Текст книги "Крестовые походы"

Автор книги: Геннадий Прашкевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 29 страниц)

XV–XVI

"...птица феникс.

Она редко появляется на людях, может, раз в тысячу лет. Но если появляется, это знак свыше того, что где-то падёт великая твердыня.

Разве не феникс распростёр огненные крыла прямо над Константинополем?

Алипий бормотал по привычке.

Ганелон и Алипий осторожно шли по краю мостовой, прячась в тени, густо отбрасываемой многоэтажными глухими зданиями, в которых, несомненно, таилась жизнь.

Но именно таилась.

Люди боялись даже выглядывать в окна. Нигде не светился ни один огонёк.

Аркады, портики, колонны.

Иногда встречались каменные здания в девять этажей.

Они походили на горы.

Ганелон взирал на такие здания изумлённо.

Так же изумлённо он обошёл на какой-то тёмной площади каменный столп, под которым дурно пахло. Там наверху, торопливо объяснил Алипий, уже десять лет сидит святой человек. Он дал обет не сходить со столба, пока у неверных снова не будет отнят Иерусалим. Но, похоже, уже сегодня святого человека свергнут с его столпа.

Гордыня.

По каменной мостовой, громко звякая подковами, но не отдавая никаких команд, промчался отряд греческих всадников.

Ганелон и Алипий немедленно отступили в густую ночную тень.

Двухъярусный акведук.

Совсем как в Риме.

Ганелон невольно осмотрелся: не видно ли где волчицы, оберегающей, но как бы иногда и оплакивающей Рим? Неужели и здесь в пустыне гигантского выжженного города городов скоро будет стоять и выть одинокая волчица, задирая к небу острую морду?

Волчицу он не увидел.

Зато в тени ещё одного здания они наткнулись на зарубленного секирами человека. Он был огненно-рыжий, они хорошо увидели это в отсветах пожаров. Он, наверное, от кого-то убегал. Но Господь почему-то не дал ему убежать.

И увидел Ганелон грех.

И увидел Ганелон бесцельность ночного ужаса. И Луну, в которой не было необходимости. И пламя пожаров, которые некому было тушить.

И бегущих в ужасе людей, не знающих цели своего бега.

На какой-то площади они увидели асикрита, уже не имеющего даже своей разгромленной канцелярии, а потому накрепко прикрученного верёвками к столбу. Неизвестно, кто и за какой проступок привязал его к столбу. Несчастный призывно кричал, пытаясь обратить на себя внимание, но никто не останавливался, никто даже на мгновение не хотел задержаться, будто там, куда они бежали – к Харисийским воротам, к воротам святого Романа, к дворцу Пиги, к монастырю святой Марии, к Золотым воротам, к площади Тавра, в Филадельфию – этого асикрита никакое утешение ждать не могло.

Ганелон был изумлён.

Только что пустые улицы вдруг заполнились бегущей толпой.

Будто незримый взрыв вдруг выбросил многочисленных людей на улицы и они бросились бежать к дальним воротам, наверное, ещё надеясь успеть выбраться из обречённого города. Успеть выбраться из поверженного города до того, как в дверях каждого дома возникнут вооружённые латиняне. Никто не хотел даже на мгновение остановиться перед привязанным к столбу асикритом, чтобы прервать его мучения хотя бы ударом ножа.

На некоторых улицах испуганные греки бежали так густо, что простор улиц оказывался им мал.

И увидел Ганелон ужаснувшегося ромея в льняном хитоне, в штанах из хорошей тонкой шерсти и в поясе, шитом золотом и украшенном инкрустациями. Сапоги на ужаснувшемся ромее были с выгнутыми носками, но красивый плащ порван в нескольких местах. Лицо ромея заливала кровь, но он бежал терпеливо и молча, ни разу не вскрикнув, ни разу не застонав. Зато конный латинянин-копейщик, гнавший ромея по улице, был радостно возбуждён. Он, наверное, решил, что пленил самого эпарха – главу города городов, но на самом деле обманувшийся видом льняного хитона и штанов из хорошей шерсти латинянин гнал перед собой всего лишь логофета, начальника совсем небольшого, хотя Алипий, увидев такое, всё равно застонал.

Ганелон подтолкнул Алипия:

– Торопись!

– Но ты ведь меня отпустишь? – простонал Алипий. – Отец Валезий сказал, что ты отпустишь меня.

Ганелон не ответил.

Далеко позади на берегу Золотого Рога всё выше и выше поднималось в небо косматое пламя, подернутое тучами жирного дыма. В неверном колеблющемся свете Ганелон вдруг увидел каменные триумфальные ворота, в проёме которых молча стоял конный рыцарь.

Он стоял совершенно неподвижно, как статуя, устало опустив голову в квадратном металлическом шлеме, отставив влево поблескивающий железный локоть и упёршись железной перчаткой в железное бедро. Забрало шлема было поднято, но Ганелон не видел лица. Просто тьма, закованная в железо.

Белая лошадь, прикрытая белой попоной, стояла столь же неподвижно, столь же устало опустив белую голову к голым камням мостовой, только уши её иногда бесшумно стригли ночной воздух.

Латы рыцаря тревожно отсвечивали.

В неясном лунном свете прямо над головой конного рыцаря прямо на каменной арке триумфальных ворот Ганелон явственно различил надпись, сделанную по-гречески:

«Когда придёт Огненный король, мы сами собой откроемся».

Предсказание сбылось.

Огненный король пришёл.

Пожар освещал всю Азию.

Великий пожар отбрасывал отсветы на Африку и Европу.

Есть много способов убивать людей.

В эту бесконечную ночь, освещённую Луной и заревом бесчисленных пожаров, Ганелон и его печальный спутник везде видели смерть. Они бежали от неё, но они везде на неё натыкались. Они бежали от неё, но всюду слышали её дыхание, её вопли и стоны.

На улице Меса, где-то у церкви Святых Апостолов, у каменных амбаров-камаров, из-под стен которых густо несло разлитым вином, они увидели со стороны отбивающегося от нескольких тафуров рослого грека-священнослужителя. Грек был в сутане и отбивался от тафуров паникадилом. Одних он, наверное, убил, по крайней мере, двое латинян валялись на мостовой, но остальные дружно шли на него сразу с трёх сторон, пригнувшись, размахивая тяжёлыми дубинами и зажав в руках короткие кинжалы.

Кровь.

Отсвет пожаров.

Дальние голоса – как гул прибоя.

Ганелон знал, что они идут по улице Меса.

Он знал, что улица Меса, иначе Средняя, это как бы огромный распахнутый крест, на распахе которого стоят Милий и Харисийские ворота, а в основании ещё одни ворота – Золотые.

Вероятно, по пути они пересекли площадь Августион. Ганелон хорошо запомнил каменную фигуру богини Августы, слепо вознесённую над ночной площадью.

Ещё он запомнил площадь, всю целиком вымощенную мраморными плитами. Площадь показалась Ганелону адом. Это был некий освещённый пожаром и вымощенный мрамором ад, густо запруженный бегущими людьми. Некоторые из людей даже не кричали, настолько велик был ужас перед ворвавшимися в город латинянами.

Наверное, это был форум Константина, потому что, миновав абсолютно пустой рынок булочников, Ганелон и Алипий почти сразу попали в печальную Долину слёз, в лабиринт переулков и рядов, где всегда во все времена приезжие купцы торговали невольниками.

Бронзовая колонна с тремя обвившими её основание змеями.

Гранитный обелиск, украшенный угловатыми вавилонскими письменами.

И снова колонна, за которой из тьмы возникла угрюмая фигура бронзового быка.

– В чреве таких быков сжигают преступников, – испуганно шепнул Алипий. – Идём быстрее. Не гляди на быка. В его чреве расположена специальная печь. Идём. Торопись. И не дай тебе Господь когда-нибудь попасть в руки императора ромеев. Он унижен и оскорблён.

Только под утро Алипий привёл Ганелона в узкий переулок, пропитанный запахами мочи и палых листьев. Под ногами густо чавкала грязь, дома вокруг резко возвысились.

– Теперь недалеко... – шепнул Алипий. – Мы пересекли город... Мы как бы сбежали от латинян, но скоро они придут и сюда...

Запах мочи, палых листьев.

Грязь под ногами.

Отсвет пожаров..."

XVII–XIX

"...обжигающий лёгкие.

Там, где вчера вофры, подрагивая жадно ноздрями, выслеживали краденых коней, аргиропраты следили, не торгуют ли драгоценностями женщины, кируллярии принюхивались, не пахнет ли от больших свечей бараньим или каким другим жиром, там, где совсем недавно ловкие акробаты совершали чудесные действия – бегали по корабельным мачтам и ходили по верёвкам, натянутым от одного высокого этажа до другого, крутясь на колеблющейся верёвке колесом и счастливо уклоняясь от копий, бросаемых друг в друга, там, где ещё вчера ювелиры, кожевники, булочники и столяры дёшево и дорого продавали камни и золото, кожи и мыло, овощи, ароматы, шелка, там, где сердитый эпарх разрешал оценивать золото лишь знающим ювелирам, а свинину закупать лишь специальным мясникам, там, где даже камни насквозь пропахли перцем, корицей, мускусом, амброй, алоэ, ладаном, там где ещё вчера кипела вечная жизнь и человек выбирал человека, сейчас царила лишь ночь, потрясённая отсветами ужасных пожаров.

Птицы небесные, гордецы, легко взметающиеся в небо, в отчаянии шептал про себя Ганелон, смотрите, не вас ли несёт бурей в огонь?

Рыбы жирные, в отчаянии шептал Ганелон. Рыбы, идущие в заливах косяками, разгуливающие свободно в ужасных морских зыбях, ищущие пропитания в водных пропастях, лишь смутно преломляющих недостаточный дневной свет, не вас ли ныне несёт в огонь, ужасом и смертным страхом выталкивает из зыбей обнажающегося от жара залива?

Люди смертные, шептал в отчаянии Ганелон. Люди, бессмысленно радующиеся плотским наслаждениям, люди, близкие полевым скотам, срывающим губами траву, смотрите, не ваша ли ныне торжествует близкая смерть, о которой ещё вчера никто из вас не хотел думать?

Ганелон знал: смерть – это изменение.

Смерть уничтожает в живом существе всё, что раньше в нём было.

Заодно смерть иногда уничтожает зло.

Ганелон шёл сквозь ночь, как через саму смерть. Он шёл сквозь её жадное и жаркое дыхание, сквозь её манящие и пугающие сполохи. Он отчётливо знал: эта ночь к добру, всё зло в городе городов скоро будет уничтожено, как уничтожались на ночных улицах города городов проклятые грифоны, когда-то отколовшиеся от истинной церкви.

Ганелона пробивало то жаром, то холодом.

Время от времени он тщетно пытался снять ладонью тонкую паутину, вдруг застилавшую зрение.

Я настиг зло, шептал он себе. Я накажу зло. Я склоню Амансульту к раскаянию. Душа Амансульты будет спасена.

– Это здесь.

Ганелон остановился.

Наверное, они были уже на окраине Константинополя, по крайней мере, шум отдалённого сражения ещё не доносился сюда. Алипий, держа полу длинного испачканного грязью плаща в левой руке, правой ткнул в крепкую дубовую дверь, врезанную в каменную стену.

– Стукни пять раз, потом ещё два раза, – негромко подсказал он Ганелону. – Потом подожди и стукни ещё три раза. Если никто не откликнется на твой стук, тогда всё повтори всё сначала.

И спросил:

– Теперь я могу уйти?

– Подожди, – мрачно ответил Ганелон. – Я ведь могу не найти того, кто мне нужен.

– Кого-нибудь ты обязательно найдёшь, – шёпотом подсказал грек. – А дальше я дорогу не знаю. Её знает только тот, кого ты найдёшь в этом доме. Кого бы ты тут ни нашёл, он должен знать дорогу.

И спросил:

– Теперь я могу уйти?

– Нет, – ответил Ганелон. – Подожди меня здесь. И помни, я очень упорен. Если ты уйдёшь, грифон, не дождавшись меня, я накажу тебя, если даже для этого мне придётся ещё раз пройти сквозь горящий Константинополь.

Алипий неохотно кивнул:

– Я подожду.

И добавил:

– У меня нет оружия.

– Оружия тебе не надо. Просто жди. Если кто-то появится, отступи в тень и затаись, а потом как-нибудь дай знать мне. Появится латинянин или ромей, это всё равно. Я не хочу, чтобы пока я нахожусь в доме, в него входил кто-то ещё, кроме меня.

Грек неохотно кивнул.

Ганелон пять раз, потом ещё три, ударил в дверь кулаком.

Никто не ответил.

Он повторил удары.

За дверью, в некотором отдалении от неё, послышались старческие шлёпающие шаги и неясное бормотание.

– Я иду, не стучи... – расслышал Ганелон старческий голос. – Я тебя слышу, будь терпелив... Я уже иду, не стучи... Ты тоже не всегда бываешь скор на ногу, Берри, поэтому не торопи и меня...

Ганелон задрожал.

Великою своею милостью Господь предавал ему в руки не кого-нибудь, а мага из Вавилонии старика Сифа, прозванного в Риме Триболо – Истязателем. Ганелон сразу узнал его голос.

Так же сразу он узнал и морщинистое лицо, ясно освещённое масляным светильником, который старик держал высоко над головой.

– Кто ты? – удивлённо спросил старик.

Ганелон кулаком оттолкнул старика в глубину комнаты, вошёл и плотно притворил за собой дверь.

Ты не нашёл, старик, тайну великого эликсира, подумал Ганелон с некоторым сожалением, внимательно всматриваясь в лицо Сифа. Твоя кожа высохла, как плохо выделанная овчина, вены на руках вздулись. Ты стал меньше ростом. Тайные книги не помогли тебе, старик, а нечистое золото явно повредило здоровью. Ты хромаешь и зубы у тебя редкие, как выщербленная пила. Известно всем учёным людям, что обмен веществ изнашивает материю.

– Иди вперёд, – негромко приказал Ганелон. – И иди тихо.

Они молча поднялись по такой узкой и крутой лестнице, что иногда Ганелон видел перед собой только голые чёрные пятки старика.

Такую лестницу, подумал он, легко может оборонять от целого отряда всего только один воин с кинжалом в руке.

Но такого воина в доме, кажется, не было.

– Теперь остановись, – негромко приказал Ганелон, когда они оказались в неосвещённой комнате с приоткрытой дверью, ведущей ещё в одну комнату, из которой падала ровная полоска света.

Старик послушно остановился.

Он всё ещё не узнал Ганелона.

Крепко ухватив старика за плечо, Ганелон прислушался.

– Построй, мой друг, храм из камня, схожего с алебастром...

Неясное бормотание доносилось из-за неприкрытой двери, ведущей в освещённую комнату. Размеренный и бесстрастный голос никак не вязался с горящим Константинополем.

– Храм этот велик, он не имеет ни начала, ни конца... Помести внутри храма источник самой чистой воды... Помни, что поникнуть в храм можно только с мечом в руке, и вход в храм узок, и всегда охраняется тем драконом, которого следует убить...

«Которого следует убить...». – повторил про себя Ганелон и шепнул в ухо старика:

– Не вздумай кричать. Я проткну тебя кинжалом быстрее, чем ты выговоришь хотя бы слово.

Старик кивнул.

Этот кивок мог означать лишь одно: старик всё понимает.

– Соедини мясо и кости дракона воедино и построй пьедестал... Найди в указанном храме то, что ищешь, и торопись, ибо жрец, этот медный человек, что сидит у источника, постоянно меняется в своей природе, постепенно превращаясь в серебряного человека... А со временем, если ты того пожелаешь, он может превратиться в золотого...

Кости и мясо дракона.

Медный человек, сидящий у источника.

Серебряный человек, превращающийся в золотого.

Волна внезапного гнева опалила Ганелона.

Боль и гнев, бурно смешиваясь, причинили ему ужасное, почти непереносимое страдание.

В бездне мирской греховной тону я, ужаснулся он. Придавлен грузом ужасных грехов я, тяжко мне. Так много нарушил заветов, что только победа может меня спасти. Странные рыбы летят надо мной, смущая дух, странные серебристые рыбы летят надо мной, отрыгнутые зловонным дыханием прыгнувшего ихневмона. Сам воздух горчит, отравленный дьявольской литургией.

Ганелон остро чувствовал: в этом доме всё греховно.

Он остро чувствовал: в этом доме всё пропитано смертным грехом, страшным грехом, грехом непомерной гордыни.

Сердце Ганелона, как расплавленным свинцом, наливалось ненавистью, серые мухи всё гуще и гуще роились перед глазами, мешали видеть, будто он попал в какой-то тягучий туман.

Ганелон втолкнул старика в освещённую светильниками комнату и сам шагнул вслед за ним.

Потолок комнаты оказался низким.

За просторным деревянным столом с разложенными на нём многочисленными развёрнутыми списками, сидел чернобородый катар, тот самый, которого в Риме в подвале у Вороньей бойни старик Сиф называл Матезиусом. Матезиус водил правой рукой по строкам развёрнутого списка и Ганелон сразу увидел, что указательный палец на правой руке чернобородого отсутствует.

В большом очаге у стены чуть теплился огонь.

Ганелон слишком хорошо помнил всё случившееся с ним в подвале у Вороньей бойни, он не хотел, чтобы что-нибудь подобное случилось с ним сейчас. Выступив из-за спины старика, он сразу ударил чернобородого катара Матезиуса милосердником.

Катар немедленно упал лицом в список.

– Ты убил его, – обречено произнёс Сиф.

– Святая римская церковь карает отступников.

– Но Святая римская церковь не должна проливать человеческую кровь. Так говорит сам папа.

– Я не уверен, что в жилах этого отступника текла человеческая кровь.

– Но ты вытираешь кинжал, а на нём явственные следы крови.

– Я не знаю, кровь ли это?

Старик побледнел.

Он понял смысл сказанного.

– Сделай так, – попросил он, – чтобы я умирал недолго. Ведь ты знаешь, как это сделать.

Ганелон знал, как это сделать, но он искал Амансульту.

Тело Амансульты отмечено знаком дьявола, помнил он. Амансульта не должна умереть, не раскаявшись. Он, Ганелон, проделал большой путь. Господь милостив, Ганелон поможет Амансульте.

– Я всё сделаю так, как ты просишь, старик, – медленно произнёс Ганелон. – Но прежде ты отведёшь меня к своей госпоже. Ведь тайные книги хранятся у неё, у твоей госпожи, это так?

Старик Сиф безнадёжно кивнул.

Человек, который познал тайну философского камня, не может кивать так безнадёжно.

Ганелон усмехнулся.

Он спросил:

– Это далеко?

– Это у Золотых врат.

– Ладно, – сказал Ганелон. – Идём.

Горбясь, прихрамывая, но ни разу не оступившись, старик медленно спускался по узкой лесенке и на каждой ступеньке Ганелон испытывал острое желание ударить кинжалом под одну из выпирающих под плащом лопаток старика.

Но он сдержал себя.

– А ты, грифон, можешь идти, – сказал он на улице, терпеливо ожидавшему его Алипию. – Теперь ты можешь идти... Ты сделал дело..."

ЭПИЛЕГЕМОНЫ. ДОПОЛНЕНИЯ

Когда душа моя сбросила тело, когда познала, что тело мертво, затрепетала она в сознании греховности своей и не знала, что делать.

Она страшилась, но чего страшилась, не ведала.

Хотела вернуться к своему телу, но не могла войти в него, хотела удалиться в другое место, но всюду робела. И так несчастнейшая колебалась душа, осознавая вину свою, ни на что не надеясь, разве только на божье милосердие.

После того, как долго она металась, плача, рыдая и дрожа, и не знала, что делать, узрела она вдруг такое большое множество приближающихся к ней нечистых духов, что не только заполнили они весь дом и палату, в которой лежало мёртвое тело, но и во всём городе не оказалось улицы и площади, которая не оказалась бы полна ими. Окружив несчастную, они старались не утешать её, но ещё больше огорчать, повторяя: "Споем этой несчастной заслуженную песнь смерти, ибо она дочь смерти и пища огня неугасимого, возлюбившая тьму, ненавистница света.

И все обратились против неё, скрежетали на неё зубами и собственными чёрными ногтями терзали щёки: «Вот, нечестивая, тот народ, избранный тобою, с которым сойдёшь ты для сожжения в самую глубину преисподней. Питательница раздоров, любительница распрей, зачем ты не чванишься? Почему не прелюбодействуешь резво? Почему не блудодействуешь? Где суета твоя и суетная весёлость? Где смех твой неумеренный? Где смелость твоя, с которой нападала ты на многих? Что же теперь, как бывало, ты не мигаешь глазами, не топаешь ногой, не тычешь перстом, не замышляешь зла в развращённости своей?»

Испуганная этим и тому подобным, ничего не могла несчастная сделать, разве только плакать, ожидая окончательной смерти, грозившей ей от всех окруживших её.

Но тот, кто никогда не хочет бессмысленной смерти грешника, тот, кто один только может дать исцеление после смерти, Господь всемогущий, жалостливый и милосердный, сокровенным решением своим всё направляющий ко благу, по высокому желанию своему смягчил и эту напасть.

XX

"...миновали крошечную церковь. Сквозь её приоткрытую дверь нежно теплилась лампада.

Каменные пристройки.

Высокий забор.

Низкие службы.

Вилла, таинственно спрятавшаяся в густом саду за церковью, показалась Ганелону очень обширной.

Такой она и оказалась.

Над портиком длинного дома, одноэтажного, утопающего дальним невидимым своим крылом во тьме густого ночного сада, высокими латинскими буквами было начертано:

LOCUS IN QUO...

МЕСТО, В КОТОРОМ...

Ганелон замер.

Невнятный гул, отсветы ужасных пожаров, почти неразличимые шёпоты отдалённой битвы, как эхо гнева, почти не докатывались сюда, в место со столь странным названием.

LOCUS IN QUO...

МЕСТО, В КОТОРОМ...

Пытаясь унять холодок, больно сжимающий томящееся, как от угроз, сердце, Ганелон сказал старику:

– Теперь ты знаешь, как упорно я делаю своё дело. Терпеливо жди меня здесь у входа. Если ты уйдёшь, тебя убьют латиняне. Если ты уйдёшь, ты уже никогда не увидишь свою госпожу.

– А я её увижу? – жадно спросил старик Сиф, будто он был не Триболо-Истязатель, а истинный праведный паладин, надеющийся на встречу с Прекрасной Дамой.

Ганелон усмехнулся.

– Почему ты смеёшься? – спросил старик.

Ганелон не ответил.

Его одновременно душили смех и жгучая ненависть, великий гнев и печальная радость.

Ложная подруга.

Он подумал так об Амансульте.

Перивлепт.

Восхитительная.

Но и это, наверное, ложь, подумал он. Ложь, как всё, что окружает в этом мире Амансульту.

Он скрипнул зубами.

Его бывшую госпожу могли воспевать труверы, за неё могли сражаться на турнирах благородные рыцари, она могла радушно принимать многочисленных гостей в своём родовом замке, жертвовать богатое золото храмам, радеть нищим и убогим, но, как всякая ложная подруга, она избрала иной путь, путь, который ведёт только вниз – извилистый мерзкий путь, всегда пролегающий в ночи и тайно. Возможно, присутствие Амансульты и могло освещать, но её присутствие лишало окружающих Бога.

Ложная подруга, повторил про себя Ганелон.

Серые мухи снова плыли перед его глазами.

А может, не мухи, а неясные блики и таинственные тени, неожиданно отражаемые глазурованными изразцами, которыми были покрыты стены. А может, не мухи, а отсветы отдалённых пожаров, бездушно и молчаливо играющие на гладком мраморном полу, действительно гладком, как поверхность самого гладкого, самого зеркального льда.

МЕСТО, В КОТОРОМ...

Ганелон сжал зубы.

Я разыскал логово зла.

Брат Одо сказал: когда ты разыщешь логово зла, ты можешь поступать так, как тебе покажется правильным, брат Ганелон. Ты обязан вернуть Святой римской церкви старинные книги и золото, всё это должно принадлежать церкви. Во всём остальном, брат Ганелон, ты можешь поступать так, как тебе покажется правильным. И да будет водить твоею рукой Господь!

Ганелон знал: сейчас пройдёт минута или две и он увидит перед собой прекрасные хорошо знакомые ему глаза Амансульты, как всегда, полные холода и презрения. Они опять будут смотреть на него, как на некую разновидность жабы и ящерицы. Они будут обдавать его ледяным холодом, но он знает, он знает, он знает – он нашёл, наконец, логово зла, он настиг, наконец, носительницу зла, он нашёл, наконец, то зло, что, отрицая милость божью, отняло у него, у Ганелона, всё, чем он мог владеть, случись ему жить иначе, то зло, которое гнало его по свету, заставив отречься от всего, чем он мог владеть.

Грех!

Тяжкий грех!

Остановись, Ганелон, сказал он себе и, весь дрожа от нетерпения, застыл в узком каменном переходе.

Заспанный, но одетый служка в белом коротком хитоне, заправленном в такие же короткие белые штаны, в лёгких сандалиях, крест-накрест перевязанных сыромятными ремешками, изумлённо выступил из-за мраморной колонны. Служка поднял руку, будто желая остановить Ганелона. Может, он даже и не хотел его останавливать, но он невольно встал между Ганелоном и найденным им злом, и Ганелон, не думая, ударил служку кинжалом.

Вытерев окровавленный клинок о белый хитон упавшего на пол еретика, Ганелон медленно двинулся сквозь анфиладу огромных комнат – сквозь отсветы чудовищного далёкого пожара, застлавшего небо города городов, сквозь неясные шорохи, сквозь странную тишину.

Все двери были настежь распахнуты, будто указывали Ганелону путь.

Самая последняя вывела его на террасу.

Сложный фонтан – много мраморных круглых чаш, поставленных одна на другую, каждая всё меньшего и меньшего размера, негромко журчал в тёмной ночи. Журчал легко и неизъяснимо печально.

Всю заднюю стену террасы украшала мозаичная, выполненная на белом мраморе, картина мира – бесконечного, во многом узнанного, но никем ещё до конца не изученного.

Сжатый кулак Кипра, длинным перстом указывающий в сторону Антиохии.

Пелопоннес.

Фесалоникские мысы.

Земли фракийцев и оптиматов.

Понт Евксинский, омывающий Пафлагонию и берега Халдии.

Наконец, прихотливый рукав святого Георгия, озарённый заревом горящего Константинополя...

Единственная дверь, ведущая с террасы, наверное, ещё в одну комнату, в ту самую, наверное, в которую хотел попасть Ганелон, оказалась запертой изнутри.

Но разве может даже самая крепкая дверь противостоять праведному гневу?"