Текст книги "Венецианец Марко Поло"

Автор книги: Генри Харт

Учтя торговое значение Янчжоу и то обстоятельство, что Марко жил в нем долгий срок, нельзя не удивляться, что путешественник посвятил ему одну коротенькую главу. Заявив, что «господин Марко Поло, тот самый, о ком говорится в этой книге, три года управлял этим городом» (приблизительно с 1284 по 1287 год), автор скупо замечает, что «народ туг торговый и промышленный», что особенно много делают здесь оружия и доспехов. И это все вместе с таким заключением: «Больше не о чем говорить». Отсутствие детального описания этого большого города – его население составляло тогда более двухсот пятидесяти тысяч – является одним из пробелов книги Марко. А знать город Янчжоу он должен был превосходно.

Продолжая свои разрозненные записи о Китае, Марко красочно рассказывает о реке Янцзы – «величайшей на свете, в длину более ста двадцати дней пути». В самом деле, до открытия Америки никто из европейцев не видал рек больше Янцзы. Марко был ошеломлен ее мощью, он пишет, что по своей ширине Янцзы напоминала ему скорее море, чем реку, и что однажды, в Учане (?), он собственными глазами видел на ней зараз пятнадцать тысяч судов. «Однако, – добавляет он, – количество судов недостаточно для перевозки всех этих товаров, и вследствие этого многое доставляется на плотах». Марко описал также, каким образом тащат суда вверх по течению при помощи канатов, сделанных из связанного бамбука, – такой способ перегонки судов в верховьях Янцзы существует поныне.

Описав в нескольких строках Сучжоу, Марко посвятил не одну страницу городу Ханчжоу, который он называет Кинсай. Как ни восторженно пишет о нем Марко, китайские писатели из поколения в поколение воспевали этот город в прозе и стихах еще более пылко. Одна из самых известных китайских пословиц гласит: «Шан, Тянь тан, ся, Су Хан» [«Наверху рай, внизу Сучжоу и Ханчжоу»]. Ханчжоуские женщины веками славились как самые красивые во всем Китае. Их красотой пленялись даже китайские лодочники: в «Песне Ханчжоу» Чжан Миньбяо говорится:

 
Проплывает лодка,
Не спеша проплывает к востоку,
Другая лодка,
Держит путь на запад.
 
 
Лодочники друг на друга
Даже не смотрят.
Они смотрят не насмотрятся
На девушек Гу Су Тай.
 

Следует сказать, что Гу Су Тай – это береговая терраса в Ханчжоу, где находились «зеленые дома» и где молодые женщины заманивали к себе посетителей.

Как свидетельствует текст Рамузио и кое-какие другие издания книги Марко Поло, он тоже восхвалял красоту и очарование женщин Ханчжоу:

А их дамы и женщины нежны, словно ангелы, они чрезвычайно благовоспитанны, одеваются они пышно и носят столько шелков и драгоценностей, что и описать нельзя... Они так любят друг друга, что по доброжелательству, возникающему при соседских отношениях как между мужчинами, так и между женщинами, можно считать каждый квартал как бы одним домом.

Со своими домашними живут так дружно, что у них нет ни ревности, ни подозрения к своим женам, к которым относятся с большим уважением, и большое бесчестие постигло бы того, кто бы осмелился обратиться с нечестным предложением к замужней женщине.

У Рамузио сохранилась интересная заметка, не попадавшая в другие ранние издания книги Поло:

На других улицах помещаются публичные женщины, которых столько, что и сказать нельзя... Одеваются они очень пышно, употребляют сильные духи, живут с многочисленной женской прислугой в богато разукрашенных домах. Эти женщины крайне сведущи и опытны в искусстве прельщать мужчин, ласкать их и приспособлять свои речи к разного рода людям, так что иностранцы, раз испытавшие это, остаются как бы околдованными и так очарованы их нежностью и льстивостью, что никогда не могут избавиться от этого впечатления. Поэтому происходит, что, когда они возвращаются домой, они говорят, что побывали в небесном городе Кинсай, и только и думают о том часе, когда им можно будет вернуться туда.

Рассказывая о Ханчжоу, Марко тут же сообщает несколько новых подробностей о жизни Китая – кое-какие обычаи, о которых он пишет, бытовали только в этом городе, другие имели распространение по всей стране. Великий хан не терпел в Ханчжоу ни нищих, «и бродяг; если стражники в городе «днем найдут какого-нибудь бедняка, который от увечья не может работать, они его отправляют в одну из больниц, которых бесконечное количество во всем городе. Они устроены древними государями и имеют большой доход. Если же он способен к труду, они заставляют его заняться каким-нибудь ремеслом».

Другой обычай жителей Ханчжоу – Марко утверждает, что его придерживались в Китае повсюду, – позволял сравнительно легко установить местонахождение любого жителя города и облегчал сбор налогов. Каждый горожанин писал на дверях дома свое имя и имена домочадцев я рабов, а также отмечал, сколько у него лошадей. Имена умерших стирались, а если появлялся новорожденный, то его имя приписывалось. Кроме того, хозяева гостиниц были обязаны записывать на дверях имена всех, кто у них останавливался, указывая дату их прибытия, а также день и час отъезда; таким образом власти имели возможность знать, где находятся все ездившие по стране путешественники. «Дело то людей умных», – заключает свой рассказ Марко.

Описав Ханчжоу и прилегающую к нему округу, Марко рассказывает много интересного о проживавшей в этой провинции большой секте христиан. Сообщение это ценно не только само по себе: в нем сказано о поездках Марко по землям великого хана и сказано то, чего нет во всей остальной книге. В сообщении о христианах говорится, что их обнаружили в городе Фучжоу, «когда господин Маффео, дядя господина Марко, и сам господин Марко были в этом городе» и вместе с ними там находился некий «мудрый сарацин».

Тот факт, что Марко писал о Китае в основном по своим собственным наблюдениям, подтверждается его признанием, что из девяти провинций «Манзи»[81]81
  Манзи – Южный Китай, в противоположность «Катаю» – Северному Китаю. – Прим. ред.


[Закрыть] он описал лишь три,

потому что господин Марко сам побывал в них, ибо они находились на его пути. О шести других королевствах он много слышал и многое узнал, но так как он сам не побывал в них, то его описание не могло быть столь же полным. Поэтому мы о них умолчим.

На этом Марко Поло заканчивает свое описание Китая, его населения, верований, обычаев, обрядов, его экономики и правительственного аппарата.

Разъезды Марко по стране, выполняемые им правительственные поручения, его странствования в связи со своими собственными делами – все это происходило теперь с гораздо большим размахом, чем в те дни, когда Марко только начинал свою службу у хана. Годы шли и шли. Давно мальчик стал юношей, давно юноша развился в крепкою мужчину – проворного, уверенного в себе, умного и многоопытного. С тех пор как венецианцы приехали в Китай, минуло уже семнадцать лет, и они затосковали по родине. В конце концов, они были здесь все-таки чужеземцами, и яри мысли, что им никогда больше Не увидеть родной земли, в сердца их закрадывался страх. Все чаше им снилась Венеция, и какие бы почести и богатства ни приносила им жизнь в Китае, Поло начали обдумывать планы возвращения в Италию.

Были и другие важные соображения, которые заставляли думать их об отъезде из Китая. Они пользовались покровительством и великими милостями Хубилая, на службе у него они стали и богаты и могущественны. Но ханское благоволение вызывало по отношению к ним зависть и ненависть, и врагов при дворе Хубилая у венецианцев делалось все больше и больше. Венецианцы с горечью смотрели, как стареет и теряет силы великий Хубилай. Они боялись того дня, когда хан умрет, ибо им давно было ясно, что с его кончиной они лишатся всякой защиты. Стоило их могущественному покровителю «вознестись вверх» на драконе, как они оказались бы перед лицом врагов безоружными, а их богатства почти неизбежно обрекли бы их на гибель.

Эти опасения были не безосновательны, и Франческо Пеголотти, осведомляя будущих путешественников об опасностях, которые ждут их в Китае, в своей «Practica della Mercatura» в 1340 году между прочим писал, что

после смерти государя [монгольского хана] и до провозглашения нового государя бывает беспорядок и иногда наносится ущерб франкам и другим иностранцам... И дорога станет безопасной лишь тогда, когда новый государь займет место умершего и начнет царствовать.

Покинуть катайский двор было гораздо труднее, чем приехать туда. Разорвать многочисленные нити, связывавшие венецианцев с троном Хубилая, оказалось куда более сложным делом, чем преодолеть долгий, утомительный и полный испытаний и горя путь на восток. Венецианцы, помимо прочего, боялись, что как только Хубилай умрет и контроль, осуществляемый над страной из Ханбалыка, ослабеет, против владычества монголов вспыхнет всеобщее восстание. Караванные дороги в таком случае будут крайне ненадежны, и если венецианцы и сумеют выбраться из Ханбалыка, то им не избежать гибели в пути.

Расчетливые, хитрые венецианцы следили за настроением хана, характер которого они превосходно знали, и ждали случая.

И мессер Никколо, заметив однажды, что великий хан в чрезвычайно добром расположении духа, воспользовался случаем и, став на колени, попросил у хана разрешения уехать всем трем. Услышав такую просьбу, он [император] был сильно взволнован. И он спросил его, по какой причине они хотят пуститься в столь долгий и опасный путь, во время которого они все могут погибнуть. Если это происходит из желания приобрести богатства [товары] или что-либо подобное, то он охотно даст им вдвое больше того, что есть у них дома, и возвысит их почестями так, как они только пожелают. И по причине великой любви, которую он питал к ним, он наотрез отказал им в разрешении уехать.

В венецианской рукописи есть записи и о других обращениях мессера Никколо к Хубилаю. Мессер Никколо уверял великого хана, что желание уехать объясняется отнюдь не стремлением к богатству, «а тем, что я оставил на родине жену и, по христианскому обычаю, не могу ее бросить, пока она жива». И это говорил человек, который в свое первое путешествие, гоняясь за барышами, не бывал дома целых пятнадцать лет, а возвратившись в Венецию и взяв новую жену, всего через два года оставил ее, когда его вновь потянуло на Восток. А думать о возвращении на родину он начал – явно по соображениям личной безопасности – только после семнадцати лет жизни в богатстве и почете.

Но Хубилай был непреклонен – все доводы он считал, вероятно, отговорками – и заявлял, что венецианцы вольны ездить по его царству где угодно, «но ни за что на свете не должны покидать его». Кроме не раз повторенных слов Марко: «великий хан любил их сильно», у нас нет другого объяснения столь решительному отказу Хубилая. Просили его многократно, но хан знал один ответ – отказ.

Но благосклонная судьба, казалось, неотступно следила за Поло и выручила их и на этот раз. Они были спасены совсем неожиданно, спасены в нужный момент. В те дни, когда они меньше всего этого ждали, счастливый случай дал им прямо в руки долгожданную возможность возвратиться в Венецию.

Глава четвертая
В путь на родину

В последнюю четверть XIII века земли обширной Монгольской империи были связаны между собой очень слабо; наследники великого Чингиса, стараясь сохранить хотя бы видимость верховной власти над множеством вассальных государств и фактически независимых территорий, прибегали к единственному средству – династическим бракам. Выдача принцесс (большей частью приемных) замуж за властителей отдаленных земель нередко служила единственной политической скрепой, объединявшей столицу и какую-нибудь окраинную часть империи.

Смерть похитила жену у персидского хана Аргуна, внучатого племянника Хубилая. У персидских монголов существовал в то время странный обычай: хан, всходя на трон, брал в жены свою мать. Таким образом, покойная жена Аргуна хатун Болгана[82]82
  Болгана (правильно Булуган) – происходила из монгольского племени баяут. Хатун – значит госпожа. – Прим. ред.


[Закрыть] была в то же время ему и матерью. Происходила она из монгольского племени. Умирая, она завещала, «чтобы наследницей ей и женою Аргуна стала кто-либо из ее же роду». Умерла Болгана 7 апреля 1286 года в Грузии, и вскоре Аргун направил в Ханбалык трех послов – Улатая, Апушку и Коджу – с большой свитой, прося Хубилая выбрать и прислать ему невесту из того же рода, из которого была Болгана.

Три посла в положенное время приехали ко двору великого хана, где были приняты с большой пышностью и пирами. Затем великий хан стал выбирать из рода Болганы невесту Аргуну. Выбор пал на семнадцатилетнюю девушку Кокечин, «была она… красавица, приятная». Ее вызвали ко двору и представили персидским послам – такова была воля великого хана – в качестве будущей жены Аргуна. Оглядев девушку, послы заявили, что их будущая властительница им очень нравится, и приготовились без замедления ехать обратно в далекую Персию.

Караван, сопровождаемый в честь невесты Аргуна огромной свитой, вышел из Ханбалыка, пересек Великую стену и направился по пустынному тракту, ведущему в Персию, – этим путем послы к великому хану и приехали. Везя свой драгоценный груз, послы боролись с трудностями многомесячного путешествия и уже радовались тому, что скоро увидят свой дом, но тут среди татарских племен Центральной Азии внезапно вспыхнула война. Начались неизбежные в таких случаях нападения на караваны и расположенные вдоль дорог селения. Послы Аргуна увидели, что ехать дальше невозможно, и поневоле повернули обратно в Китай. Так через восемь месяцев перед их взором снова появились зубчатые стены и высокие башни Ханбалыка. Вновь караван двигался по улицам столицы, которую персы уже не думали больше увидеть, и вновь они попали на аудиенцию к хану всех монголов.

Хубилай выслушал рассказ о путешествии и его несчастном исходе и был чрезвычайно озабочен тем, как бы побыстрее и в безопасности доставить Кокечин своему родичу в далекой Персии. Волею благосклонной судьбы мессер Марко в тот момент только что вернулся из морского плавания в Индию – он ездил туда как «посол государя» и, если верить одной рукописи, ездил вместе с отцом и дядей – и подробно доложил великому хану обо всем, что он во время путешествия видел. Три персидских «барона» познакомились с венецианцами и «немало дивились» их уму и мудрости. «Бароны» заинтересовались венецианцами еще более, когда сообразили, что те должны хорошо знать, хотя бы частично, морской путь в Персию.

Венецианцы и персы сговорились и быстро составили хитроумный план. Поло были достаточно догадливы, чтобы понять, что в деле послов Аргуна для них кроется долгожданная возможность отъезда на родину. Послы же Аргуна стремились во что бы то ни стало ехать в Персию морем, а не сидеть при дворе Хубилая в ожидании, когда сухопутная дорога станет безопасной, – сколько времени пришлось бы так просидеть, никто не знал. Они и так уже путешествовали целых три года, у них иссякло всякое терпение. У Поло и персов оказалась общая цель, и, обсудив хорошенько дела, они решили, что послы Аргуна вместе с Кокечин предстанут перед великим ханом и заявят ему, что добираться до Персии гораздо безопаснее морем, чем сухопутьем. Они скажут хану, что путешествие морем обойдется дешевле и займет меньше времени. И – главный пункт с точки зрения венецианцев – послы будут просить хана, чтобы вместе с ними направили «в землю государя Аргуна» и Поло, так как они, «особенно мессер Марко», обладают и знаниями и опытом в плавании по южным морям. Помимо того, властитель Персии Аргун еще больше оценит почет, оказываемый ему Хубилаем, если в свите своей невесты он увидит таких именитых людей, как венецианцы.

Услышав просьбу, хан «выразил на своем лице великое неудовольствие» – он дорожил способностями и огромным опытом трех латинян. (Скорей всего, именно в этом кроется причина его нежелания отпустить венецианцев, а не в «великой любви» к ним, как твердит Марко.) Однако Аргун был слишком могущественным государем, чтобы Хубилай пренебрег им или нанес ему обиду. И Марко откровенно пишет (по тексту Рамузио), что «поскольку у него не было другого выхода, он дал свое согласие, а не будь столь важного и настоятельного дела, от которого он не мог уклониться, эти латиняне никогда бы не уехали».

Хубилай призвал к себе Марко вместе с его отцом и дядей

и говорил им о своей великой любви к ним и просил, чтобы они обещали, побывав в христианской стране и у себя дома, вернуться к нему. Он приказал дать им золотую дщицу с повелениями, чтобы по всей его земле им задержек не делалось и всюду им вместе со спутниками давалось бы продовольствие; он приказал снабдить их для безопасности провожатыми, а также уполномочил их быть его послами к папе, к французскому да испанскому королям и к другим христианским владетелям.

Одна рукопись включает в этот список даже английского короля!

Великий хан приказал снарядить в плавание четырнадцать судов – суда, вероятно, стояли в Зайтоне (Цюаньчжоу), – на судах было по четыре мачты и столько парусов, что Марко дивился, как дивились и все средневековые путешественники, попадавшие на Дальний Восток. «Суда, в которых купцы плавают в Индию и оттуда», произвели на Марко столь глубокое впечатление, что он дал в своей книге подробное и очень интересное их описание.

Суда строились из ели и сосны; хотя они были об одной палубе, на крупных кораблях имелось до шестидесяти кают – «и в каждой одному купцу жить хорошо». Марко впервые описал водонепроницаемые отсеки на кораблях: европейские кораблестроители средневековья, кажется, не имели о них никакого представления. В трюме больших судов устраивалось до тринадцати отсеков, сделанных из плотно пригнанных досок,

на случай, что корабль по какой-нибудь причине даст течь, или вследствие удара о подводную скалу, или вследствие нападения голодного кита. Вода входит через течь и доходит до льяла, в которое никогда ничего не кладут. Моряки определяют, где судно дало течь, и переносят вещи из этого помещения в другие; вода не может перелиться из одного помещения в другое: так плотно сложены доски. Тогда они исправляют судно, потом снова кладут товар туда, где он был сложен прежде.

На каждом корабле служило от двухсот до трехсот моряков. Это сообщение Марко Поло вместе с другими наблюдениями путешественников той эпохи ясно говорит, что китайские суда были тогда гораздо крупнее европейских морских судов. Об этом же свидетельствуют данные Одорико де Порденоне, монаха Иордана и многих других путешественников. Описывая китайские суда, Ибн-Баттута рассказывает, что на самых крупных джонках – термин «джонка» или «гонк» был в ходу уже в те времена – находилось

шестьсот матросов и четыреста воинов.. Вместе с матросами в каютах жили и их дети, в деревянных кадках матросы сажали разные овощи и имбирь. Капитан такого судна напоминал собой великого эмира; когда он сходил с корабля, впереди его шествовали лучники и абиссинцы [африканские рабы?] с копьями, мечами, барабанами, рогами и трубами.

Прежде чем описать долгий путь от Китая до Персии и рассказать о встреченных островах и странах, Марко посвятил целую главу Японии. Сам он там не бывал, и его описание Японии, которую он называет Сипанго (или Чипингу) представляет собой смешение реальных фактов и вымысла – останавливаться на этом здесь нет нужды. Достаточно сказать, что Марко помещает Японские острова на 1500 миль от азиатского материка. «Жители белы». У них множество золота, даже крыши царского дворца покрыты золотом, полы в нем выложены тоже чистым золотом в два пальца толщины. Там обилие жемчуга, розового и белого, – когда хоронят покойника, в рот ему кладут жемчужину. Такие рассказы Марко Поло воспламеняли дух Колумба: книгу Марко он брал с собой в свое первое великое плавание, книга дошла до нас, на ее полях имеется много собственноручных заметок Колумба. Ошибочно указанные венецианским путешественником расстояния, конечно, сбивали Колумба во всех его расчетах и предположениях относительно местоположения островов и длины пути к ним.

За фантастическим описанием жителей Японских островов следует беглый рассказ о попытках Хубилая завоевать Японию: снаряжено было несколько экспедиций, подготовка к последней из них оборвалась со смертью великого хана[83]83
  Весьма полный и интересный отчет об этой неудачной попытке монголов подчинить своей власти Японию можно найти в книге Nakaba Yamada, The Mongol Invasion of Japan, London, 1916.


[Закрыть]. В свой рассказ о поражении монголов Марко вновь вставляет абзац, где описывает чудо. В руки монголов будто бы попалось несколько японцев, которых было невозможно ни сразить, ни поранить даже мечом, так как их защищали некие драгоценные камни, вставленные в правую руку «между мясом и кожею». Эти «дьявольским искусством заколдованные камни» защищали их и от смерти и от раны, нанесенной железом. Тем не менее, пишет Марко, камни не избавили японцев от гибели, ибо «велели тогда [монгольские] князья перебить их палицами». О подобном поверии рассказывает и монах Одорико: на индийских островах (Борнео?), говорит он, среди камышей на земле разыскивают некие камни. «И они наносят своим сыновьям глубокие раны в руку, и в раны вкладывают эти камни… и благодаря силе этих камней… они знают, что железо не может причинить им вреда». Свой рассказ о японцах Марко заключает восхитительной подробностью: какой-то японец, захватив в плен врага, пригласил к себе в дом друзей и угостил их вареным мясом пленника – «самой лучшей едой».

Первая страна, которую Марко описывает после рассказа об отплытии из Китая – царство Чампа [Чамбо] в Индокитае; царство это платило дань великому хану. Марко указывает, что в Чампе он был в 1285 году (в некоторых рукописях даются другие годы, от 1275 до 1288). Марко убедился, что в царстве Чампа действует сеньеральное право «первой ночи», это пресловутое установление феодальной Европы, которое так высмеяли в своей комедии «Местный обычай» Бомонт и Флетчер.

Во время своего прежнего путешествия в эту страну Марко узнал, что у царя Чампы было триста двадцать шесть детей, из них более полутораста взрослых мужчин, способных владеть оружием. Такое свидетельство подтверждает и Одорико де Порденоне, который, приехав в эту страну, слышал, что у здешнего царя двести детей и четырнадцать тысяч слонов. Столь громадное количество детей не является, особенно для Азии, чем-то необычным. Известно, что у одного персидского шаха, который царствовал не так давно, насчитывалось около трех тысяч детей. У китайского императора Канси было двадцать четыре сына, а император Цяньлун[84]84
  Канси (1662–1722) и Цяньлун (1736–1796) – китайские императоры маньчжурской династии Цин. – Прим. ред.


[Закрыть] отрекся от престола в пользу своего пятнадцатого сына.

Нет необходимости задерживаться на том, что пишет Марко о Яве и других островах и землях, которые он видел на пути к Суматре. На этом острове – Марко называет его «Малой Явой» – суда, с которыми он плыл, подолгу стояли в различных портах. Суматре у Марко посвящено несколько страниц. Марко пишет, что он побывал в шести царствах из восьми, составлявших весь остров.

Прежде всего Марко был чрезвычайно поражен тем обстоятельством, что Суматра лежит столь далеко на юг, что Полярная звезда там «совсем невидима, ни мало, ни много». Марко узнал, что жители царства Ферлек (Перлак) обращены «в мухаммедову веру» и что среди них есть немало людоедов. У некоторых горных племен на Суматре людоедство существует и поныне[85]85
  Голландские колонизаторы распространяли клеветническое утверждение о людоедстве у горных малайцев-батаков северной Суматры, оказывавших им наиболее упорное сопротивление до XIX века включительно. – Прим. ред.


[Закрыть]. В Бассе (Пасен)[86]86
  Пасеи – по-видимому, горный район северной Суматры, через который протекает река Песанган. – Прим. ред.


[Закрыть] внимание Марко в особенности привлек зверь единорог: он описывает его столь точно, что, должно быть, видел его своими глазами; хотя Марко называет зверя «единорогом», на Суматре он встречается только о двух рогах. Марко уверяет читателей, что животное это отнюдь не похоже на того единорога, который, как гласит средневековая легенда, способен подчиниться девственнице.

Затем Марко сердито отчитывает арабских и иных торговцев, обманывавших жителей Европы, продавая им засушенные обезьяньи тела в качестве мумий неких «маленьких людей». Марко в гневе своем описывает даже способ, которым изготовляют такие «мумии».

…Делают их на этом острове вот как: водятся тут очень маленькие обезьяны с человеческим лицом; наловят их да выщипывают им волосы; на бороде да на груди оставляют только волосы. А ноги да руки и другие части тела, которые не похожи на человеческие, для сходства с человеком они вытягивают или укорачивают. А потом их высушивают, набивают да вымазывают шафраном и кое-чем другим, и делаются они точно люди. И они сбывают их купцам, а те развозят их по всему свету и внушают всем, что это такие маленькие люди. И это большой обман; делают их вот так, как вы слышали. Таких маленьких людей, как эти, ни в Индии, ни в какой самой дикой стране не видано было.

Описав царство Басман [Песанган], Марко переходит к царству Суматра – название это ко всему острову тогда не применялось. Марко сообщает, что суда Хубилая из-за непогоды и неблагоприятных ветров задержались тут на пять месяцев. Марко и его спутники, защищаясь от местных людоедов, построили здесь пять бревенчатых «башен», окруженных рвом; вся эта крепость возводилась, надо думать, под руководством самого Марко. Путники отсиживались в своем убежище до тех пор, пока не сменился ветер и не позволил им плыть дальше. Марко наблюдал тут, как готовят пальмовое вино, как используют кокосовые орехи для еды и питья.

Марко подробно описывает отвратительные обычаи людоедов в царстве Дагройан[87]87
  Царство Дагройан – местонахождение не разгадано; один из комментаторов книги Марко Поло по сомнительному сходству названий отождествляет его с областью Индрагири в центральной Суматре. – Прим. ред.


[Закрыть], затем рассказывает о «хвостатых людях» в царстве Ламбри[88]88
  Ламбри – мусульманское государство Лямури, основанное малайцами-ачинцами на северо-западе Суматры в начале XIII века. – Прим. ред.


[Закрыть]. Возможно, что в данном случае он имел в виду орангутангов. Поскольку легенды о хвостатых людях существовали у всех народов от Китая до Англии, разбирать этот вопрос едва ли стоит. Гораздо важнее описание того, как там возделывается саговая пальма и как производится саговая мука. Марко сообщает, что он не только ел лепешки, приготовленные из саго, но и привез муку в Венецию.

Наконец, корабли отчалили от Малой Явы и прошли близ Андаманских островов, у жителей которых, по словам Марко, были собачьи головы и лица, – здесь тоже бытовало людоедство. От Андаманских островов флотилия пошла к Цейлону, здесь была сделана высадка, и Марко видел «самый красивый в свете рубин». История этого рубина была известна в средние века на всем Востоке. Монах Иордан, побывавший в Восточной Азии в 1321–1324 годах, рассказывает о двух рубинах, принадлежавших царю Цейлона: «Один из них он носит на шее, а другой [держит] в руке, которой утирает себе губы и бороду. [Рубин] этот в длину больше, чем в ширину, и когда царь держит его в руке, концы рубина рукой не закрываются». Китайский монах Сюань Цзан (602–664) писал, что на крыше пагоды Священного зуба Будды на Цейлоне была стрела с камнем огромной ценности, который назывался «падмараджа» – рубин. Этот драгоценный камень, рассказывает китаец, постоянно излучал яркое сияние. Тот, кто днем или ночью смотрел на него издали, принимал его за сверкающую звезду. Следует также вспомнить, что когда Синдбад Мореход в свое шестое плавание посетил Сарандиб (Цейлон), здешний царь подарил ему рубиновую чашу в пядь вышиной, инкрустированную изнутри драгоценным жемчугом.

От Цейлона корабли поплыли к Индии, впервые причалив к индийской земле у Малабарского (юго-западного) берега. Здесь Марко видел и подробно описал лов жемчуга[89]89
  Лов жемчуга Марко Поло описывает не у Малабарского (юго-западного) берега, как ошибочно утверждает автор, а у «области Маабар», то есть у юго-восточного берега Индии, прилегающего к Полкскому проливу; юго-западный же, Малабарский, берег Марко называет «царством Мелибар». – Прим. ред.


[Закрыть]. За шестьсот пятьдесят лет, прошедших с той поры, способы добычи жемчуга, надо полагать, почти не изменились. Марко описал и индийских князей, и их слуг и свиту, жен и наложниц, описал обычай сожжения покойников, обычай самосожжения вдовы вместе с телом мужа, обычай, по которому приговоренный к смерти убивает себя кривым ножом с двумя рукоятками, отметил почитание коровы, запрет есть говядину, – множество обычаев описал Марко с самыми любопытными подробностями, и все это представляет тем больший интерес, что немало этих обычаев, целиком или частично, держатся в разных областях Индии по сие время.

Среди всех рассказов об индийцах нет-нет, да и проглянут следы собственных приключений Марко. Весьма любопытна его заметка о поручительстве: «Вина не пьют многие, а кто пьет или по морю плавает, порукою быть не может; кто в море ушел, говорят они, тот отчаянный».

Для изучения средневековых обычаев в Южной Индии очень ценны записи Марко о различных суевериях, о танцовщицах, храмовых «невестах» и о многом другом – сведения эти сохранились лишь в рукописи Зелады. Так, например, любопытная страница отведена описанию того, как индийцы умилостивляют рассерженных богов:

И в самом деле те девицы [танцовщицы] приходят в монастыри, как сказано выше, все голые, прикрыв только стыд, и поют перед богом и богиней… затем эти девицы идут туда умилостивлять их [богов] и поют, и пляшут, и скачут, и кувыркаются, и делают всевозможные телодвижения… а девушка [обращающаяся к богу]... закидывает ногу на шею и крутится волчком… и когда они [боги] достаточно смягчатся, девицы идут по домам... Воистину эти девушки (пока они девушки) так крепки телом, что их невозможно ни ухватить, ни ущипнуть ни за какое место. А за малую монету [денарио] они позволяют мужчине щипать их, сколько он может. Когда девицы выходят замуж, они остаются тоже крепки телом, но уже не настолько, как раньше.

От глаз господина Марко не укрывалось ничего.

Но хотя у венецианца был действительно острый взгляд и немалая прозорливость, таинственные легенды и басни вводили в заблуждение иногда и его: примером служит объяснение Марко, почему у жителей южной Индии темная кожа. Он категорически утверждает, так гласит, по крайней мере, одна рукопись, что индийские дети рождаются светлокожими, но их тут же смазывают кунжутным маслом и они становятся si noirs comme dyables – «черными как черти».

Возвращаясь еще раз к описанию острова Цейлон, Марко довольно подробно рассказывает о жизни Будды, которого он называет Сагамони Буркан (Шакья-Муни Будда). Видимо, предание о Будде очень понравилось Марко, ибо он рассказывает о нем обстоятельно и с явным интересом. Великая сага о Шакья-Муни произвела на венецианца весьма сильное впечатление. К Будде он относится прямо-таки с нежностью и с удивительной для европейца XIII века смелостью заявляет, что «будь он [Будда] христианин, то стал бы великим святым у господа нашего Иисуса Христа», так как всю жизнь жил «честно и целомудренно». Мессер Марко не знал, что за сто лет до него Будда уже был причислен католической церковью к лику святых под именем святого Иосафата Индийского, а его день по церковному календарю приходился на 27 ноября.

Марко описывает также легендарные острова «Мужской» и «Женский». Это, вероятно, вариант древнего мифа об амазонках, более трехсот лет спустя его принял за истину и пересказал в своем «Открытии Гвианы» сэр Уолтер Рэли[90]90
  Уолтер Рэли (Raleigh, 1552–1618) – английский мореплаватель и колонизатор, казненный Яковом I Стюартом. – Прим, ред.


[Закрыть]. Благодаря такому мифу получила свое наименование река Амазонка.

Мессер Марко упоминает об амбре как об одном из продуктов этих и некоторых других островов Индийского океана. Он сообщает, что добывают амбру из желудка китов – факт, ныне подтвержденный наукой, – а его частые ссылки на амбру как на предмет торговли показывают, что амбра в его время имела немалый спрос. У нас нет свидетельств, дошедших от тех времен, чтобы этот странный патологический продукт внутренней секреции кита применялся в парфюмерии, но нам известно, что он находил себе другое применение в средние века. Китайцы называли амбру «лун-янь» – драконова слюна – и в большом количестве применяли ее в медицине, особенно для возбуждения любострастия. Применяли ее в медицине и индийцы, а Бертон открыл, что с лечебными целями, подмешивая в кофе, ею пользовались арабы африканского побережья. Средневековые арабские врачи считали амбру ценным средством при лечении сердца и прекрасной приправой к пище, а в целебные свойства амбры одно время питала глубокую веру и медицина Запада.