Текст книги "Крестовые походы"

Автор книги: Геннадий Прашкевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 29 страниц)

VI–VII

"...о, Господи, смятен дух!

Еретики веселятся, святые скорбят.

Викентий из Барре, тщедушный монах с мышиными мелкими всегда воспалёнными глазками, пьёт мутное вино из маленьких стаканчиков, но его тщедушное тело почему-то полно сил. Урывая время у сна, забывая подчас о трапезе, Викентий из Барре вникает в старинные книги. В непомерной своей гордыне он проникает туда, где не должно быть места простому смертному. Добрая женщина, посетившая Дом бессребреников, например, никогда не спросит – откуда брался свет в первые три дня творения? Доброй женщине в голову не придёт поинтересоваться, а зачем, собственно, Господь создал сарацинов? Но Викентий из Барре, тщедушный монах с мышиными глазками, с одинаковым рвением пытается постичь и то, почему не беременеет женщина, если в её белье вшита пяточная кость, вынутая из ноги живой ласки? и то, зачем, собственно, созданы сарацины? и то, почему всякие птицы летят на юг даже в том случае, когда зима и на родине их обещает быть мягкой? и даже – грех, грех! – он интересуется тем, почему заповедей десять, а не восемь или не двенадцать?

Цветущая роза, красивый рассвет, нежное плотское обаяние, тихий закат над вечерней рекой – для доброй женщины это только простые знаки. Она знает, что красота мира это всего лишь тень Творца, а обращать взор следует не на тень, которая всегда является только тенью, а на то истинное, горнее, что эту тень отбрасывает.

Конечно, Викентий из Барре прочёл много книг.

Возможно, он прочёл все старинные книги, извлечённые из тайников Торквата.

Никто не знает, что содержится в этих старинных, может, нечестивых книгах, но, вполне возможно, что большая часть их войдёт в труд Викентия, который сам монах назвал «Великим зерцалом». Наверное, именно в этом труде надо искать следы старинных тайных книг, которые никак не могут вернуться к истинному хозяину – к Святой римской церкви, которая одна только и может правильно распорядиться этими знаниями...

Морские волны, медлительно подмывающие берег, капля, столь же медлительно точащая твёрдый камень, течения больших рек, движения огромных народов – по замыслу монаха Викентия всё малое и большое должно быть отражено в «Великом зерцале». К большому сожалению, на что не обращает внимания сам Викентий, в его труде отражены не только мудрые мысли первосвященников, но и ложные мысли тех, чьи работы давно занесены в список книг, не рекомендованных церковью к чтению – индекс либрорум прохибиторум.

Но Викентий из Барре лукав.

Ганелон давно и тщательно вникал в суть гордыни, овладевшей слабым сердцем лукавого монаха.

Слуга божий обязан быть прилежен.

Это так.

Викентий прилежен.

Слуга божий обязан постоянно трудиться.

Это так.

Викентий постоянно в труде.

Но обнаружив некие сочинения, нигде не упомянутые отцами церкви, Викентий никогда не задумывается о том, возвышает ли данный труд истинного христианина, укрепляет ли он его веру в единое и божественное?

«Един и неделим прекрасный мир природы и живёт он едиными для природы законами. И центр этого мира есть человек. Голова его устремлена в небо. А на голове человека два глаза, подобно свету Солнца и Луны. Дыхание человека подобно главному элементу природы – воздуху, ибо, как дыхание порождает вдох и выдох, так и в воздухе происходит движение ветров. Живот человека – море, ибо в животе в конечном итоге собираются все жидкости, подобно тому, как все воды в конце концов собираются в море. Ступни человека – земля, поскольку снаружи они сухи, а внутри содержат жир. Истинный разум пребывает в голове человека, возвышающейся над телом, как Бог на небесах, который обозревает весь мир и управляет всем миром».

Человек...

Но разве законы единого и неделимого прекрасного мира природы установлены не Богом? Разве в прекрасном мире природы есть место истинно божественным чувствам? Как можно, горбясь над пыльными мёртвыми книгами и зная низкую суть грешного человека, сравнивать суть этого низкого грешного человека с сутью того, кто дал начало всему?

Разве не ужасна такая гордыня?

«Соль – это продукт сгорания, так пишет в „Великом зерцале“ Викентий из Барре. Соль – это тонкое пеплообразное вещество, которое сначала поднимается в воздух с поверхности земли вместе с испарениями, а потом с ливнями падает обратно в море, особенно сильно с осенними ливнями».

Может, только подобное простое знание полезно и угодно Богу, ибо оно лишено нелепой гордыни, оно растворяет глаза и не отягощает душу. Может, только подобное простое знание угодно Святой римской церкви, хотя распоряжаться подобным знанием имеет право только она сама.

Ганелон перекрестился.

Три года корпит он над выписками из рукописных книг монаха Викентия из Барре.

Эти выписки Ганелону доставляют тайно. Их доставляют ему надёжные люди, которых ещё много среди монахов монастыря, в котором трудится нечестивый Викентий.

Строка за строкой медленно и внимательно просматривает он извилистый путь мыслей монаха Викентия, отыскивая в «Великом зерцале» хотя бы намёки на те странные знания, что были почерпнуты им когда-то вместе с Амансультой, прозванной Кастеллоза, из тёмных книг, найденных в тайниках Торквата.

Так хочет Рим.

Так хочет Святая римская церковь.

«Великое зерцало».

В описаниях зверей Викентий из Барре по привычке следует древним физиологам – многословным учёным трактатам, подробно толкующим нрав и повадки всяческих тварей.

В небесной механике – Птолемею.

В метеорологии – Аристотелю и Сенеке.

«Собрание достопамятных вещей» Солина, комментарий Макробия к «Сновидению Сципиона», все двенадцать книг «Этимологии» Исидора Севильского, «Перикл Эритрейского моря», лукавый Марциан и едкий Лукиан, казнённый Нероном, ясновидящая Хильдегунда Бингенская, учёный Рабани Мавр, даже сарацин ал-Фаргани, знавший всё о небесном своде – десятки и десятки голосов звучат в текстах «Великого зерцала». Не может быть так, чтобы поздно или рано не прозвучал среди них голос Торквата..."

VIII–IX

"... на полюсах земли и на её экваторе жизнь невозможна, там вечные холод и жар – разве Викентий не знает этого?

Ведь на полюсах вечный ужасный холод, а между тропиками сплошной полосой бушует огонь.

Как Викентий может утверждать, что даже у промерзших насквозь полюсов, что в огне экваториального пояса могут существовать некие люди, имеющие душу живу?

Может ли такое допустить Господь?

Ведь если это так, то как можно проповедовать Евангелие людям, навсегда отрезанным от Святой римской церкви вечными льдами или огненным поясом?

Как узнают несчастные о том, что Иисус умер за их грехи?

Разве смог бы Господь бросить хотя бы часть душ живых на такие мучения?

«Огонь – тонкий, быстрый, подвижный... Воздух – подвижный, острый, плотный... Вода – плотная, тупая, подвижная... Земля – плотная, тупая, неподвижная...».

Монах Викентий из Барре, наверное, изучил не одну монастырскую библиотеку.

И всё же хорошо что-то изучить это ещё не значит истолковать изученное правильно.

Энергия Вселенной, огненный эфир – вот высший круг неба.

Высший круг неба отделён от всего остального особой границей. Иначе нельзя, иначе огненный эфир может сжечь всё живое.

Господь мудр, он создал Солнце, оно питает теплом весь мир. Но Господь больше, чем мудр: чтобы не прожечь небосвод, он пустил вокруг Солнца особые воды. Это особые воды, утверждает Викентий из Барре. Они не стекают вниз, так как природа их неподвижна и тверда, как лёд. При этом они выдерживают любой жар, а само Солнце прикреплено к небесной сфере не жёстко, а обладает своим особенным движением. Возможно, это особенное движение и вызывает в мире засуху, болезни, саранчу, великие подъятия вод.

Грех!

Только еретик способен так явственно подчёркивать мнимое несовершенство созданного Господом мира. Только еретик не может понять, что гибель и смерть, как бы они не выглядели и чем бы они ни вызывались, ниспосылаются вниз на землю в наказание.

Именно в наказание.

За сомнения.

За недостаток веры.

За смуту души.

Не в тайной ли, тщательно скрываемой боязни будущего наказания кроется причина многочисленных умолчаний монаха Викентия?

Тайны дьявольские.

Какие книги нашла Амансульта в тайнике Торквата? Где сейчас находится та книга, резной уголок с переплёта которой Ганелон до сих пор хранит завязанным в пояс? Действительно ли эта книга, ушедшая из его рук в замке Процинта, в Риме, в Венеции, в Константинополе, даёт еретикам возможность золотоделания или находки великого эликсира?

Рукописи Викентия...

Уже три года Ганелон тщательно занимается рукописями монаха Викентия из Барре.

Специальные люди, о которых монах Викентий не догадывается, тайно, но тщательно переписывают его тексты и доставляют брату Ганелону в Дом бессребреников.

Так же тщательно брат Одо уже три года оберегает покой Ганелона в том же Доме бессребреников – в крошечном аббатстве, подчиняющемся только папе.

Брат Одо не устаёт повторять: ищи следы тайных книг Торквата.

Брат Одо не устаёт повторять: ищи следы книг, научающих создавать золото из глины, костей, даже из сточных вод.

Ищи следы книг, научающих видеть будущее.

«Для того, чтобы достичь глубин познания, не всегда следует искать тайных проходов. Иногда достаточно поднять уровень вод».

Дьявольские знания Торквата погубили Амансульту.

Она не смогла использовать эти знания для своего спасения.

Одна эпоха сменяет другую, человек совершенствуется, но ход времени ему неподвластен. Одна эпоха сменяет другую, но никогда никакая новая эпоха не повторяет предыдущей. Каждая новая эпоха противоположна предыдущей по своему духу. Век золотой – век железный. Подъём Рима – упадок Рима. Дух возвышен – бездна в душе. Но разве знание всего этого помогло Амансульте?

Как правильно истолковать извечный круг, завораживающий слабые умы смертных?

Брат Одо предполагал: может быть там, на краю событий...

Ганелон возражал: но время течёт так медленно...

Брат Одо возражал: да, время течёт так медленно, но грешные идеи сражают неподготовленную душу вдруг сразу, как кинжал.

А ещё говорил брат Одо: созерцательный человек – это опасный человек. Созерцательный человек всегда гораздо опаснее человека дела. Последнего можно сокрушить словом или кинжалом, а первый точит и точит, как червь, в тиши бесчисленных монастырских библиотек. Такой человек, тихий и незаметный, ходит рядом. Также тихо и незаметно он заражает нас ядом богопротивных мыслей, колеблет мир, нарушает равновесие. Он утверждает, гордыней объятый, что всё якобы повторяется. Пусть уже на иных кругах, но повторяется. Он говорит: приходит момент, когда Солнце и планеты принимают такое положение, какое они уже имели когда-то, и тогда всё повторяется. Новый великий понтифик предаёт анафеме нового еретика чёрного барона Теодульфа, новый граф Болдуин Фландрский становится новым императором Константинополя, новый дож Венеции заново разделяет мир, навсегда присоединяя к новой Венеции Ионические острова, Крит и Эвбею, а новые паломники вновь упорно берут Зару и Константинополь, а новый маршал Шампанский вешает на воротах взятого штурмом города городов многочисленных мародёров, каждому нацепив на шею золотой экю, а некая новая, как бы и не исчезавшая, Амансульта, прозванная Кастеллозой, вновь и вновь тщится открыть тайники Торквата.

Не подсказана ли такая мысль самим дьяволом?

Ганелон обернулся к распятию.

Как укреплюсь в вере, если буду знать, что в мире ничто не вечно, что даже Святая римская церковь явилась из ничего и в ничто канет?

Грех!

Думать так это значит допускать мысль, что там, на краю каких-то чудесных событий, там, где варвары опять завоюют Рим, там, где Рим опять и опять стряхнёт со своего каменного загривка варваров, он, тайный брат Ганелон, преданный Богу и братьям, вновь и вновь будет срывать тонкую, будто сплетённую из невидимых паутинок шёлковую ночную рубашку с серебрящихся обнажённых плеч Амансульты, прозванной Кастеллоза, перивлепт, восхитительной, и вновь и вновь заносить над нею кинжал, прозванный милосердником.

Дева Мария, полная благодати, укрепи!

Монах Викентий из Барре много говорит о материи.

Может, это и есть тайная ссылка на знания Торквата?

О какой, собственно, материи говорит Викентий?

Не о ткани же, не о древесине, не о металле, из которого куются мечи и подковы. Что находится там, куда не дано заглянуть смертному? Можно ли вновь предугадать то, что нигде и никем пока не начертано?

"Бог для нас – Бог во спасение; во власти Господа Вседержителя врата смерти.

Но Бог сокрушит голову врагов Своих; волосатое темя закоснелого в своих беззакониях. Господь сказал: «от Васана возвращу, выведу из глубины морской, чтобы ты погрузил ногу твою, как и псы твои язык свой, в крови врагов».

Видели шествие Твоё, Боже, шествие Бога моего, царя моего во святыне.

Впереди шли поющие, позади игравшие на орудиях, в средине девы с тимпанами: «В собраниях благословите Бога Господа, вы – от семени Израилева!»

Там Вениамин младший, князь их; князья Иудины, владыки их; князья Завулоновы, князья Неффалимовы.

Бог твой предназначил тебе силу.

Утверди, Боже, то, что Ты сделал для нас!

Ради храма Твоего в Иерусалиме цари принесут тебе дары.

Укроти зверя в тростнике, стадо волов среди тельцов народов, хвалящихся слитками серебра; рассыпь народы, желающие браней.

Прийдут вельможи из Египта; Ефиопия прострёт руки свои к Богу.

Царства земные! пойте Бога, воспевайте Господа.

Шествующего на небесах небес от века. Вот, он даёт гласу Своему глас силы.

Воздайте славу Богу! Величие Его – над Израилем, и могущество Его – на облаках.

Страшен ты, Боже, во святилище Твоём. Бог Израилев – Он даёт силу и крепость народу Своему.

Благословен Бог!"

Ганелон допел псалом и печально подумал: земля, вол, плуг, Бог над землёй и водами – вот вечность, утверждённая свыше.

Неужто Господь в каком-то неведомом будущем допустит царство еретиков – тряпичников-катаров, ремесленников, блудниц, везде сбивающихся в суетливые стада?

Разве такое угодно Богу?

Куда идти, если мир действительно покроется зловонными городами, подобными Константинополю? Вот он, новый Вавилон, справедливо выжженный святыми паломниками.

Куда идти, если дальше опять море, и опять нет берегов, а в безднах – Левиафан?

И кипятит пучину, как котёл.

Зачем дыхание убитой Амансульты до сих пор достигает его груди, зачем её далёкий стон утверждает: всё повторится, всё опять повторится? Мир поднимется и вновь рухнет. И так будет всегда. Почему её дальний стон утверждает: всё приходит и всё уходит? Зачем этот стон, колеблющий устои?

Ганелон сжал голову руками.

Томительная тянущая боль теснила сердце. Он задохнулся, но постепенно дыхание вернулось.

Он услышал: внизу стучат..."

X

"...кровь пропитала разорванную во многих местах грязную шерстяную рубашку. Рябое лицо брата Одо страшно побагровело, от этого шрам на шее казался белым.

– Отпусти их...

Наверное, брат Одо хотел поднять руку, но сил на это движение ему не хватило.

Ганелон поднял взгляд на испуганных крестьян.

– Коня оставьте во дворе, – приказал он.

И спросил:

– Где вы подобрали брата Одо?

Крестьяне переглянулись, всё так же испуганно сжимая в руках смятые красные шапки.

– Он упал с коня. Мы нашли его лежащим на пыльной дороге. Наверное, он скакал со стороны Барре. Говорят, в Барре пришли солдаты. Говорят, там много солдат.

– Идите.

Крестьяне ушли.

Ганелон с болью наклонился над братом Одо.

Почувствовав его взгляд, брат Одо медленно растворил глаза.

Даже это потребовало от него немалых усилий. Но странно, зелёные, круглые, близко посаженные к переносице глаза брата Одо были полны не только страдания, они были полны торжества.

Истинного торжества!

Ещё никогда брат Одо не походил так сильно на Христа с барельефа, украшающего наружную заднюю стену Дома бессребреников. Даже брови, взметённые вверх страданием, округлились.

– Потерпи, брат Одо, – ласково сказал Ганелон, разрывая пропитанную кровью рубашку. – Ты сильно разбился.

И быстро сказал, экономя силы брата Одо:

– Молчи, молчи... Теперь я вижу сам... Ты вовсе не разбился... Я вижу, это обломок стрелы... Ты ранен... Кто стрелял в тебя?..

Он не решался притронуться к торчавшему под левым плечом брата Одо обломку стрелы.

– Это еретики... В меня стреляли еретики... Я сам обломал древко... – брат Одо торжествующе улыбнулся. Его горячечное дыхание опалило Ганелона. – Еретики убили отца Валезия... Они подняли руку на папского легата...

– Убили отца Валезия?

– Отец Валезий всегда говорил, что дело Христа не преуспеет в стране, пока один из нас не пострадает за веру... Теперь святой отец Доминик может торжествовать... – брат Одо опять попытался улыбнуться, но на этот раз улыбка не получилась. – Теперь у праведников и подвижников развязаны руки... Великий понтифик отдаст земли еретиков всем отличившимся... Праведники и подвижники уже в деле... Гнезда проклятых еретиков горят по всему Лангедоку...

– Горят? – Ганелон близко наклонился, потому что голос брата Одо прямо на глазах слабел. – Конники мессира де Монфора уже в Барре?

– И конники, и сердженты... – шепнул брат Одо. – И конники, и пешие воины... А с ними папский легат Амальрик... Он неистов в вере... Он просит никого не щадить, даже раскаявшихся... Если они лгут, сказал легат, повешение явится наказанием за обман, если говорят правду, казнь искупит их прежние грехи... Господь милостив... Замок Процинта тоже горит... Говорят, одноглазого еретика барона Теодульфа убило горящим бревном, сорвавшимся с крыши... Людей барона Теодульфа выводят из замка босыми, накинув каждому петлю на шею... Пусть этот замок станет в будущем оплотом веры...

– Аминь, – Ганелон перекрестился.

Брат Одо долго и странно смотрел на него. Рябое лицо брата Одо явственно посерело. И всё же это ещё не был признак смерти, скорее это был признак её приближения.

– Ты торопился увидеть меня, брат Одо?

– Да, брат Ганелон... Ты всегда беспокоился обо мне...

– Мы братья.

Брат Одо благодарно сомкнул веки.

– Ты торопился ко мне, в Дом бессребреников? – спросил Ганелон.

На мгновение глаза брата Одо вспыхнули.

На мгновение в его зелёных, уже затуманенных приближением смерти глазах вспыхнуло прежнее неистовство. То самое, с каким он всегда упорно выискивал гнезда ереси, то, с каким он всегда неистово стравливал друг с другом врагов Святой римской церкви, то, с каким он всегда служил блаженному отцу Доминику, истинному ревнителю веры.

Но силы его кончались.

– Ты потерпишь? – спросил Ганелон. – Рана кровоточит, я попробую остановить кровь.

– Не надо... – одними губами выговорил брат Одо. – Ты должен спешить... Возьми мою лошадь... Тебе следует быть в Барре...

– Но ты сказал, там паломники.

– Это так...

– Тогда почему пусты дороги? Почему из окна не видно бегущих? Почему еретики не бегут из Барре?

– Вокруг Барре выставлены заставы... Не один еретик не должен уйти от божьей кары... Папский легат Амальрик призвал: убейте всех!.. Никто не должен выйти за стены города... Папский легат Амальрик сказал: убейте всех, Господь узнает своих...

– Зачем мне следует быть в Барре?

– Забери монаха Викентия... Если потребуется, забери силой... Спрячь монаха в Доме бессребреников... У нас есть тайные подвалы, ты знаешь... Если потребуется, посади монаха в таком подвале на железную цепь, пусть он продолжит работу над «Великим зерцалом»... Труд Викентия – это тоже часть Дела... Викентия не должны убить...

И шепнул:

– Пусть сидит на цепи... Он должен смириться...

– А если он не захочет смириться?

Брат Одо замутнено, но с тайной угрозой взглянул на Ганелона:

– Ты знаешь много убедительных способов, брат Ганелон... Тебе помогут... Сделай так, чтобы, пусть и на цепи, но монах Викентий продолжил работу... Не забывай, он остался последним, кто держал в руках книги Торквата...

– Эти книги могли сгореть в огне, – возразил Ганелон. – Они могли уйти на дно моря. Они могли затеряться в дальних землях.

– Конечно... – брат Одо устало прикрыл глаза. – Но их читали, их видели... Попавшее в память людей уже никогда не уходит... Пусть монах по памяти восстановит всё, что он когда-то прочёл... Ты ведь знаешь, как тщательно читали эти книги монах Викентий и Амансульта, дочь барона-еретика...

– Она убита, – глухо сказал Ганелон.

– Эти книги внимательно читал маг старик Сиф, прозванный Триболо...

– Старика нет, – сказал Ганелон, опуская глаза. – Я думаю, он умер в Константинополе.

– Эти книги читал некто Матезиус, ученик мага... Видишь, как много людей прикасалось к дьявольским книгам...

– Но их уже нет.

– А монах Викентий?.. Разве не он первый прикоснулся к старинным книгам?.. У монаха Викентия великая память, брат Ганелон... Я знаю...

Помолчав, без всякой видимой связи со сказанным, брат Одо еле слышно добавил:

– Слава Господу, что у него есть такие слуги...

– О ком ты? – не понял Ганелон.

Брат Одо не ответил.

– Брат Одо, – мягко сказал Ганелон, беря в свои его холодеющие руки. – Приближается час, когда ты предстанешь перед Господом нашим. Скорбишь ли ты? Есть ли тебе в чём покаяться? Если это так, облегчи душу покаянием.

Брат Одо медленно всплыл из небытия:

– Слава Иисусу Христу... Я исповедался отцу Валезию, он отпустил мне... Но грешен, грешен... Конфитеор... Признаю... Нерадением своим оскорблял Господа... Сокрушаюсь...

– Все ли грехи ты вспомнил, брат Одо?

Брат Одо попытался что-то произнести, но не смог. Слова ему не давались. У него лишь получилось:

– Отец...

– Ты говоришь об отце Валезии?

Брат Одо отрицающе сжал узкие губы:

– Отец... Твой отец...

С изумлением Ганелон увидел, что по рябой щеке неукротимого брата Одо скользит слеза, оставляя за собой извилистую дорожку.

– Молись, брат Ганелон... За всех грешников... Молись и за своего отца богохульника...

Он бредит, решил Ганелон.

И снова сжал холодеющие руки брата Одо:

– Если ты лгал, если упорствовал... Не уходи нераскаявшимся...

– И лгал... И упорствовал... – почти неслышно повторил брат Одо, но глаза его вновь на мгновенье вспыхнули: – Но во славу божью!.. Но во утверждение божье!.. Молись, молись, брат Ганелон... Молись за несчастного грешника барона Теодульфа... Молись за своего отца...

Стирая испарину, Ганелон легко провёл ладонью по жаркому горячечному лбу брата Одо.

– Ты что-то путаешь. Моего отца сжёг в доме чёрный еретик барон Теодульф, – сказал он. – Это случилось очень давно, ты знаешь. В маленькой деревне Сент-Мени еретик барон Теодульф согнал в простой деревянный дом всех, кто ему оказал сопротивление. Там был и мой отец.

– Барон Теодульф...

– Обещаю тебе неустанно молиться о всех грешниках, брат Одо.

– Барон Теодульф... Он твой отец...

Ничто в Ганелоне не дрогнуло. Он и так был наполовину мёртв. Он умирал вместе с братом Одо. Он ничего не хотел знать о каких-то там отцах, ни об истинных, ни о мнимых. Он не хотел, чтобы брат Одо умер.

– Ты бастард, Ганелон... Ты побочный сын барона Теодульфа... Чёрный барон Теодульф твой отец по крови... Знай это... В твоих жилах, брат Ганелон, течёт кровь Торкватов... Тому есть многие подтверждения... Блаженный отец Доминик... Спроси его... Он знает...

Ганелон, не веря, сжал руку умирающего:

– Барон Теодульф мой отец?

Он всё ещё не понимал.

Потом до него дошло:

– Богохульник и еретик барон Теодульф мой отец? Брат Одо, ты знал и молчал об этом?

– Веру колеблют сомнения, брат Ганелон... Тебе был сужден другой путь... Таково было условие... Я предупреждал...

Глаза брата Одо туманились, он уже не узнавал Ганелона.

– Ты знал? Ты всегда знал об этом?

Опущенные веки брата Одо чуть заметно дрогнули.

– Ты знал об этом, когда посылал меня в Рим? И знал об этом, когда я поднимался на борт «Глории»? И знал об этом, но не остановил меня в Константинополе?

Веки брата Одо дрогнули.

– Но почему? – закричал Ганелон. – Почему ты молчал? Разве мы не братья?

Он думал сейчас только об Амансульте.

Он хотел закричать: «Разве она не сестра мне?», – но у него вырвалось: «Разве мы не братья?»

И услышал невнятное:

– Так хотел Бог..."