Текст книги "Крестовые походы"

Автор книги: Геннадий Прашкевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 29 страниц)

XII–XIV

"...гнал лошадь, поднимая клубы пыли, сбивая колосья наклонившихся к дороге перезрелых овсов. За седлом болталась какая-то матерчатая сумка, поводья оказались верёвочными.

Бастард.

Я бастард!

Мой отец по крови – барон Теодульф, мерзкий еретик и гнусный богохульник! Замок моего отца по крови – гнездо мерзкого порока! Замок моего отца, гнусного богохульника, жгут сейчас святые паломники, они с позором выводят людей мерзкого еретика за стенки замка.

Мой отец?

Почему я говорю – мой отец?

Сердце Ганелона заныло от ненависти.

Барон Теодульф...

Гнусный еретик...

Наверное, он взял мою мать силой...

Наверное, он знал, кого именно сжигает в простом деревянном доме в деревне Сент-Мени, когда он сжигал там человека, которого я всю жизнь считал своим истинным отцом...

Теперь Ганелон понимал всегда удивлявшую его некую странную терпимость Гийома-мельника, у которого он рос, и непонятную суровую жалостливость старой Хильдегунды.

 
В Лангедоке есть барон прославленный.
Имя носит средь людей он первое.
Знают все, он славен виночерпием
всех превыше лангедокских жителей.
 

– Эйа! Эйа! – подхватывал пьяный хор.

Багровый, плюющийся, рычащий от страсти, всегда распалённый, как жирный кабан, барон Теодульф, похотливый мерзкий еретик, распахнув камзол, пыхтя, неистово лез в гору.

С тем же неистовством, что и горных коз, он везде преследовал кабанов, оленей и женщин.

Он лапал служанок и экономок, он сжигал чужие деревни, оскорблял священнослужителей, грабил святые монастыри.

Он покушался даже на папских легатов и самовольно сжигал живых людей.

 
Пить он любит, не смущаясь временем.
Дня и ночи ни одной не минется,
чтоб, упившись влагой, не качался он,
будто древо, ветрами колеблемо.
 

– Эйа! Эйа!

Барон Теодульф, мерзостный богохульник, жестоко наказан.

Его замок сожжён. Его челядь уведена. Он в аду сейчас. Под его грешными стопами сейчас адская долина, вся покрытая пылающими угольями и серным огнём – зловещим, зелёным, извилистым, а над его богомерзкой головой сейчас небо из раскалённого железа, толщиной в шесть локтей. Черти, визжа и радуясь, поджаривают богохульника чёрного барона Теодульфа на огромной до бела раскалённой сковороде. От пышущей ужасным жаром сковороды разит чесноком и нечистым жиром. Единственный глаз барона Теодульфа выпучен от мук. Барон расстроен и удручён.

– Эйа! Эйа!

Мысли Ганелона путались.

Человек, которого он всю жизнь считал своим отцом, был жестоко сожжён в деревне Сент-Мени человеком, которого он всю жизнь ненавидел как самого мерзкого, как самого закоренелого богохульника.

Но жизнь Ганелону дал именно богохульник.

На полном скаку Ганелон обернулся к горам.

Далеко, над зеленью горного склона, расплывалось плоское серое облако дыма, похожее на старую растоптанную шляпу.

Это горел замок Процинта.

Злобно палило Солнце. Шлейфом расстилалась над дорогой пыль. Топот копыт отдавался в ушах вместе с каким-то странным звоном.

Господь испытывает меня.

Но зачем мои страдания так жестоки?

С вершины холма Ганелон ещё раз обернулся.

Издали плоское серое, как старая растоптанная шляпа, облако дыма над замком Процинта казалось неподвижным.

Гнездо еретика.

Мерзкое гнилое гнездо.

Но там по краям зелёных полян стеной поднимаются старые дубы, вдруг вспомнил Ганелон. Там сплошной стеной поднимаются старые бархатные дубы, такие огромные, что тени от них распространяются по поляне даже в самое светлое время суток.

Там буки и каштаны под белыми известняковыми скалами, вспомнил Ганелон. Там многие пруды, тёмные и ровные, как венецианское стекло. Там гладкие бесшумные водопады, питающие замок чистой проточной водой. Там ромашки, почему-то чаще жёлтые, чем белые.

И там старая Хильдегунда, которая была добра ко мне.

Впрочем, старая Хильдегунда была добра даже к сарацину Салаху и она была единственной в замке, кто не боялся хотя бы тайком вспоминать о прекрасной и несчастной Соремонде, жестоко убиенной бароном Теодульфом.

И там был...

Да был...

Там действительно когда-то был проклятый монах Викентий, своими крошечными всегда воспалёнными мышиными глазками упорно впивающийся в тайные книги.

Розги учёного клирика, мешки с зерном и с мукой, мирный скрип мельничного колеса, торжествующий кабаний рёв барона Теодульфа, ужасный вопль тряпичника-катара из огня, вдруг непомерно возвысившегося – «Сын погибели!». Там, в нечестивом замке Процинта, дружинникам в пятнадцать лет выдавали оружие и вели воевать деревни соседей. Там святого епископа, невзирая на его сан и возраст, валяли в мёду и в пухе и, нагого, заставляли плясать, как медведя, перед тем, как бросить в ров с грязной водой...

Ганелон задохнулся.

Остановись, сказал он себе.

Остановись.

Господь милостив.

Его испытания не беспредельны.

Ведь там, в замке и в окрестностях замка, пели и смеялись, переругивались и обнимались не только грешники, не только еретики, там всё осияно было не только ледяным презрением восхитительной Амансульты – ещё там был брат Одо!

Рябое лицо.

На шее белый шрам от стилета.

Круглые, зелёные, близко поставленные к переносице глаза.

Брат Одо мог украсть гуся, но последнюю монетку отдавал нищим. Он спал в лесу, завернувшись в плащ, но укрывал тем плащом Ганелона, случись им заночевать в лесу вдвоём. Он всегда был ровен и добр, но блаженный Доминик знал, что нет среди его братии пса Господня более нетерпимого.

К врагам веры.

Брат Одо всегда служил святому Делу.

Святое Дело нуждается в тысячах глаз и ушей, очень верных глаз и ушей. Это должны быть очень чуткие, очень внимательные и неутомимые глаза и уши. И не было у блаженного отца Доминика глаз и ушей более чутких, внимательных и неутомимых, чем глаза и уши неистового брата Одо.

Пёс Господень.

Ганелон не хотел оставаться в этом мире один.

Разве тебе было легче, Господи? – взмолился он. Трижды подступал к тебе святой Пётр, спрашивая, любишь ли ты его? И трижды ты отвечал святому Петру, позаботься об овцах моих.

Брат Одо неутомимо заботился об овцах.

Брат Одо, прошептал Ганелон, я выполню все обеты.

Я буду денно и нощно молиться за грешников.

Своими нескончаемыми страданиями я вымолю прощение всем, вплоть до первых колен рода Торквата, родившегося когда-то на берегах Гаронны, а казнённого королём варваров Теодорихом за горным хребтом.

Амансульта.

Перивлепт.

Ганелон не хотел, он боялся думать об Амансульте.

В отчаянии на скаку Ганелон поднял голову и вдруг увидел в облаках деву Марию. Её развевающиеся одежды жадно рвали многочисленные ручонки каких-то некрасивых существ. Они жадно растаскивали, суетно радуясь добыче, жалкие вырванные клочки одежд, какие кто смог вырвать, и суетливо бежали в разные стороны.

Они, наверное, считали, что они теперь спасены.

Но было это – обман.

Но было это всего лишь густой тенью тёмного дыма, бесформенно клубящегося с одной стороны над горящим замком Процинта, а с другой – над горящим Барре.

Разве не то же самое когда-то видел он с виа Эгнасио, оборачиваясь в ночи на пылающий город городов Константинополь?

Ганелон вдохнул сухой воздух.

Дым.

Запах дыма.

Дым всегда был частью его жизни, дым всегда присутствовал в его жизни, всегда влиял на её вкус. И здесь, у стен горящего Барре, и в дьявольском подвале у Вороньей бойни, и на плоских берегах острова Лидо, и на площадях умирающего Константинополя.

О, Господи, избавь от огня адского!

Ганелон издали увидел всадников. Это были лёгкие конники мессира Симона де Монфора. Они отлавливали редких беглецов.

На наконечниках копий у каждого всадника весело развевались цветные ленты, посверкивали запылённые нагрудники. На обочинах неширокой дороги тут и там валялись трупы катаров.

Трупы угадывались и в помятых овсах.

Перед воротами города Ганелон оглянулся.

Когда-то сюда, в Барре, неспешно въезжал на муле святой человек Пётр Пустынник, прозванный Куку-Петр – Пётр в клобуке. На нём было заношенное монашеское платье, он раздавал нищим то, что ему дарили, и неистово взывал к благородным рыцарям, поднимая их на стезю подвига. Сам Господь попросил Петра Пустынника отправиться к иерусалимскому патриарху и, подробно разузнав у него о бедствиях Святой земли под игом нечестивых, вернуться на запад, чтобы возбудить сердца истинных христиан к новому святому паломничеству. Ступай и расскажи истинным христианам правду, сказал Господь святому человеку. Посмотри как сарацины притесняют христиан. Расскажи о том всем христианам.

Пётр Пустынник.

Одетый в шерстяные лохмотья, накинутые прямо на голое тело, он не ел хлеба и мяса, питаясь одной рыбой, был у него только мул. Многие люди выдёргивали шерсть из его мула, чтобы хранить её как реликвию.

Пётр Пустынник.

Перивлепт...

Ганелон не мог, не хотел думать об Амансульте.

Он гнал о ней мысли.

Амансульта мертва.

Амансульты нет.

Её давно убили в Константинополе. Как отступницу, как ведьму. Как еретичку, везде и всюду таскавшую за собой магов и колдунов.

Она ушла не раскаявшись.

Её душа в аду.

Ганелон не хотел думать об Амансульте.

Перивлепт...

Сердце Ганелона плакало.

Я схвачу монаха Викентия и увезу его в Дом бессребреников, решил он. Я навсегда помещу его в тёмный сырой подвал и навешаю на него столько цепей, что он сразу вспомнит все тайны Торквата.

Распахнув пыльный плащ, Ганелон показал подбежавшему настороженному сердженту крест.

Его пропустили.

Въехав в Барре, он свернул на узкую боковую улочку, ведущую в сторону монастыря.

Иногда за деревянными оградами мелькали испуганные тени жителей Барре, видимо, лёгкие конники благородного мессира Симона де Монфора ещё не добрались до этих дворов.

На крошечной площади перед такой же крошечной церковью Ганелон на минуту придержал коня.

Недели две назад он случайно услышал здесь слепого трувера, воспевавшего любовь.

 
Сеньоры, вряд ли кто поймёт
то, что сейчас я петь начну.
Не сирвентес, не эстрибот,
не то, что пели в старину.
И мне неведом поворот,
в который под конец сверну...
 

– ...чтобы сочинить то, чего никто никогда не видел сочинённым ни мужчиной, ни женщиной! – возвышал голос слепой трувер, невидяще задирая голову к небу, – ни в этом веке, ни в каком прошедшем!

 
Безумным всяк меня зовёт,
но, петь начав, не примину
в своих желаньях дать отчёт,
не ставьте это мне в вину.
Ценней всех песенных красот —
хоть мельком видеть ту одну...
 

– ...и могу сказать почему! – возвышал голос слепой трувер. – Потому что, начни я для вас это и не доведи дело до конца, вы решили бы, что я безумен, ибо я всегда предпочту один денье в кулаке, чем тысячу солнц в небе!

 
Я не боюсь теперь невзгод,
мой друг, и рока не кляну,
и, если помощь не придёт,
на друга косо не взгляну.
Тем никакой не страшен гнёт,
кто проиграл, как я войну...
 

– ...всё это я говорю из-за Дамы, – возвышал голос слепой трувер, – из-за Дамы, которая прекрасными речами и долгими проволочками заставила меня тосковать, не знаю зачем! Может ли это быть хорошо, сеньоры?

 
Века минули, а не год,
с тех пор, как я пошёл ко дну,
узнав, что то она даёт,
за что я всю отдам казну.
Я жду обещанных щедрот,
вы ж сердце держите в плену.
 

– ...Господи, помилуй, – возвышал голос слепой трувер. – Ин номине Патрис ет Филии ет Спиритус Санкти!

Ганелон бросил тогда труверу монету. Но разве можно славить любовь, когда сам воздух вокруг омрачён дыханием еретиков?

Я бастард, вспомнил он с отчаянием.

Я бастард.

Я, брат Ганелон, верный пёс господень блаженного Доминика, всего лишь бастард, всего лишь побочный случайный сын мерзкого богохульника!

В моих жилах течёт проклятая кровь Торкватов!

Сердце Ганелона наливалось праведной яростью.

Папский легат Амальрик прав. Все еретики в Барре должны умереть. Они должны жестоко умереть в назидание всем остальным еретикам. Даже скот в Барре должен быть уничтожен.

Ересь, она как чума. Она поражает всех и поражает в самое сердце. Её не пугает страх воды и огня или какой-либо другой страх. Еретики нечисты. Может, единственное, на что они годятся – это седлать ослов для колдуний, приговорённых к очищающему огню.

Сердце Ганелона разрывалось от ненависти.

Я потерял брата Одо. Стрела, пущенная рукой гнусного еретика, лишила жизни истинно святого человека. Теперь уже никогда брат Одо неспешной походкой не пройдёт по пыльным дорогам Лангедока, вдыхая густой, настоявшийся на овсах и на душистом клевере воздух.

Папский легат Амальрик прав: убить надо всех!

Господь своих отличит.

Дым...

Запах дыма...

Однажды Ганелона уже пытались задушить нечистыми колдовскими испарениями. Это случилось в Риме, в подвале рядом с Вороньей бойней.

Перивлепт.

Восхитительная.

Связанный, лёжа на полу, он тогда спросил Амансульту:

– Нас что-то связывает?

И она, взглянув на окровавленную руку еретика Матезиуса, ответила:

– Кровь..."

XVI

"...во дворе валялся монах в задранной на голову рясе. Человек пять серджентов, все крепкие, усатые, раскачивали бревно, пытаясь выбить тяжёлые створки монастырских дверей, окованные железными полосами.

Бросив у забора коня, Ганелон, никем незамеченный, задами скользнул в сад. Из крошечной часовни, знал он, прямо в библиотеку монастыря ведёт узкий подземный ход.

Он дал слово брату Одо увезти из Барре монаха Викентия, и он хотел выполнить своё слово.

Затаившись за густым буком, он внимательно осмотрел сад.

Похоже, сердженты не подозревали о существовании тайного подземного хода, они, как быки, продолжали ломиться в ворота, а может, это они дали такой обет – войти в монастырь Барре только через главные его двери.

Ганелон бесшумно скользнул в крошечную часовню.

Сумрак.

Густые тени.

Сладкий тихий запах ладана и кипарисового масла.

Едва теплящаяся лампадка перед распятием.

Ганелон упал на колени.

Господи, я страдал!

Господи, брат Одо пал во имя твоё!

Господи, что наши страдания перед твоими!

Сумрак. Густые тени. Коврик перед распятием.

Перивлепт.

Конечно, Амансульту и его, Ганелона, связывала кровь.

Но что имела в виду Амансульта, произнося это? Кровь раненого Ганелоном катара или общую кровь, текущую в их жилах? Знала ли Амансульта о их родстве?

Перивлепт.

Восхитительная.

Ганелон был полон чёрного отчаяния и такого же чёрного гнева.

Это отчаяние, этот гнев вели его по низкому тёмному подземному переходу.

Он шёл, ничего не видя перед собой, выставив вперёд руки.

Наконец, он почувствовал под ногами выщербленные ступени.

По узкой витой лестнице из железа Ганелон поднялся прямо в монастырскую библиотеку.

Запах пыли.

Свет сумеречный.

Высокие мозаичные окна библиотеки, украшенные библейскими сюжетами, доходили почти до потолка, но всё равно пропускали мало света. На широком деревянном столе в беспорядке валялись книги и списки, ножи для подчистки пергамента и перья, свинцовые карандаши и стопы бумаг, наверное, приготовленных для просмотра.

Краем глаза Ганелон уловил лёгкое движение.

Он обернулся.

Женщина.

Зачем в монастыре женщина?

Глухое, чёрное, до самого пола платье. Чёрный платок, низко опущенный на глаза. Выбившаяся из-под платка седая прядка.

Наверное, это и есть некая сестра Анезия, пришедшая в Барре из Германии, подумал Ганелон.

И решил: она, наверное, напугана. Она, наверное, смертельно напугана. А раз так, она непременно поможет мне.

Он сказал негромко:

– Я ищу монаха Викентия.

Сестра Анезия не ответила.

Он повторил:

– Я ищу монаха Викентия.

Только тогда женщина глухо ответила:

– Подойди к окну.

Ганелон медленно подошёл к окну.

Серджентов отсюда не было видно, но, судя по грохоту, усиленному сводами монастыря, они ещё не оставили попыток войти в монастырь Барре через его главные двери.

Сердженты упорны, подумал он. Минут через десять тяжёлая дверь рухнет и сердженты ворвутся в монастырь именно так, как они этого захотели – через главный вход.

Им овладело равнодушие.

Он молча смотрел в окно.

Тщедушное тело монаха Викентия, ещё больше тщедушное от того, что он был полностью раздет, висело вниз головой на толстом суку старого грушевого дерева.

Судя по безвольно опущенным рукам, монах Викентий был давно мёртв..."

XVII–XVIII

"...грохот доносился снизу. Сердженты не отступали. Их жёсткая настойчивость невольно внушала страх.

– Ты орудие дьявола, Ганелон.

Он поднял руки и закричал:

– Я орудие Бога!

Он видел: бледное лицо Амансульты иссечено ранними морщинами, её прежде тёмные волосы посветлели, а местами между некоторых ещё тёмных прядей выбивалась откровенная седина. Он видел: Амансульта, как и вавилонский маг Сиф, не нашла великую панацею.

Сердце Ганелона гулко стучало.

Чёрное платье. Чёрный платок. Глаза, затемнённые усталостью.

Но вот странно, впервые Ганелон не увидел во взгляде Амансульты привычного холода и презрения.

Только усталость.

Страдание и усталость.

Амансульта не нашла великую панацею. Значит, дьявол ей не помог.

Ганелон задохнулся.

Я убил её в Константинополе. Я бросил её полуживую в ночи, в которой её должны были добить святые паломники. Потом я слышал от многих, что это так и случилось, что её уже давно нет среди живых. О ней много лет никто не приносил никаких известий. И, тем не менее, она вот – живая. Она стоит у окна, она смотрит на него, на Ганелона, и в глазах её усталость.

Сестра?..

Ганелон не верил.

Амансульта медленно усмехнулась его неверию. Ей вовсе не хотелось утверждать его в его неверии. Очень медленно она расстегнула чёрное платье на груди. Странно светлая в сумеречном свете библиотеки, будто светящаяся изнутри, выкатилась круглая грудь, перечёркнутая двумя тёмными шрамами.

– Видишь, крест на моей груди? Он начертан тобой.

– Но так хотел Господь! Я только пёс Господень! – закричал он. – Зачем ты избрала путь, неугодный Богу, сестра?

Ганелон упал на колени.

– Оставайся на месте, не надо приближаться ко мне, – ровно и глухо предостерегла Амансульта и показала Ганелону узкий испанский стилет. – Тебе уже никогда не удастся повторить то, что тебе удалось сделать со мною в Константинополе.

– Но тебя убьют, сестра! – закричал Ганелон, не вставая с колен и протягивая к ней руки. – Слышишь этот грохот? Внизу сердженты, через несколько минут они сорвут дверь и ворвутся в монастырь. Они убьют тебя. Идём со мной. Я знаю, как выйти из монастыря.

– Я тоже знаю, как выйти из монастыря, – всё так же глухо и ровно ответила Амансульта. – Но теперь мне всё равно. Я дождусь серджентов. Мне не для чего больше жить. Викентий убит. Я устала.

– Ты дьявол, – повторил Ганелон беспомощно.

Амансульта не ответила.

Она даже не возразила.

Левой рукой, не выпуская из правой стилета, она по-женски ловко подоткнула под платок выбившуюся седую прядь.

– Зачем ты избрала такой путь, сестра? Я шёл за тобой всю жизнь. Забери списки Викентия и я прямо сейчас уведу тебя в безопасное место. Тебе никогда больше не придётся странствовать по чужим краям и бояться всего живого. Я знаю такое место, где ты окажешься в безопасности.

– Разве существуют такие места, до которых не дотянулись бы жадные руки блаженного отца Доминика и его злобных псов?

Он не выдержал её взгляда:

– Ты прощаешь меня, сестра?

Амансульта не ответила.

Он закричал:

– Ты прощаешь меня, сестра?

Амансульта прислушалась к грохоту ударов, вдруг участившихся внизу, и устало наклонила голову:

– Везде смерть.

И пояснила ровно и глухо:

– У каждого свои демоны, Ганелон. У каждого свои тени. Моим демоном и моей тенью оказался ты. Ты преследовал меня неустанно. И везде, куда бы ты ни приходил, ты проливал кровь. Но моею тенью, Ганелон, был ещё и Викентий. Он был слаб, он никого не убивал, и везде, куда бы он ни приходил, даже в самом тёмном месте, от его присутствия всем становилось светлей. Он спасал, Ганелон, потому что свет всегда сильней тьмы. Как бы ни была темна самая тёмная ночь, её мглу рассеивает даже слабый огонь.

– Но я был не один, я не мог ошибаться! – закричал Ганелон. – Со мной были блаженный отец Доминик, и строгий отец Валезий, и мудрый брат Одо, и много других смиренных и чистых братьев, и сам великий понтифик апостолик римский! А вы одиноки.

Никогда так сильно не хватало Ганелону зелёных круглых глаз брата Одо, умеющего понимать каждое его движение.

– Возьми списки Викентия, сестра. Мы ещё успеем уйти.

Амансульта вздрогнула.

Внизу тяжело рухнула дверь, послышались грубая ругань, крики и топот взбегающих по лестнице серджентов.

– Ты прощаешь меня, сестра?

Амансульта медленно улыбнулась.

В её глазах стыл лёгкий холодок, смешанный с усталостью, но в них не было, как прежде, презрения. Только этот лёгкий, почти неуловимый, почти растаявший холодок, и великая, уже непостижимая никакому уму усталость.

С искренним состраданием, дивясь ужасной слепоте Ганелона, Амансульта произнесла:

– Как я могу простить тебя, брат, если ты вовсе не хочешь этого?.."