Текст книги "Крестовые походы"

Автор книги: Геннадий Прашкевич

– Мы с вами! Мы с вами!

А от некоего оруженосца Матье, умеющего играть на лютне и сочинять всякие слова, трогающие сердца нежным напевом, там же под стенами церкви святого Николая Ганелон узнал..."

ЭПИЛЕГЕМОНЫ. ДОПОЛНЕНИЯ

Те, в коих истинна любовь, проснитесь, сон забыть пора: поёт нам жаворонок вновь, внушает в трелях нам с утра – пришёл день мира и добра!

Господь, за нас отдавший кровь, дал тем его, кого любовь ведёт в поход, чья кровь быстра страдать толкает вновь и вновь – Любовь ведёт их со двора!

Тех нечестивцев прокляни, кто бросил Господа в беде. По праву прокляты они, от мук не скрыться им нигде, когда на Божеском суде ребро, ладони и ступни Бог явит в страшной череде. И даже тот, кто жил в труде и в благе – Бог его храни! – узнает дрожь в лихой нужде.

Тот, кто за грешных был распят, любови ложной столь далёк. Он истинным огнём объят: за нас он в путь последний влёк крест, что на спину гнетом лёг, коим он был к земле прижат. Как самый чистый из ягнят, он тяжко жалобы изрёк – тремя гвоздями супостат во плоть вонзился рук и ног.

Недаром говорит народ: «Товар дешёв – мошна трещит». Ещё: «Пустого нрава тот, кто зрит добро, а к злу спешит». Вы знаете, что Бог свершит для тех, кто поспешит в поход. Награда их благая ждёт: Бог в рай войти им разрешит. А кто лежит и в путь нейдёт, тот выгоды себя лишит.

Для нас в помине завтра нет, мы в путь немедленно идём. Тот будет здрав, кто, дав обет, через четыре дня, ведом на бой, утратит ум и дом. Коль схватит смерть узду и свет затмит и сил исчезнет след, не на тюфяк с тугим пером, в солому ляжет дармоед, да только поздно грянет гром.

"...толклись нищие.

Завернувшись в потрёпанный плащ, спрятав лицо под низко опущенным капюшоном, Ганелон незаметно прислушивался к голосам, казалось, ни к кому не обращённым, а просто заполнявшим шумную корчму.

От некоего оруженосца, одного из людей графа де Бриена, весьма любившего потолковать о судьбе и её превратностях, Ганелон узнал о том, что благородный маркиз Бонифаций Монферратский, в конце концов, принявший командование над святыми паломниками, так спросил:

«Сеньоры, но куда вы хотели бы отправиться? В какую именно землю неверных вы хотели бы пойти?»

Подумав, благородные бароны ответили:

«Наверное, не в Сирию, там толку не будет. Там только сухие пески, там нет колодцев. Лучше, наверное, идти в Вавилонию, в край египетский. Там, в самом сердце земли сарацинов, неверным можно причинить много зла. К тому же, известно всем, что Александрия город богатый. Почему не в Египте попытать счастья войны, благорасположенность Божью?»

От некоего сумрачного госпитальера, прячущего под капюшоном усталые, мутные, истомлённые страстью к вину, глаза, Ганелон узнал, что, несмотря на обещанную паломникам помощь, за многие грехи, свершённые венецианцами, апостолик римский великий понтифик папа Иннокентий III волею, данной ему свыше, совсем недавно от души проклял Венецию.

«Мы отлучаем и предаём анафеме тех лживых и нечестивых христиан, которые доставляют сарацинам против самого Христа и христианского народа оружие, железо и корабельное дерево, а также суда, или служат кормчими на разбойничьих кораблях сарацин, управляют их военными машинами, или дают им какой-нибудь совет или помощь в ущерб Святой земле».

Великий понтифик распорядился, чтобы священники напоминали о наложенной на Венецию анафеме во всех приморских городах по воскресным и праздничным дням, присовокупив к этому, что Святая римская церковь не раскроет объятия нечестивым людям Венеции, если они не откажутся в пользу Святой земли от беззаконного стяжательства.

Только вовремя обещанная дожем Венеции помощь в счастливом предприятии и святой крест, принятый воинами Венеции, принесли республике святого Марка прощение.

От некоего оруженосца благородного рыцаря Орри Ильского, человека говорливого, но богобоязненного, Ганелон узнал, что дож Венеции, приняв окончательное решение, так обратился на площади к своим подданным:

«Сеньоры, отныне вместе с самыми лучшими людьми мира вы причастны к величайшему из дел, когда-либо кем свершённых. И пусть я стар, пусть я плохо вижу, всё равно лишь я, государь ваш, могу направлять вас и повелевать вами в этом деле. И если будет на то ваша воля, славный народ Венеции, что позволите мне принять святой крест, дабы оберегать и вести вас, а сыну моему встать в Венеции на моё место и править моей страной, то сам пойду с вами и со святыми паломниками на жизнь или на смерть».

Случилось дожу Венеции в то лето девяносто четыре года.

Был дож почти слеп, подло наказанный когда-то Мануилом, императором нечестивой Византии, в злобе неправедной приказавшим погасить зрение молодому тогда и дерзкому венецианскому послу.

Когда нечестивый Мануил, император Византии, так приказал, будущего дожа Венеции хотели связать и повалить на землю, но Энрико Дандоло гордо отказался от верёвок и сам лёг на землю.

«Если стану кричать или отворачиваться, убейте меня».

И будущий дож Венеции спокойно лежал на земле, пока вязали и валили на землю тех, кто был приговорён вместе с ним к такому же наказанию. И мужественно молчал, терпя нестерпимую боль, в то время как многие несчастные, приговорённые вместе с ним, кричали, переполняясь жестокой и страшной болью.

Четыре с половиной тысячи благородных рыцарей, столько же лошадей, девять тысяч оруженосцев, двадцать тысяч пеших воинов, включая всякую серую нечисть тафуров – вот сколько боевых единиц поклялись венецианцы взять на свои корабли и доставить в Святую землю.

Другие паломники грузились в Брюгге.

Бургундцы и провансальцы нанимали суда в Марселе.

Ещё другие паладины, препоясавшись мечами, шли из Блуа и Шампани по дорогам Ломбардии, из Пьяченцы сворачивая на юг.

Галеры и юиссье, нефы и галиоты, подняв косые латинские паруса, спешили с разных морей на зов дожа Венеции Энрико Дандоло и бросали двузубые якоря в голубизну венецианских бухт. Каждый житель Венеции, способный носить оружие, услышав призыв своего правителя, спешил к ближайшему священнику. Приняв от священника крестное знамение, такой человек с волнением тянул шарик из груды многих подобных шариков. И если вытягивал такой человек шарик с пергаментной лёгкой отметкой, это означало – он отмечен свыше и отныне ему предназначено святое странствие в Заморскую землю..."

"– ...и видел меч, который может разрубать металлические щиты. Спросите у оруженосца сеньора Тьерри де Лооса. Под Аккрой он тоже видел такой меч, отнятый у некоего сарацина. Этот сарацин зарубил до того десять рыцарей, выступавших в броневом строю.

– ...и всё же, брат, даже демон не может создать новое само по себе. Даже демон не может сделать так, чтобы слепорождённый мог представлять себе разные цвета, а глухой от рождения слышал разные звуки. С другой стороны, если мы говорим, что кто-то рисует себе золотые горы, которых он никогда не видел, то, хотя он и имеет некое представление о золоте и о горах, мы можем говорить, что он рисует что-то новое.

Ганелон поднял голову.

В корчме было шумно, но он отчётливо услышал, как один из пяти храмовников, жестоко обиженных разгорячившимся богохульником бароном Теодульфом, произнёс:

– Лаудате. Хвалите.

И все пятеро дружно перекрестились.

– Либере нос а малё... Либере нос, домине...

– Тоза, милочка! – опять взревел барон, пылая на всю корчму своим единственным глазом. – Клянусь градом обетованным, за столом опять не хватает вина! Скорее неси побольше вина! И поскорее! Не жалей вина для благородного гостя!

Грузно поднявшись с тяжёлой деревянной скамьи, барон высоко поднял ногу и до изумления гулко выпустил ветры.

– Клянусь верой Христовой, – проревел он, – этот звук в сто крат приятнее звуков, издаваемых голосами проклятых храмовников!

Оруженосцы барона и его гологоловый усатый уродец, и пьяные сердженты и даже серые настороженные тафуры с восторгом и с большим почтением воззрились на барона Теодульфа.

– Вонючие симоньяки, торгующие церковными должностями! – ревел барон. – Змеи, кусающие грудь собственной матери! Магистр Фульк, святой человек, безвременно призванный к себе Господом, смиренно собирал деньги и имущество для бедных паломников, а проклятые храмовники лежали в тени и пили вино. Во все времена они умели только грабить. «Испугай храмовника», – однажды сказали мне чистые сердцем пилигримы, отдав под Аккрой мне сильно провинившегося грязного и жирного тамплиера. И я мечом рассёк грязного и жирного тамплиера на две нечестивых половинки. «Мы сказали, испугай, – удивились чистые сердцем пилигримы. – А ты его разрубил надвое. Ты так его испугал?» И я ответил: «Я не умею лучше пугать храмовников, чем так!»

Пьяные сердженты, серые тафуры и оруженосцы барона Теодульфа восторженно и дружно заржали.

Но громче всех смеялся гологоловый усатый уродец.

Пышные усы уродца подло тряслись.

Уродец с ненавистью поглядывал в тёмный угол, где за столиком за одной своей общей нищенской чашей сидели помалкивающие храмовники.

Под плащами храмовников оттопыривались рукояти кинжалов, под несвежими рубашками угадывалась кольчужная сталь, но храмовники всё равно старались не смотреть в сторону разбушевавшегося барона, чему сильно дивились сердженты. Ведь они знали, что совсем недавно в этой же самой корчме за оскорбления гораздо менее грубые, пятёрка таких же смиренных, как эти, храмовников жестоко наказала зарвавшегося арбалетчика особенно назидательным образом. Дерзкому, но весьма провинившемуся арбалетчику кинжалом выкололи глаза, вырезали длинный дерзкий язык, отрубили кисти рук и ног и полумёртвого, но ещё что-то мычащего, бросили в лодку, пустив её по течению канала, при этом навешав на несчастного столько цепей, сколько не каждый мул вынесет..."

ЭПИЛЕГЕМОНЫ. ДОПОЛНЕНИЯ

Дабы ободрить наш народ, который долго спал во мгле, пусть песнь моя вам пропоёт о святотатстве и хуле, коим язычник предаёт любую пядь в Святой земле. К нам край сей скоро перейдёт, настанет день, и мы в седле.

Иерусалим, страдая, стонет, защитников в дорогу гонит.

Скорбь велика, когда отъят Гроб, в коем скрыт был Божий сын, когда пустынные лежат места, где был он господин. Зачем снёс горечь сих утрат? Решил проверить в час кручин он тех, которые твердят, что будет изгнан сарацин.

Иерусалим, страдая, стонет, защитников в дорогу гонит.

Тот край священный испокон зовётся Иерусалим. Есть в том краю, где Бог рождён, Храм, где он мукой был томим, есть крест, на коем он казнён, и гроб, где стал он вновь живым. Там будет скоро награждён всяк по достоинствам своим.

Иерусалим, страдая, стонет, защитников в дорогу гонит.

"...там змеи бегут от голого человека и прежде, чем пить, сплёвывают на землю скопившийся за день яд. Там пантера, поев мяса, спит три дня и три ночи и дыхание её во сне так чисто и приятно, что звери сбегаются и часами сидят, забыв распри, вокруг спящей пантеры. Там единорог, когда его преследуют, бежит в деревню, не в лес, и в деревне безошибочно находит девственницу, чтобы во своё спасение доверчиво положить на её чистую грудь свою большую печальную голову. Там тень гиены не даёт лаять собакам, затыкая им по ночам пасть ужасным страхом, а гуси родятся на дереве, почему их можно есть, не ожидая Поста, ведь гуси те от рождения постные.

...там такой край, что на краю горячей песчаной пустыни можно встретить ужасного монтикэра. У него три ряда зубов, которые входят один между других, а лицо и уши у монтикэра человеческие. А глаза у монтикэра голубые, того цвета, что зовётся венетским. А тело у него, как у льва, а на кончике хвоста жало, ядовитое, как слюна храмовников.

– Клянусь всевышним, истинно так! Именно, как слюна храмовников! – торжествующе взревел барон Теодульф и в его голосе одновременно прозвучали и горн и боевая труба. – Монтикэр необычайно подвижен и обожает завалявшееся человеческое мясо, как...

Барон Теодульф только сверкнул своим единственным пылающим глазом, но все в корчме поняли, кого именно он имел в виду.

Теперь тишина в корчме сгустилась настолько, что ужаснувшаяся девушка-тоза замерла с полным кувшином в руках, не решаясь приблизиться к разбушевавшемуся барону.

– У него дочь ведьма, – не выдержав нападок барона, смиренно и негромко произнёс один из храмовников. – Я знаю, он выкуплен из плена за нечистое золото. Он богохульник и еретик. У него язык бабы. Его замок будет разрушен. Его деревни и поля отойдут Святой римской церкви.

– Аминь! – негромко, но дружно ответили святому брату храмовники.

Барон Теодульф оскорблено взревел.

Честный монах, взревел он, везёт из Святой земли святые мощи и реликвии, серебряные доски с алтарей, ризницы и иконы, кресты и церковный скарб, а храмовники, как истинные грабители, отмеченные Господом всяческими пороками, везут только награбленную добычу.

Барон не успевал сплёвывать скапливающуюся в уголках губ слюну.

Он, благородный барон Теодульф, владетель замка Процинта, известен многими подвигами в Святой земле. Он, благородный барон Теодульф, ходил на штурм Аккры в самом первом ряду рядом с маршалом Шампанским. Он сам видел, как благородный мессир Жоффруа де Виллардуэн, потеряв тарж, треугольный металлический щит, призванный защищать грудь и плечи, был тяжко ранен, а те, кто находились рядом, держали его, ведь маршал Шампанский потерял много крови и был без памяти.

Маршал Шампанский был пленён в бою нечестивыми сарацинами, а многие доблестные рыцари убиты. А трувер Ги де Туротт, шатлен Куси, ранен в том бою, а он, благородный барон Теодульф, воин Христов, тоже ранен и тоже пленён. Он лучше, чем кто-либо другой, знает нрав храмовников. Ведь он сам лично видел ветры, охватывающие человека, как бездна, он сам дышал туманами, от которых пухнет и разлагается тело, он сам умирал в песках и в зное. Он, как и все в походе, сам ходил к прачкам и они мыли ему, как всем, голову и вычёсывали из волос насекомых. Он, как все паломники, сам поднимал страшный шум и размахивал дымным смолистым факелом, изгоняя из палатки ужасных тарантулов и нечистых духов. Он сам неделями носил на копье подвяленную голову мёртвого сарацина, пугая мёртвой головой ещё живых неверных. Агаряне вырвали ему правый глаз, но он и единственным своим глазом видел столько дорог и стран, видел столько чудесных битв и ристалищ, что любой храмовник рядом с ним заслуживает только презрения. Он, барон Теодульф, друг многих благородных рыцарей, всегда сражался в первых рядах и рядом с ним всегда были храбрые анжуйцы и путевинцы, надёжные бретонцы и норманы, и мужественные воины из Ла-Манса и Лангедока. Только храмовники всегда держались в отдалении, решаясь лишь на то, чтобы трусливо добивать раненых сарацинов.

Вооружённые паломники шли сквозь горящие частоколы, они катили перед собой деревянные черепахи, обшитых кожаными щитами, метали из катапульт в обороняющийся город камни и трупы неверных. Щиты в медных ромбах, цветные флажки и ленты, блеск кольчуг, шлемы, отбрасывающие дивные блики, длинные мечи в твёрдых руках – да!

Так шли рыцари.

Но такое никогда не являлось достоянием храмовников.

Монжуа!

Чистые духом Христовы воины шли вброд через рвы с водой, столь грязной, что она вызывала рвоту. В гуще смертельного боя святые паломники поднимали забрала шлемов, чтобы вдохнуть глоток раскалённого воздуха и их беспощадно жалили стрелы. Он, благородный барон Теодульф, крестясь одной рукой, другой разил сарацинов, а трусливые храмовники всегда держались поодаль, как грязные шакалы высматривая жадными выпуклыми глазами – не вошли ли благородные рыцари в пролом осаждённого города? Под ним, под бароном Теодульфом, пал конь, а ведь он, барон Теодульф, сам недоедал, но кормил коня в походе изюмом, сеном и сушёными фруктами, а когда кончились изюм, сено и сушёные фрукты, он сам собирал ему клочки жалкой травы, которую можно найти в пустыне. Он, барон Теодульф, выпустив бороду поверх доспехов, одним из первых под Аккрой вошёл в пролом рухнувшей стены. И только увидев это, влекомые нечеловеческой жадностью, в пролом двинулись храмовники.

Он, барон Теодульф, знает от людей, видевших это своими глазами, что, войдя за спинами доблестных рыцарей в пролом, ведущий в осаждённый город, храмовники сразу поставили в этом проломе своих нечестивых братьев, которые обнажили мечи против своих же Христовых воинов. Нечестивые силой старались задержать вооружённых усталых паладинов на то время, пока вошедшие в город жадные храмовники предательски и подло захватят все главные богатства, все главные дома и строения.

Но Бог знает, как и кого отличать.

Сарацины опомнились.

Сарацины увидели, что ворвавшихся в город совсем немного.

Они метали стрелы в жадные выпуклые глаза храмовников, беспощадно избивали их дротиками и мечами.

Он, благородный барон Теодульф, был повержен, его пленили по вине трусливых храмовников. По их же вине ранили и пленили благородного мессира Жоффруа де Виллардуэна. И пленили благородного сеньора Абеляра.

Господь оберегал героев от смерти, вовремя лишив их силы и чувств.

Как истинных христиан, благородных паладинов позже выкупили их близкие – тех, кто не погиб в плену от рук агарян, как это произошло с благородным сеньором Абеляром.

А попавших в плен храмовников никто не выкупал.

У храмовников нет лиц, у них крысиные морды.

У всех без исключения храмовников нет лиц, у них маски мертвецов.

Они давно умерли, и Господь только ждёт минуты, чтобы, наконец обрушить на них свой справедливый гнев.

– Тоза, милочка! – взревел барон. – Клянусь Святым крестом, у меня пересохла глотка! Принеси всем вина! Всем, тоза, милочка, кроме беззубых грязных гусей, трусливо затаившихся в углу!

Услышав это, храмовники, наконец, встали.

Они шли мимо столика, за которым сидел Ганелон, пригнувшись, гуськом, обнажив узкие кинжалы и подобрав полы длинных плащей. И хотя богомерзок был вид богохульника барона Теодульфа, и гологоловый его усатый хохотал непристойно и мерзко, но последнему проходящему мимо него храмовнику Ганелон всё же подставил ногу..."

"...брат Одо.

Круглые зелёные глаза брата Одо устало ввалились от усталости, побитое оспой лицо вытянулось, но он приветливо кивнул Ганелону, сам стараясь оставаться в тени.

Ганелон перекрестился.

Большой шатёр был освещён масляными светильниками, укреплёнными на остриях коротких копий, воткнутых прямо в землю. Тёмные тени скапливались в углах квадратного шатра – колеблющиеся, странные, как слова, только что услышанные Ганелоном.

Престарелый дож Венеции Энрико Дандоло оказался не столь простым, каким казался на первый взгляд.

Побывав на острове Лидо, престарелый дож Венеции так сказал святым паломникам:

«Сеньоры, вы никуда не двинетесь с этого места до того указанного нами часа, когда народ Венеции не получит всех денег, обещанных за построенные для вас суда».

«Сеньоры, – так сказал дож святым паломникам, – вы худо обошлись с нами, ибо как только ваши послы заключили договор со мной и с моим народом, я повелел по всей моей земле, чтобы ни один купец не вступал ни в какие в рыночные сделки, но чтобы все помогали строить флот для вас. С тех самых пор купцы Венеции пребывают в ожидании и почти полтора года ничего не зарабатывают. Они сильно поистратились, они недовольны, вот почему я желаю получить с вас полностью то, что вы должны мне и моему народу. Знайте, сеньоры, что вы не двинетесь с этого острова до тех пор, пока мы не получим своё. А вы отныне не сыщете в моей земле ни одного человека, который бы решился без специального на то приказа принести вам есть и пить».

Человека, так точно передавшего слова дожа и скоро после этого вышедшего из шатра, Ганелон узнал.

Трувер де Куси.

Сеньор Ги де Туротт, шатлен Куси – благородный рыцарь, умеющий хорошо пользоваться мечом и арбалетом, но ещё лучше умеющий воспевать Любовь и святое странствие.

 
Зачем она моим глазам предстала,
кто Ложною подругой названа?
Я плачу горько, ей и горя мало,
столь сладко мучит лишь она одна.
Был здрав, пока душа была вольна,
предался ей – убьёт меня она
за то, что к ней же сердце воспылало.
Какая есть за мной вина?
Та радость, что в любви берёт начало,
всех радостей венец, мне не дана.
Да видит Бог, судьба жестокой стала,
в руках злодеев ожесточена.
Известно им, что подлость свершена,
с заклятыми врагами ждёт война
укравшего, что честь не разрешала.
За всё заплатит он сполна!
 

«За всё...» – повторил про себя Ганелон.

Из тёмного угла на него испытующе глядел брат Одо.

Вдруг человек, очень прямо сидевший за пустым походным столиком, поднял голову.

Ганелон увидел узкое длинное лицо, жёсткие тёмные глаза, никогда не знающие сомнений. Левую руку страшный человек держал за поясом серой монашеской рясы. Ганелон не видел его руку, но знал, что на левой руке этого человека не хватает кисти. Седоватые волосы густо и темно вились на висках, но далеко отступали от лба. Казалось, жёсткими своими глазами, такими тёмными, что свет в них не отражался, этот человек видит Ганелона и всех присутствующих насквозь.

Может, он и видел всех насквозь.

Ганелон сразу его узнал.

Белый аббат отец Валезий. Священнослужитель, не принявший монашеского обета, но целиком посвятивший себя Господу.

Говорили, что отец Валезий из очень знатного рода, но говорили и то, что он якобы из бедной семьи, убитой в Кастилии врагами веры. Говорили, что отец Валезий командовал в своё время отборным отрядом французского короля, но говорили и то, что он якобы жестоко грабил торговые суда, заманивая их на мель ложными световыми сигналами. Ещё говорили, что отец Валезий тайный духовник великого понтифика, но говорили ещё и то, что якобы тайные отношения связывают его с дочерью короля Людовика VII.

Об отце Валезии всегда говорили непонятно и полушёпотом и с тревогой, ибо он был всюду известен, как человек непоколебимой веры.

Говорили, что отец Валезий отправил на костёр не одну сотню еретиков.

Если эти слова правда, значит, еретики были неисправимы.

Ещё говорили, что отец Валезий потерял кисть левой руки при штурме какой-то бургундской твердыни. Сам дьявол в образе воина встретил в тот день отца Валезия на высокой крепостной стене, между каменных зубцов на краю бездны, почти в облаках, и отсёк ему кисть левой руки, и ранил в голову и сбросил со стены в глубокий ров.

Но отец Валезий выжил.

Воля и вера спасли его от ада.

Дважды он призывал к себе кузнеца той деревни, где его оставили умирать, и дважды кузнец, рыдая от сострадания, тяжёлым молотом ломал ему неправильно сросшиеся кости.

Вместе с хромотой, с тех пор отличавшей его странную походку, отец Валезий вынес из пережитого твёрдое убеждение в том, что нет такой ужасной боли, которую не смог бы побороть человек, посвятивший себя Богу.

Ещё говорили, что отец Валезий за одни сутки очистил горный монастырь в Эпле, где братия, искушаемая бесами, проводила ночи без сна, но храпела в церкви на богослужении. Едва монахи этого монастыря принимались за какое-либо богоугодное дело, как бесы хватали их за руки и за ноги. Когда монахи садились за стол, бесы побуждали их наедаться до того, что они не могли сдвинуться с места и сидели часами праздно. Если за трапезой подавали вино, монахи, подбиваемые бесами, напивались до бесчувствия.

Обыкновенно думают, научил братию отец Валезий, что всякого человека мучает один бес. Это заблуждение. Вообразите, что вы с головой погружены в воду. Вода над вами, направо и налево, и под вами – вот самое точное изображение количества бесов, искушающих вас. Бесы бесчисленны, как пылинки, которые мы видим в солнечном луче. Весь воздух вокруг заполонён бесами. И бороться следует сразу со всеми.

Ганелон знал: отца Валезия прислал на остров Лидо сам великий понтифик, ведь престарелый дож Венеции, сильно сердясь за неуплату долгов, потребовал от паломников странного и необычного дела – скорого вооружённого похода на христианский город Зару.

Город Зара когда-то принадлежал Венеции, объяснил паломникам лукавый дож Венеции Энрико Дандоло. Город Зара, конечно, город христианский, объяснил паломникам престарелый дож, но он отторжен от Венеции незаконно. Если мы вернём Зару Венеции, то именно там, в Заре мы боем укрепим дух святого воинства, запасёмся провизией и добычей, и вот тогда я сразу поверну суда с паломниками на восток.

Ганелон знал: в одинокий шатёр, с умыслом поставленный в стороне от других, его вызвали не из-за пяти пропавших из лагеря храмовников. Мало ли кто пропадал с острова Лидо. Иногда с острова неизвестно как пропадали целые отряды, а не только пятеро каких-то храмовников.

Ганелона вызвали в шатёр в интересах Дела.

Он услышал Ги де Туротта и услышал отца Валезия.

Душа Ганелона ликовала – он призван.

Ему верят.

Ему доверяют.

Въедливый низкий голос отца Валезия, белого аббата, казалось, был теперь обращён прямо к нему. Как и тёмные жёсткие глаза отца Валезия. Такие тёмные, что свет в них не отражался.

– Святые паломники утомлены долгим бесцельным сидением на острове Лидо, – голос белого аббата действительно звучал низко и въедливо. – Самые нестойкие трусливо бегут в разные стороны. Скоро зима. Значит, суда не успеют выйти в море. Лукавый дож Венеции Энрико Дандоло говорит, что не так уж далеко от Венеции стоит город Зара. Если паломники войдут в город Зару, говорит лукавый дож, если они вернут город Зару Венеции, там будет много добра, а к весне все суда будут приведены в порядок.

– Но разве апостолик римский не запретил под угрозой отлучения нападать на христианские города? – теперь въедливый голос отца Валезия, казалось, был обращён прямо к Ганелону. – Город Зара является христианским городом, а Имрэ, король Угрии, принял святой крест. Строгое послание папы ещё месяц назад передано маркизу Бонифацию Монферратскому, командующему всеми отрядами святых паломников. Это сделал аббат Пьетро де Лочедио из монастыря Пьемонте. Всё это так. Всё это действительно так. Но камзолы паломников пообтрепались, говорит лукавый дож Венеции, нет корма для лошадей, само святое воинство в большом долгу перед венецианцами. Без помощи венецианцев паломникам никак не попасть в Святую землю. Старый дож знает, что говорит. Ведь уплатить долги венецианцам, – тёмные глаза отца Валезия смотрели прямо в душу Ганелона, – можно сейчас только взяв Зару. Все знают, Зара богатый город. Вот почему, брат Одо, ты незамедлительно, уже сегодня отправишься в Рим. Наверное, ты уже не успеешь предупредить взятие христианского города Зары, но зато ты откроешь глаза папы на происки старого дожа.

Белый аббат перевёл взгляд на брата Одо:

– Дьявол не знает устали. Толкнув паломников в Зару, он может толкнуть паломников и в другие христианские города. Ты, брат Одо, откроешь глаза великому понтифику на истинные намерения дожа. Дож Венеции заботится не о святых паломниках, он, прежде всего, заботится о своём морском народе. Великий понтифик должен знать всю правду о доже. Великого понтифика, как истинно великого человека, интересуют великие помыслы, но он страдает за каждого отдельного христианина. Не против плоти и крови человеческой мы боремся, брат Одо, а против чёрных злых сил.

– Аминь! – дружно сказали брат Одо и Ганелон.

– Ты подробно передашь великому понтифику нечестивые слова дожа Венеции и ты передашь великому понтифику то, что недавно сказал благородным баронам маркиз Бонифаций Монферратский. А сказал он так. На рождество, сказал маркиз, побывал он в Германии при дворе мессира германского императора. Там он встретил молодого человека – брата жены германского императора. Это Алексей, сын Исаака, истинного императора Византии, ослеплённого родным братом, предательски и не по-христиански отнявшим у него трон, а с ним всю Константинопольскую империю. Ты подробно передашь, брат Одо, римскому апостолику такие слова маркиза Монферратского. Он сказал: тот, кто смог бы заполучить к себе названного молодого человека, тот легко бы сумел двинуться из захваченного паломниками города Зары, если это произойдёт, в землю константинопольскую и взять там все нужные съестные запасы и всё прочее, ибо названный молодой человек является единственно законным, от Бога, наследником константинопольского трона. Он ускользнул из Константинополя от родного дяди тайком, скрыв водою свои следы. Некий пизанский корабль по специальному договору тайно доставил его в Германию, при этом юный Алексей был пострижен в кружок и одет в латинское платье. Ты запоминаешь мои слова, брат Одо?

Брат Одо молча кивнул.

Усталость лежала на его длинном лице, но глаза жили особой и сильной жизнью.

Белый аббат вновь повернулся к Ганелону:

– Я где-то встречал тебя?

– Надеюсь, что нет, отец Валезий.

– Неужели твои надежды ограничиваются только этим? – сухо усмехнулся белый аббат. – И если да, то почему?

– Недостоин.

– Я знаю, что ты ещё не давал обета, – осталось неясным, удовлетворён ли отец Валезий ответом Ганелона. – Но я вижу, что твой плащ пообносился, сандалии сбиты, твоё тело изнурено. Ты похож на катара, – загадочно и зловеще покачал головой отец Валезий. – Ты похож на тряпичника, который назубок знает все церковные тексты и умеет проповедывать, чего не умеет многая учёная братия. Но я знаю, что ты повинуешься Богу, ты страдал и не впал в отчаяние, а потому допущен служить Делу. А значит, посвящён и в деяния старого лукавца, – отец Валезий, несомненно, имел в виду дожа Венеции. – Старый лукавец желает валить деревья на склонах гор, окружающих Зару, и спускать для себя на воду всё новые и новые корабли, не боясь того, что король Угрии ему помешает. На богослужении в соборе святого Марка старый лукавец пообещал сам повести объединённый флот в город Зару, если такое решение будет принято баронами. При этом он назвал христианский город Зару пиратским гнездом, – отец Валезий мелко перекрестился.

– Возможно, такое угодно Богу?

Белый аббат взглянул на Ганелона с сомнением.

– Я не уверен, что тебе следует рассуждать на такие темы, брат Ганелон. Тебе сужден другой путь, помни. Может, твой путь и проходит через какие-то сомнения, но они не должны касаться Зары.

Ганелон низко опустил голову.

– Некая молодая особа, брат Ганелон, – въедливо и негромко произнёс отец Валезий и сердце Ганелона дрогнуло. – Некая молодая особа, брат Ганелон, совсем недавно наняла в Венеции судно. Сейчас, когда дож наложил запрет даже на торговлю, нанять судно в Венеции практически невозможно, но некая молодая особа заплатила за тайный наем судна большие деньги. Очень большие деньги. Более того, мне известно, что некая молодая особа почти месяц провела в доме старого лукавца. Я верю, брат Ганелон, что ты догадываешься, куда могло уйти судно, тайком нанятое указанной особой.