Текст книги "Крестовые походы"

Автор книги: Геннадий Прашкевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 29 страниц)

XXI

"...и языческая картина, на которой изображалось, каким образом некогда божественный Юпитер пролил золотой дождь в греховное лоно Данаи, обманув несчастную.

Драпировка, нежная и золотистая, будто вечернее небо, когда его освещают последние солнечные лучи.

Алый густой ковёр, мягко проминающийся под ногами.

Высокое стрельчатое, уходящее под самый потолок окно, за которым то гасло, то вновь разгоралось далёкое зарево.

Камин, украшенный голубыми глазурованными изразцами.

В камине курился широкий глиняный горшок, отдавая запахом загадочных благовоний.

Ложная подруга!

Ганелон в гневе ударил кинжалом по глиняному горшку. Он рассыпался и из камина вырвалось, шипя, облако пара.

Ганелон отшатнулся.

Перивлепт.

Восхитительная.

Тонкая шёлковая ночная рубашка на Амансульте неясно светилась. Она была так тонка, так прозрачна, что казалась сотканной из бесчисленных невидимых паутинок.

Зарычав, Ганелон, рванул рубашку, одновременно другой рукой валя вскрикнувшую Амансульту на низкое, устланное белыми льняными покрывалами ложе.

Шумно упала на пол и распахнулась старинная шкатулка, инкрустированная серебром и слоновой костью. Бесшумно, как капли ртути, покатились по алому ковру крупные, тревожно мерцающие жемчужины.

Амансульта не сопротивлялась.

Её глаза не выражали отчаяния.

В её глазах стояло безмерное изумление.

С безмерным изумлением она глядела Ганелону в лицо и он не понимал, почему она не кричит, не зовёт на помощь, не сопротивляется.

«Где ты, Гай, там я, Гайя».

С лихорадочным нетерпением он сдирал с Амансульты рубашку.

Знак!

Где знак?

Где ужасный ведьмин знак, отметка дьявола, тёмное странное пятно, похожее на отпечаток лягушечьей лапки?

Ганелон знал, он много раз слышал об этом от старой служанки Хильдегунды: дьявольское пятно должно прятаться под левой грудью Амансульты. Так говорила старая Хильдегунда, а ведь она, а не кто-то другой, купала маленькую Амансульту. Она не могла не увидеть и не запомнить знак столь явственный, знак столь очевидный.

Ганелон сорвал с Амансульты рубашку и волшебная нагота Амансульты ослепила его.

Он видел круглые груди. Они тяжело вздымались от дыхания. Тёмные сосцы как бы запеклись.

Но серебристая кожа Амансульты светилась.

Так светится сам по себе осенний накат в море, когда в воде цветут мириады мелких, почти неразличимых обычным глазом морских существ, так светятся на корабельных реях таинственные огни, которые во всех частях света зовут огнями святого Эльма. Так светятся жемчужины, которые долго касались живого тёплого тела.

Свет Амансульты был притягателен и страшен, как отсветы ужасного пожара над городом городов.

Ведьмин знак!

Ганелон застонал от разочарования.

Он увидел тёмное пятно, действительно схожее очертаниями с лягушечьей лапки. Он знал об этом пятне, он много раз слышал о нём, но втайне, оказывается, он надеялся не найти его.

Но пятно было!

Левой рукой Ганелон заломил за спину Амансульты её слабые, не оказывающие никакого сопротивления руки, а правой, узким кончиком милосердника, ткнул прямо в пятно.

Амансульта не вздрогнула.

Она лежала под Ганелоном, как ледяная статуя.

Её глаза смотрели прямо на Ганелона и были как две звезды в морозную ночь.

Как две звезды, источающих презрение и брезгливость, с отчаянием подумал Ганелон. Так смотрят на некое насекомое, которое не может причинить тебе вред, но отвратительно тебе всей своей сущностью.

Двумя короткими движениями, не давая Амансульте опомниться и вырваться, Ганелон кончиком милосердника начертал святой крест на её обнажённой левой груди.

Только теперь Амансульта застонала.

Он почти не видел её.

Её нагота ослепила Ганелона.

Уронив милосердник на алый ковёр, на котором остались невидимыми упавшие на него капли крови, он всем своим тяжёлым телом, вдруг ставшим горячим и потным, навалился на застонавшую Амансульту. Он не понимал, что он делает. Он был ослеплён сиянием её тела. Пересохшими губами он упорно ловил её сухие, ненавидящие, стремительно уклоняющиеся от него губы.

Ему пришлось дважды ударить Амансульту, только тогда её губы оказались, наконец, под его губами.

Ужас переполнял Ганелона.

Он не нуждался ни в чём, он не нуждался ни в голосе, ни в едином движении Амансульты. Он просто проваливался в мрачную мёртвую бездну, стонал и хрипел, и хотел проваливаться ещё глубже – в самую тьму, в кромешный мрак, в ужасное ледяное молчание морозной ночи, не дающее никаких откликов, никаких отсветов или бликов, на самое дно тьмы и ужаса. Туда, откуда никто никогда не всплывает.

Ганелон рычал и хрипел.

Слёзы лились из его глаз, теперь окутанных пеленой так, будто на голову ему накинули платок.

– За что ты яришься на сломанный тростник? – одними губами в отчаянии выдохнула Амансульта, когда, он, отхрипев, упал, наконец, щекой на её окровавленные груди.

Он не ответил.

Дрожа и всё ещё вздрагивая, он, как животное, сполз с низкого ложа на алый мягкий ковёр.

Его сотрясала немилосердная дрожь.

Схватив милосердник, он с силой вогнал его в крышку деревянного столика.

Кинжал встал перед Ганелоном, как крест.

Это и был святой крест, перед которым, не обращая больше внимания на Амансульту, он упал на колени.

Де профундис...

Из бездны...

Из бездны взываю к тебе, о, Господи!

Ганелон знал, Господь его услышит. Он знал, Господь поймёт его боль, увидит его слёзы, текущие из невидящих глаз.

Он простит.

Ты же видишь, молил Ганелон. Ты же видишь, как я страдаю. Ты же видишь самые сокровенные движения моей души. Я ничего не таю от тебя.

Всё это время Амансульта смотрела на Ганелона.

Распластанная на низком осквернённом ложе, как серебряная рыба, выдернутая из родной стихии жадным рыбарём и брошенная на сковороду, она даже не изменила позы.

Она лежала так, как он её оставил.

– Убей меня, – выдохнули её губы.

Ганелон медленно встал.

Он плакал.

– Тебя и так скоро убьют, – сказал он плача. – Скоро сюда войдут воины Виллардуэна.

Он не знал, почему его губы произнесли имя маршала Шампанского, почему он назвал именно Виллардуэна, а не маршала Монферратского, или графа Фландроского или имя престарелого дожа Венеции.

Он ослеп.

Он забыл, зачем он здесь.

Плача, он брёл по анфиладе пустых комнат, освещённых лишь заревом, всё выше поднимающимся за окнами.

Плача, он шёл, повторяя одни и те же слова:

– Скоро здесь будут воины Виллардуэна.

– Сиф! – во весь голос крикнул он, выйдя в сад. – Где ты, старый мерзкий колдун?

Никто не откликнулся.

Ганелон медленно обошёл каменную колонну. Он даже заглянул под пустой портик.

Зло не хотело умирать.

Зло ушло, уведя с собой старика Сифа.

Плача, Ганелон поднял голову.

Латинские буквы на портике слабо отсвечивали.

Как серебристая кожа Амансульты.

LOCUS IN QUO...

Часть пятая
ВВЕДИ ЖЕ НАС В РАЙ, ГОСПОДИ!
1208

II

"...правителю мрака Сатане, обитающему в глубине преисподней и всегда окружённому легионом дьяволов, удалось сделать отступника чёрного барона Теодульфа голосом своим на земле, рукой своей на земле, жадным сыном бахвальства, стяжательства и их сестёр – алчности и безмерной наглости.

Да ниспошлёт Господь на него слепоту и безумие, да разверзнутся небеса и поразят его громом и молнией.

Да падёт на него гнев Всемогущего и святых Петра и Павла. Пусть проклянёт его всяк входящий и выходящий.

Да будет прокляты пища его и всё его добро, и псы, охраняющие его, и петухи, для него поющие.

Да никто не посмеет подать ему воды и дать место у очага.

Пусть постигнет его судьба Датана и Аверроса.

Пусть ад поглотит его живым, как Анания и Сапфира, оболгавших Господа. И пусть будет наказан он, как Пилат и Иуда, предатели Господа.

Да падёт на него проклятие девы Марии и всех святых, да постигнут его страшнейшие пытки в аду, как отступника, богохульника и хулителя церкви.

Пусть вся Вселенная встанет на него войной.

Пусть разверзнется и поглотит его земля и даже имя его навсегда исчезнет с лица Вселенной. Пусть всё и вся объявят ему войну. Пусть стихия и люди заодно восстанут против него и уничтожат. Пусть жилище его превратится в гибельную пустыню. Пусть святые ещё при жизни помутят ему его слабый разум, и пусть ангелы сразу после смерти препроводят его чёрную душу во владения Сатаны, где дьяволы, несмотря на заключённое с ним соглашение, будут жестоко истязать его за содеянные им преступления.

Пусть Всемогущий и все святые шлют вечное проклятие наместнику Сатаны чёрному барону Теодульфу, подобное тому, каким был проклят Иуда Искариот и Юлиан Отступник.

Пусть погибнут все сторонники антихриста чёрного барона Теодульфа, как погибли язычники Диаклетиан и Нерон.

Да будут сочтены его дни и достойны всяческого сожаления. Пусть обрушатся на него все возможные невзгоды и голод, пусть поразит его чума, проказа и другие болезни.

Да будет проклят весь его отступнический род по седьмое колен. Да не поможет ему молитва, не снизойдёт на него благословение. Пусть будет проклято любое место, где он живёт и то, куда он поедет.

Проклятие всем, кто не признает сию анафему!

Пусть преследует их это проклятие днём и ночью, всечасно, всеминутно, едят ли они или переваривают пищу, бодрствуют ли они или спят, разговаривают или молчат.

И проклятие плоти их от темени до ногтей на ногах.

Пусть оглохнут они и ослепнут, пусть поразит их вечная немота, пусть отнимутся у них руки и ноги, пусть преследует их проклятие, сидят они, стоят или лежат.

Проклятие отныне и во веки веков, до второго пришествия!

Пусть сдохнет, как скот, отступник чёрный барон Теодульф, владетель Процинты, клятвопреступник и богохульник, продавший душу дьяволу.

Пусть волки растерзают его смрадный труп.

Пусть вечно сопутствует ему только сам Сатана и его мерзкие чёрные ангелы.

Аминь!"

III–V

"...может, и не стоит полагаться на свидетельство доброй женщины, но в Дом бессребреников она пришла сама.

Ганелон дал доброй женщине монету и она смиренно, спрятала монету в широкий рукав, где заодно хранила немного пищи.

После этого Ганелон разрешил доброй женщине сказать правду.

Пол коридора перед кельей Ганелона был мелко посыпан золой. Зола рано утром не была отмечена ничьим следом, значит, дьявол в эту ночь не являлся. А вообще в последнее время дьявол сильно досаждал Ганелону. Он то лаял за окном, как лисица, то толкал под руку так, что вырывалась из рук и падала на пол, разбиваясь на множество осколков, глиняная чашка, то просто, смеясь над Ганелоном, гасил ночник, мешал вчитываться в выцветшие списки, куда-то прятал молитвенник и даже распевал под крошечным окошечком кельи нелепые похабные песни, всегда оставляя в воздухе после себя дурной нехороший запах. Однажды, проявляя бдительность, Ганелон уловил появление дьявола даже в будке исповедальни, где дьявол, лукавя и хитря, попытался принять облик духовника. Он даже успел нашептать на ухо Ганелону некоторое количество богохульных слов, но Ганелон вовремя спохватился.

– Да будет с нами Господь и Матерь Божия, – сказал он.

Добрая женщина смиренно подтвердила:

– Аминь.

В общем, Ганелон заранее знал, что ему расскажет добрая женщина. Только иногда случалось так, что приносила новости, ещё неизвестные Ганелону. Но ради этих редких удач Ганелон терпеливо выслушивал то, о чём уже хорошо знал от других добрых католиков, часто, как и добрая женщина, навещавших его в Доме бессребреников.

Страшную анафему отступнику чёрному барону Теодульфу провозглашают в каждой церкви. Так сказала добрая женщина и Ганелон согласно кивнул. Имя отступника графа Раймонда IV Тулузского проклинает каждый житель Лангедока. Это было не совсем так, но Ганелон и в этот раз согласно кивнул. Блаженный отец Доминик, благословлённый римским апостоликом и только ему лично отчитывающийся в своих деяниях, неустанно и яростно взывает к каждой доброй душе: «Опомнитесь! Дело Господа в опасности! Смрадные еретики затопили Лангедок ложью!» Это вполне соответствовало истине, но Ганелон знал о словах и деяниях блаженного отца Доминика гораздо больше, чем любая добрая женщина, искренне желающая помочь делу Святой римской церкви.

Ганелон перекрестился.

Разве не прав в своей неукротимой ярости, направленной против еретиков, блаженный отец Доминик? Разве не сказал Иисус: «Тот же, кто не пребудет во мне, уподобится ветви, которая отброшена и умирает. Мёртвые же ветви подбирают, бросают в костёр и сжигают»?

Неистовый гнев блаженного отца Доминика праведен и угоден Господу.

В городке Барре на глазах Ганелона, не смущаясь присутствием многих простолюдинов, прямо на паперти блаженный отец Доминик жестоко избил палкой клирика, тайком счищавшего святые тексты с церковных пергаментов. Нечестивый делал из них малые псалтыри на продажу.

Там же в Барре на глазах Ганелона блаженный отец Доминик добился костра для некоего молодого богомаза, богохульно изобразившего Христа. Христос был изображён в мандорле – в вечном сиянии. Но само это сияние, написанное богохульным богомазом, было мелким и тусклым, а его формы неверны. Упомянутое изображение смущало простых людей и даже священнослужителей приводило к неверным мыслям.

Там же в Барре на глазах Ганелона блаженный отец Доминик добился суда над целой группой тряпичников-катаров, поучающих о близости царства Божия. Кому дано вслух сказать: «Смотрите, вот приидет царствие Божие»? – в неистовом, но праведном гневе возопил блаженный отец Доминик. Даже дьяволу, при всей его силе, не дано знать будущего. Зная дьявол прошлое и настоящее, да знай он будущее! – чем бы тогда его знания отличались от знания Бога?

Блаженный отец Доминик в своём чистом и святом неистовстве непримиримо и яростно отлучает за ересь даже епископов, жестоко побивает клириков, неустанно судит отступников; везде и всюду он требует называть папу, наместника Бога на земле, по всей форме – апостоликом римским, великим понтификом, царём царей, владыкой владык, священником во веки веков по чину Мельхиседека.

«Как можно чаще употребляйте против еретиков духовный меч отлучения!» – так призывает блаженный отец Доминик.

Но, Господи, как трудно разить отступников и врагов церкви только мечом духовным!

Тёмным еретикам и многочисленным отступникам, что отовсюду стекаются в Лангедок, покровительствует могущественный граф Раймонд Тулузский.

Безнравственные оргии в замках, забвение святых служб, вольные богохульные беседы с магами и колдунами, бежавшими в Лангедок, в новое пристанище еретиков, из сожжённого Константинополя – чёрная душа графа Раймонда Тулузского давно изъязвлена неверием.

Рассказывая о чёрном графе, добрая женщина, посетившая брата Ганелона, плевалась:

– Анатема сит!

При этом она тряслась, поводила левым плечом, подцокивала языком и подмигивала, и время от времени вся, от ног до головы, ревностно передёргивалась, мелко и часто крестясь:

– Граф Тулузский не прибегает к советам священнослужителей...

Добрая женщина ревностно подмигивала, передёргивалась, поводила левым плечом, подцокивала, прятала пронзительные глаза под чёрный низко опущенный на лоб платок:

– Граф Тулузский, он богохульник... Он бесчестных девиц называет сестрицами... Он привечает грязных бродяг, поющих богохульные катарские вирши... Он сам слушает всяческое безнравственное пение... Он пьёт вино и в будни и в светлое воскресенье... Даже в скоромные дни он затевает танцы, и песнопения, и игру в кости...

Добрая женщина ревностно передёргивалась:

– Граф Тулузский пьёт за здоровье сатаны, все знают... Он заставляет называть себя блаженнейшим... Его нечестивые люди ловят на дорогах священнослужителей, насильно поят их крепким вином и насильно отдают в руки развратных служанок и экономок...

Глаза доброй женщины пронзительно вспыхивали:

– Такие, как граф Тулузский, в городе городов Константинополе облачались в плащи с пурпурной каймой... На головы лошадей они надевали головные уборы, крытые тонким полотном, подвязывали им челюсти богатыми лентами из белого льна...

Добрая женщина, мелко крестясь, понижала голос:

– И много чего делали в городе городов такие, как граф Тулузский...

И подмигивала, передёргивалась ревностно:

– Такие, как граф Тулузский, в городе городов протягивали руки к имуществу церкви... Они разбивали ризницы, присваивали себе святыни... Они похитили из церкви, которую в городе городов называют Святой, два куска от креста Господня, каждый толщиной в человеческую ногу, и железный наконечник от копья, которым прободён был наш Господь в бок, и два гвоздя, которыми были прибиты его руки... Говорят, что богохульник граф Тулузский прячет в своём замке тунику, в которую был одет Иисус и которую сорвали с него, когда вели на гору Голгофу... И благословенный мученический венец, которым Иисус был коронован, где каждая колючка, как железное шило...

Добрая женщина заламывала руки, от благородного рвения в уголках её бледного узкого рта выступила пена:

– А ещё говорят, что в известном замке Процинта богохульник и отступник чёрный барон Теодульф похваляется частью одеяния Святой Девы, захваченной им в городе городов... Из земли сарацинов тот же чёрный барон привёз богомерзких уродцев, он учит их вести церковные службы и при этом смеётся... Весь род отступника чёрного барона Теодульфа ныне проклят Святой римской церковью... Известно, что ещё предки чёрного барона Теодульфа служили слуге Сатаны королю варваров Теодориху... Этот сатанинский король умел пускать изо рта огонь, а сразу после смерти провалился в ад, все знают... Проклятый Святой римской церковью богохульник и отступник чёрный барон Теодульф не унимается... Он грабит святые монастыри, он отбирает у смиренной братии старое вино и церковную посуду... А дочь чёрного барона Теодульфа тоже была ведьма, все знают... Её прозвали Кастеллоза, Замковая... Под её левой грудью у неё была дьявольская отметка – некое тёмное пятно в виде лягушечьей лапки... Ни одна корова в округе не доились, когда нагая ведьма Кастеллоза купалась в прудах под кривой башней Гонэ, давно всем известных как место игр дьявольских... Ещё говорят, что ведьма Амансульта приносила в жертву не крещённых детей, варила и поедала человеческие члены... Все знают...

Добрая женщина задохнулась от ужаса:

– Чур меня, чур!

– Аминь, – остановил добрую женщину Ганелон, сильно косящим глазом разглядывая распятие. – Разве тебе неизвестно, что сталось с той, кого ты назвала Кастеллозой?

Добрая женщина охотно ответила:

– Говорят, эта ведьма бежала от наказания в край магов и сарацинов, все знают... Ещё говорят, что ведьму Амансульту, дочь чёрного барона, зарезали в городе городов... И говорят, что это было нелегко сделать...

Добрая женщина вздохнула:

– Все знают.

И добавила, пряча пронзительные глаза под чёрный платок:

– Я с правдой пришла. Буду ли я услышана?

Ганелон кивнул.

Добрая женщина ободрено сказала:

– Совсем недавно богохульник чёрный барон Теодульф в неслыханном своём разврате приказал поймать меня, будто я зверь, будто во мне не божья душа... Трое суток пряталась я в лесу и боялась света... Я стала, как птица ночная, пока не пробралась тайными тропами к благославленному Дому бессребреников... Чёрный барон Теодульф грозится поймать меня, вымазать мёдом и привязать к дереву на солнечной поляне совсем нагую, чтобы всякое жалящее и кусающее насекомое летело и ползло на меня... Разве можно так угрожать доброй христианке, чистой душой и ревнивой в вере?..

Ганелон согласно кивнул.

На Аппской дороге он сам однажды оказался случайно среди полупьяных весёлых всадников, сбивших с него шапку и столкнувших в канаву. На огромном жеребце, жилистом, как сам дьявол, грузно возвышался огромный и жилистый барон Теодульф. Его единственный левый глаз, явственно затронутый безумием, сверкал, как фонарь в ночи.

«Грязная собака, грязный монах! – крикнул он, хлестнув Ганелона плетью. – Презренный пёс блаженного Доминика! Если ты, грязная собака, ещё раз хоть одной ногой ступишь на мою землю, я велю сжечь тебя!»

И каждый, кто был при пьяном бароне, смеясь, ударил Ганелона плетью или хотя бы плюнул в него.

Господь милостив.

Ганелон знал, земля велика. Он знал, что земля, может, даже кругла, как о том иногда говорят, но грех, он везде грех.

Чистый душой блаженный отец Доминик призывает беспощадно преследовать любой грех, беспощадно истреблять носителей греха.

Склонив голову, Ганелон печально слушал добрую женщину.

Она много ходит, слушал он. У неё сильные ноги. Её глаза широко открыты. Они видят грех и при свете Солнца и ночью. Она крепка и непоколебима в вере. Она лично исповедывалась строгому отцу Валезию и строгий отец Валезий отпустил ея невинные грехи, пожелав ей и впредь держать уши и глаза широко открытыми. Она останавливалась недавно при монастыре Барре. Это странное место, его наводнили демоны. Это опасное место. Говорят, там некий монах по имени Викентий переписывает книги, не одобряемые отцами церкви. Все знают. Туда часто приходят тряпичники и тиссераны. Говорят, там некая учёная женщина, недавно пришедшая в Барре из Германии, имя её сестра Анезия, проповедует будущее. У неё коричневое, как у сарацина, лицо. С аналоя в трапезной монастыря так называемая сестра Анезия тешит глупых монахов всяческими глупыми сказками о самых бесстыдных вещах и столь же бесстыдно утверждает, что якобы ей одной открыто и доступно то, что для других закрыто.

Добрая женщина задохнулась:

– Я с правдой пришла, брат Ганелон. Все знают. Я ревностно служила и служу Делу.

Ганелон ободряюще кивнул.

Добрая женщина права: мир погряз в грехах.

– Я сама слышала слова некоторых еретиков, – продолжала добрая женщина, часто и мелко крестясь. – Их слова темны и мерзопакостны. Все знают. Строгий отец Валезий отпустил мне грех, потому говорю тебе, брат Ганелон, всё, что слышала. Еретики говорят, что это Сатанаил, а не Бог-отец, создал Адама. Правда, смущаясь говорят они, ничтожная душа, которую Сатанаил вдохнул в Адама, прошла через правый его бок и вышла у его ног в виде некоей жидкости через большой палец ноги, превратившись в смрадную лужу. Еретики говорят, – тоскуя, помаргивая, вся ревностно передёргиваясь, заплакала добрая женщина, – что Сатанаил тогда обратился за помощью к Богу-отцу и Бог-отец в милосердии своём даровал Адаму настоящую душу и создал для него жену. Но Сатанаил в вечной похоти своей совратил несчастную Еву и она родила от него сына Каина и дочь Каломену, а Авель, родившийся от Адама, был чист. И Каин, подстрекаемый Сатанаилом, убил Авеля. И так должны были погибнуть все люди, но Бог-отец послал в мир своего сына – Слово, которого люди нарекли Иисусом...

– Я боюсь говорить дальше... – пугливо выдохнула добрая женщина. – Я боюсь, брат Ганелон... Но известно, многие люди, нетвёрдые в вере, прислушиваются к еретикам.

Ганелон перекрестился.

Грех.

Поистине грех.

Добрая женщина наблюдательна и говорлива, но она напугана. Она очень сильно напугана. Нет на земле места, в котором бы ныне спокойно чувствовали себя верующие, чистые душой. Добрая женщина всё время боится, что её увидят в неположенном месте. Она всё время боится мести еретиков. Она, наверное, ещё не знает о недавнем послании апостолика римского.

"Объявляем по сему свободными от любых обязательств всех, кто связан с графом Тулузским феодальной присягой, узами родства или какими другими, и разрешаем всякому католику, не нарушая прав сюзерена, преследовать личность указанного графа, занимать его земли и владеть ими.

Восстаньте, воины Христовы!

Истребляйте нечестие всеми средствами, которые даст вам Бог!

Далеко простирайте ваши руки и бейтесь бодро с распространителями ереси. Поступайте с ними хуже, чем даже с сарацинами, потому что они действительно хуже. Что же касается отступника и еретика графа Раймонда и богохульника и отступника чёрного барона Теодульфа, то выгоните их и сторонников их из замков, отнимите их земли для того, чтобы правоверные католики могли занять владения указанных еретиков."

Так сказал апостолик римский.

Добрая женщина обрадуется, узнав о его словах.

Грех.

Грех повсюду.

Но уже в чёрных и в серых рясах, спрятав суровые лица под низко опущенные капюшоны, неутомимые доверенные братья неистового блаженного отца Доминика день и ночь идут и идут по пыльным дорогам Лангедока. Они питаются нищей милостыней, их единственным богатством являются потрёпанные плащи и старые мулы. Они внимательно прислушиваются к разговорам мирян, ведь они хорошо помнят, что именно из этих мест поднимались когда-то самыми первыми на святой подвиг паладины, призванные папой Урбаном II. Они сами не раз видели в своих видениях самого господа, велевшего им, смиренным монахам, направить стопы свои к сердцам верных.

Блаженный отец Доминик поклялся полностью восстановить простоту и чистоту апостольских времён. Его ревнивое неистовство в вере подтверждается столь же ревнивой взыскательностью многих и всё растущих в числе его братьев и сестёр по духу, таких, как строгий отец Валезий, таких, как неутомимый и бескорыстный брат Одо или, наконец, таких, как эта добрая женщина, по своей воле явившаяся в Дом бессребреников, несмотря на то, что ей приходится прятаться от нечестивых и хищных слуг отступника барона Теодульфа.

Добрая женщина искренне возрадуется, подумал Ганелон, когда узнает, что конные рыцари благородного графа Симона де Монфора, истинного исполина духа, уже вошли в Лангедок, а суровый легат папы Арнольд Амальрик объявил вооружённым паломникам:

"Вперёд, храбрые воины Христовы!

Спешите навстречу предтечам антихриста, низвергните слуг ветхозаветного змея. Доселе вы, быть может, сражались из-за преходящей славы, так сразитесь теперь за славу вечную. Прежде вы сражались за бренный мир, сражайтесь теперь за Бога. Мы не обещаем вам скорой награды здесь, на земле, за вашу неутомимую службу Богу с оружием в руках, но зато, знайте, теперь вы уверенно войдёте в царство небесное!"

Мессир Симон де Монфор чист сердцем.

В своё время благородный мессир Симон де Монфор ушёл из-под стен христианского города Зары, чтобы даже случайно не направить свой меч против христиан.

Но беспощадный меч благородного мессира Симона де Монфора всегда направлен против еретиков.

Господи, помоги всем чистым в вере!

Ганелон благословил добрую женщину.

Она устала, пожаловалась Ганелону добрая женщина. Многие её не понимают, но она полна рвения, её слух по-прежнему остр, её зрение остро. Недавно она исповедалась строгому отцу Валезию и отец Валезий сказал: добрая женщина, ты истинно права в своих поступках, ибо царствие небесное не извне, оно в нас, и главный наш враг находится совсем не вдали, а наоборот, он всегда в нас, он нас искушает.

Добрая женщина не выдержала. Её пронзительные глаза вспыхнули:

– Доколе, брат Ганелон? Доколе? Услышаны ли будут молитвы? Наказана ли будет ересь?

– Когда глупые ослы травят урожай, им подрезают хвосты, – смиренно ответил Ганелон. – А ересь это потрава божьего урожая. Иди, добрая женщина, благославляю тебя. Делай дело и помни, что хвосты глупых ослов будут подрезаны. Этого не придётся ждать долго. Твои дела никогда не будут забыты истинными верующими.

И повторил:

– Не будут забыты...

Но, наверное, что-то странное отразилось в глазах Ганелона, потому что добрая женщина вдруг заторопилась..."