы ожесточенной борьбы двух городов-государств таких стычек было немало, и не приходится удивляться, если в хроники тех времен случайные и мелкие столкновения и не записывались. История тогда еще не включала Марко в число «бессмертных», поэтому нет оснований ждать, чтобы историки той поры следили за каждым шагом Марко и писали о нем. Тот факт, что Марко попал в плен, значил для его современников очень мало: ведь никто из них, если не считать одного или двух человек, ничего не рассказал о жизни путешественника вообще.

Выводы и заключения Моула представляют собой важную веху в изучении жизни Марко Поло, они послужили блестящим опровержением таких, например, взглядов, какой был высказан в 1934 году одним эрудированным специалистом по Марко Поло: «Вряд ли удастся открыть что-либо новое об этом человеке».

Повесть о Марко Поло до конца еще не рассказана. Недостающие звенья мало-помалу отыскиваются и встают на свое место. Будущие открытия дадут еще больше, и, кто знает, вдруг будут извлечены поныне неведомые документы с ценными сведениями и, может быть, даже первоначальная, написанная в генуэзской тюрьме рукопись? Как мощный сноп лучей, это осветило бы множество окутанных тьмой, до сих пор непрочитанных страниц жизни величайшего сына Венеции.

Итак, досточтимый мессер Марко, венецианский купец, некогда любимец великого хана Хубилая, оказался в плену у генуэзцев – они захватили его галеру в какой-то стычке, о которой он в своей книге ничего не сказал. Подробностей мы не знаем. Все, что нам твердо известно, сводится к следующему: Марко был увезен в Геную и оставался там в качестве пленного до подписания мира между Венецией и Генуей в мае 1299 года.

Гордая Генуя! Историки нередко обозначали ее словом «la Superba» («Великолепная»), опуская название. Читатели сразу понимали, о каком городе идет речь. Genova la Superba! Гордыня ее простиралась до того, что, как рассказано в хронике каталонца Мунтанера, писавшего в XIV веке, генуэзский флотоводец Антонио Спинола отправился в 1305 году с двумя галерами в Галлиполи и приказал знаменитой Каталонской компании «именем коммуны Генуи убираться из ее вертограда, то есть Константинопольской империи, которая является вертоградом коммуны Генуи; если же вы не уберетесь, то от имени коммуны Генуи и всех генуэзцев в мире я бросаю вам вызов».

С моря Генуя казалась одним из красивейших городов на свете. Она раскинулась у подошвы гор, ее венчала чистейшая лазурь небес с белыми, как снег, облаками; охваченная по близлежащим горным склонам широкой серовато-зеленой полосой оливковых садов, она купала свои ноги в белой пене теплых лигурийских волн – по своей красоте это была воистину достойная соперница Венеции.

У Генуи, как и у Венеции, была многовековая история: если верить местным хронистам, Генуя была старше Рима. У ее набережных некогда толпились те, кто первым повел корабли к Палестине, чтобы вырвать Святую Землю из рук сарацин. Сюда, в этот город, стремясь переправиться в Иерусалим, вышли семь тысяч детей с тринадцатилетним мальчиком во главе – крестовый поход детей, ставших жертвой смерти к работорговцев, представляет собой одну из самых трагических страниц истории. Именно Генуя дала Ричарду Английскому, прозванному Львиным Сердцем, восемьдесят галер, чтобы он вместе со своим союзником королем испанским переправился в Святую Землю. Обрадованный Ричард тогда-то и взял в качестве своего боевого клича клич генуэзцев «Vive San Zorzo!» («Да здравствует святой Георгий!») и перенес его в Англию. Об этом городе восторженно писал Петрарка: «...его башни словно угрожают небесному своду, холмы покрыты оливами и померанцами, мраморные дворцы громоздятся на вершине скал – искусство здесь победило природу». Поэт удивлялся, что в Генуе есть «мужчины и женщины, одетые поистине с королевской пышностью, что в горах и лесах царит роскошь, какой не знают королевские дворы».

В этот прекрасный город и приехал Поло, но приехал не счастливым, ищущим удовольствий гостем, не купцом-предпринимателем, гоняющимся за богатством, не гордым крестоносцем, а жалким военнопленным.

Еще издали он мог видеть, как прямо от моря взбегает вверх по горному склону город, как выгибается берег, если глянуть на запад, к Савоне. Он мог вдыхать долетавший с земли аромат цветущих деревьев и разнообразные запахи с набережных – запахи смолы, сухих водорослей и всякой всячины, которую выбрасывает на берег прибой. Он мог различить и узкие улицы, и густые черные тени на них, падавшие от высоких домов, и мелькающие яркие пятна у темных полукруглых подъездов – там шли, одетые в разноцветное платье, мужчины, женщины, дети. Но ничто не радовало Марко. Ему было стыдно. Его галера должна бы войти в гавань весело, сверкая на солнце лопастями весел, с развевающимися и плещущими по ветру флагами и длинными стягами, которые столь любили венецианцы. Он, приятель самых знатных вельмож, некогда правитель огромного города с сотнями тысяч населения, он, мессер Марко Поло венецианец, ныне был пленником генуэзцев – заклятых врагов Венеции. Чтобы еще больше унизить венецианца, победители нанесли ему последний удар – они тянули захваченную галеру к берегу «кормой вперед и со спущенными флагами».

Судно медленно двигалось мимо Старого мола – волнореза, который для защиты своего огромного флота генуэзцы строили уже в ту пору.

Тому, кто привык к тишине венецианских каналов с их проворными, легкими гондолами, набережные Генуи казались чересчур шумными и людными. Вереницы тяжелых телег принимали грузы с кораблей и с грохотом катили по грубым каменьям мостовой. Кругом раздавались крики грузчиков и матросов, бродячих торговцев и нищих, и то тут, то там, в надежде наткнуться на съедобное, рылись в пыли тощие куры.

От берега моря зигзагами поднимались вверх узкие улицы. Немало из них представляли собой крутые каменные лестницы и так петляли и изгибались, что сторонний человек, в особенности не знакомый со странным диалектом этих свирепых генуэзцев, быстро сбивался с дороги. Дома здесь были высокие, в восемь и девять этажей, улица напоминала собой как бы каньон, куда редко заглядывало солнце. Поперек улиц всюду были протянуты шесты и веревки, на них сушилось разноцветное белье. Издали, с палубы корабля, город зачаровывал своей красотою, вблизи же его дома и узенькие улочки казались безобразными: генуэзцы будто хотели загородиться от небесного света и изгнать его из своих жилищ и церквей. В синее небо, словно зловещие пальцы, вонзались башни множества дворцов-крепостей знатнейших горожан. Хотя закон 1143, а затем 1196 года строить башни выше восьмидесяти футов строго воспрещал, тем не менее они подавляли все окружающее, а некоторые с успехом соперничали даже с кафедральным собором.

Марко испытывал, должно быть, горчайшее унижение, когда ему указали его будущую тюрьму. Столь богатому и знатному пленнику, как Марко, сидеть в одной темнице с простыми венецианскими матросами и воинами не подобало. Его провели в подвальное помещение палаццо дель Капитано дель Пополо (ныне палаццо ди Сан-Джорджо) – именно это здание было построено из камня венецианского дворца, который некогда горделиво высился в Константинополе. Оно было выстроено в 1270 году монахом-цистерцианцем[97]97
  Монах-цистерцианец – член католического ордена цистерцианцев, выделившегося в 1098 году из бенедиктинского ордена. – Прим. ред.


[Закрыть] Оливьери и находилось недалеко от пристани; в этой великолепной, увенчанной высокими зубцами квадратной громаде из красного камня и кирпича, с полукруглыми окнами и открытой аркадой было что-то причудливое, идущее от венецианской готики – может быть, на здание накладывал отпечаток материал – камни дворца Пантократора. Здание было видно отовсюду, оно стояло как огромный, неистребимый трофей генуэзцев, вырванный ими у Венеции и кознями и силой оружия. Когда Марко входил под высокие полукруглые порталы палаццо, каменные львы, некогда принадлежавшие Венеции, сардонически скалили зубы; между львиными головами висел обрывок портовой цепи города Пизы – эту цепь здесь повесили в память победы Генуи над Пизой в 1290 году, победы, означавшей конец морского могущества Пизы.

В тюрьме мессер Марко оказался не один. Тут было множество людей, взятых в плен, как и он, в стычках и сражениях. Кроме венецианцев, здесь томилось немало пизанцев, жителей Ливорно и других городов, осмелившихся бросить вызов владычеству Генуи на средиземноморских берегах. Хотя тюрьма, где сидел Марко, была уже битком набита, он видел, как мимо палаццо почти ежедневно куда-то шли и шли новые вереницы скованных за ноги пленников. Частенько дверь темницы открывалась, чтобы пропустить еще одного невольного гостя Великолепной. Поначалу заключенные понимали друг друга с большим трудом, так как в каждом городе и в каждой области был свой говор. Данте, Петрарка и Боккаччо своими кристально чистыми стихами и прозой еще не утвердили классический «итальянский» язык, и пленники, происходя из городов, часто разделенных расстоянием всего в несколько миль, смотрели друг на друга как на иностранцев. Их объединяло только общее несчастье, плохая еда, вши и блохи, теснота и тоска по дому и по свободе.

Кое-кто из заключенных бывал на юге и во Франции, умел в той или иной мере говорить по-французски – французский язык уже в те времена был и языком королевских дворов и lingua franca дипломатов. Постепенно товарищи по несчастью знакомились, рассказывали друг другу о себе, о сражениях, в которых побывали, вместе они проклинали тюрьму, тюремную пищу и воду. У некоторых завязывалась настоящая дружба: такие садились в сторонке и целый день разговаривали, вспоминая дом, жен и возлюбленных. И как в любом другом людском сборище, здесь объявлялись свои горлопаны и хвастуны, расписывающие собственные военные или любовные подвиги; и как всегда, товарищи в конце концов уличали и высмеивали их.

Вскорости Марко стал среди пленных всеобщим любимцем. Свободного времени в тюрьме было много, разговоры иссякли, постоянно обсуждать обыденные дела уже надоело. А тут среди заключенных нашелся человек, который мог часами рассказывать и рассказывать об удивительнейших приключениях. Разве он не побывал на краю света? Не видал величайшие чудеса природы? Не беседовал с государями и вельможами? Разве он не проехал по всем языческим странам и по всем морям, которые обнимают Землю? Верили ему слушатели или не верили? Dio mio! (Боже мой!) Да разве и надо было верить во все чудеса, развертывавшиеся перед их взором? Вот он говорит о стране, где живут люди-чудовища: те об одной ноге, у других голова растет прямо из груди, есть даже люди, которые носят голову подмышкой. А разве не рассказал он им о Мужском и Женском островах? Перед ним были сыны своего века: горизонт их был узок, за его пределами они почти ничего не знали, едва ли хоть кто-нибудь из них умел читать или писать, их духовной пищей с детских лет были разве только рыцарские сказания, во внутренний смысл религиозных обрядов они не проникали, они жили тяжелой жизнью, на удар отвечали ударом, их сердца согревали лишь кое-какие обманчивые убеждения – где им было воспринять хотя бы половину того, о чем повествовал Марко? Но Марко был великолепный рассказчик, его юмор ценили и люди XIII столетия, он любил непристойную шутку, у него был острый глаз на женщин, и он не стеснялся рассказывать о них все, что знал. Так узники услаждали себе жизнь рассказами путешественника, а тот мог собрать вокруг себя достаточно слушателей в любое время, когда у него было настроение говорить о своих приключениях и о далеких странах, где ему пришлось прожить так долго.