355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Геннадий Ананьев » Орлий клёкот. Книга вторая » Текст книги (страница 4)
Орлий клёкот. Книга вторая
  • Текст добавлен: 28 августа 2017, 16:00

Текст книги "Орлий клёкот. Книга вторая"


Автор книги: Геннадий Ананьев



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 29 страниц)

«– Советчик, глянь-ко! Горболысь ты и в делах наших. Одно слово – горболысь».

Оплевав смачно и оставив три ружейных патрона, ушли ходоки. Так гадко на душе у Мэлова, швырнуть бы позеленелые гильзы с непонятным зарядом в сортир, а следом и горшок с геранью, но нет, перемогает себя страхом за возможную расплату, несет на подоконник герань, хотя темень на улице и сделать это можно утром; прячет и перепрятывает патроны не единожды и только после этого тушит лампу.

Смежил глаза – и, как наяву, рыжая лопатистая борода, глаза волчьи. Дрожь по телу. Вскочить бы, зажечь лампу, но и этого нельзя делать: поздний свет в окне может вызвать подозрение. Велики у страха глаза. Спит улочка без задних ног, никто не видел ушедших от Мэлова гостей, никому нет дела до того, горит ли у него лампа либо не горит – в каждом доме своя забота, свои житейские проблемы. Но не случайно родилась поговорка: на воре и шапка горит. Совсем не случайно.

Промучавшись ночь без сна, пошел на службу. Старался не выходить из своего кабинета, не приглашал подчиненных, сославшись на срочную работу. Прополз с горем пополам день, пора и домой. А желания никакого. Тоска и страх перед наступающей ночью.

Прокоротал ее в тревоге, затем еще одну да еще и, только когда уверился, что все обошлось, как Есаул сказал, «годяво» – хорошо обошлось, тогда успокоился.

Когда второй раз пожаловали гости, спокойней чувствовал себя Мэлов. К тому же и Есаул, и Елтыш вели себя смирней, уважительней. Подействовало, что Левонтьев послал ответный привет да еще обещание написать личное письмо.

Правда, письмо от Дмитрия Левонтьева получил Мэлов не в следующее посещение казаков, а лишь через год. Передал вначале Есаул несколько «заряженных» шифровками металлических гильз, а затем отдельно одну подал, поясняя:

«– Его благородие наказывали, чтобы в собстве́нные руки. Ответ, наказывали, чтобы тут же. Письмом. Словами тоже ладно. Не уйдем, стало быть, паря, мы, не получивши ответа».

«– Ждите, раз вам велено. Я прочту прежде».

Не стал при них разряжать патрон, ушел в кабинет, достал неторопливо пинцет, наслаждаясь тем, что те двое хамов-казаков смирно станут сидеть, сколько ему, Мэлову, захочется, аккуратно вынул рулончиком свернутое послание и, начав только читать, присвистнул от изумления. Совершенно неожиданная и на первый взгляд нелепейшая просьба: выяснить, живы ли на заимке возле Усть-Лиманки Ерофей Кузьмин, его дочь Акулина и кого, девочку или мальчика, она родила, жив и здоров ли ребенок.

«Леший бы меня туда понес, в эту Усть-Лиманку. За целый отпуск не обернешься. И чего ради? – И вновь присвистнул невольно, начиная догадываться, с чем связана эта необычная просьба. – Вспомнил на чужбине грехи свои! Ну ничего, помучайся! Воротили нос Левонтьевы, когда породниться хотел. Воротили! Петр Богусловский им милей. Где он теперь?! Теперь о Ткаче вспомнили. Нет уж, выкусить извольте. Буберы в услужении у Левонтьевых не хаживали…»

Более получаса сидел за своим письменным столом Мэлов, то распаляя себя, то успокаивая, но более того тешась тем, что безропотно ждут казаки в горнице и пикнуть не смеют. И только когда самому надоело бесцельное сидение, поднялся со стула.

Независимо вышел, уверенно. Сказал, словно снизойти изволил:

«– Передайте Дмитрию, все постараюся сделать, как он просил. Ради дружбы старинной нашей. Так, слово в слово, и передайте. Запомнили?»

«– Али алаги в бо́шках у нас?» – недовольно буркнул Елтыш, а Есаул промолчал, лишь смерил Мэлова усмешливым пристальным взглядом. Ничего, дескать, покуражься-покуражься, а там поглядим, как жизнь повернет.

Лелеял то свое малое и минутное превосходство над посланцами Левонтьева Мэлов, дул из него мыльный пузырь до самой новой встречи. Смелость оттого даже обрел, укрепился в мысли, что в Усть-Лиманку ездить не следует.

«Нашел мальчика на побегушках! – осуждал Дмитрия Мэлов. – Не было того, чтобы Ткачи в слугах ходили у Левонтьевых, и не будет!»

Казакам наглым решил, как придут, место свое указать, свой шесток. Припас даже первую фразу, не один раз повторив ее, чтобы подобающе звучала. Этой фразой и встретил гостей:

«– Проходите на кухню и ждите. У меня важная встреча. Я вернусь через час. Кухарка подаст чай…»

«– Глянь-ко, Елтыш, на него, – с презрительной усмешкой бросил Есаул. – Мелкодав мелкодавом, а в азойные метит. Не оболясить ли удумал?»

Подошел вплотную все с той же не сердитой, а презрительной усмешкой, положил руки на плечи, мягко, вроде бы собираясь похлопать снисходительно шалуна-шутника, во вдруг напружинились пальцы, сграбастав рубашку и кожу под ней, и приподнял Есаул Мэлова, обезумевшего от боли и, особенно, от страха, ибо взгляд Есаула стал тоже жестким, прожигающим до пят. «Не проводишь кухарку, чтобы задами, – и ей, и тебе крышка! Иди!»

Дальше все шло привычным порядком. Мэлов услужливо притрагивался пальчиками к усам, гости, развалясь в креслах, слушали его с брезгливой снисходительностью. Или повелевали.

Но вот вопрос:

«– В Усть-Лиманке побывал ли, паря?»

«– Побывал, побывал! – скороговоркой выпалил Мэлов. – В порядке разведки…»

Угрожающе поднялся Есаул, глаза его вспыхнули гневом, а Мэлов съежился, пугаясь телесной боли, которая была во сто крат ему неприятней душевной, залепетал прытко, что баба прибитая:

«– Бес попутал. Истинный крест – бес на грех толкнул. Все сделаю. Все-все…»

«– Оболясишь еще – жилы вытяну!»

Либо беспредельно дорог Есаулу Левонтьев, коль скоро так печется о его просьбе, либо сам придавлен жерновом, в любой момент который может крутнуться, перемолов в пыль и прах. И хотя Мэлов со злорадством предполагал только вторую причину, все равно это не избавляло его от необходимости ехать в бездорожную глухомань.

Но, предвидя трудности пути, не думал он вовсе, что возникнет иное препятствие, преодолеть которое ему удастся лишь с великой силой.

Началось с того, что Мэлова, едва живого от усталости, не впустили в дом. Поначалу дотошно выпытывал Кузьмин, старик-бородач, как у подследственного, цель приезда, а когда уже, казалось, все разъяснилось, когда бородачу не о чем было больше спрашивать, он совершенно неожиданно для Мэлова бросил грубо:

«– Шлюх не держу! Не грешен!»

Дверь захлопнулась, щелкнул засов, прошлепали старческие шаги в сенцах, удаляясь, и стало тихо-тихо. В пору выть от досады. Десять трудных суток, и – пустопорожний итог.

Спустился с крыльца Мэлов и насильно зашагал обратно в Усть-Лиманку, где ему в сельсовете, подозрительно поначалу оглядев, указали путь к заимке Ерофея Кузьмина. Ему не хотелось больше встречаться с председателем сельсовета, таким же, как Елтыш с Есаулом, как Кузьмин, бородатым, с такой же дремучей подозрительностью во взгляде; он с великой радостью нанял бы возницу, с кем попутно приехал из Тюмени, и махнул бы на все рукой, но он был неволен, ибо помнил злое обещание Есаула.

«– Али не пустили? – сочувственным вопросом встретил Мэлова председатель и сам же ответил: – Семейцы, что с них возьмешь? – И спросил без обиняков: – Ответь, как на духу, каво у Ермача делать тебе? Кулак он. Супротивник нашей власти. Али и ты из ихней породы?»

Пот прошиб Мэлова. Второй раз человека встретил, а в корень уже вгляделся. В атаку придется идти, чтобы не укрепился в своей мысли председатель. Ответил возмущенно:

«– Я – Зимний штурмовал!»

«– Раз штурмовал, значит, ладно, – вовсе, казалось, не воспринял значимости сказанного председатель. – Я говорю, к Ермачу-то чего навострился?»

«– Я – следователь! И не вправе быть с вами откровенным».

«– Следователь, говоришь? – все с той же недоверчивостью, в которую, правда, вплелись нотки радости, протянул председатель. – Тогда и впрямь нужда в нем есть. Много кровушки пролито по его вине. Нет, он сам не бандитил, сын его, Никита, вроде бы тоже в сторонке, только так я мыслю: они главные заводилы…»

Будто треснул ледовый панцирь и хлынула набухшая вешняя вода, истосковавшаяся по вольному берегу под студеной тяжестью: об оружии, неведомо откуда появившемся, заговорил председатель, о том, как Петра Пришлого, ученика тракториста, чуть не убили, а потом так замордовали парня, что утек куда-то; о том заговорил, что и после, как Колчака турнули, легче не стало, бандитят кулаки, житья не дают и даже ему, председателю сельсовета, кого народ поставил на пост, смертью грозят. Он говорил долго и основательно, предполагая, как сеятель, что в добрую землю бросает семена, и даже не подозревал, какие мысли и какие планы зреют в голове его гостя.

Мэлов же, слушая внимательно, искал себе выгоду. Первое, к какому скорому выводу пришел, – следует сейчас же переубедить председателя, что не поручено ему, Мэлову, расследовать жизнь и дела Ерофея Кузьмина, объяснить ему о юридической несостоятельности подозрений без фактов. И второй вывод: председателя следует убрать. Каким образом, Мэлов пока даже не думал – только вынес приговор.

«– Я себе так определил: иль дознаюсь правды, иль голову перед сельчанами склоню; плохой, дескать, председатель, меняйте. Теперь, слава богу, помощь есть…»

«– Нет, я вам не помощник, хотя полностью на вашей стороне. Но у меня иное предписание. И потом, подозрения ваши не могут являться юридическим основанием для начала следствия, а тем более ареста Кузьминых. Когда появятся факты, вот тогда – прокурору их. А сейчас скажите, где могу я найти Акулину Ерофеевну Кузьмину? В доме отца, похоже, ее нет».

«– Выгнал. Принесла поблудка – вот и выгнал. В Тюмени теперь… На станции. Буфетчица».

«– А кто отец ребенка – не известно?» – спросил Мэлов с профессиональной четкостью, как будто вел допрос.

«– За ноги-то не держали. Шила только в мешке не утаишь. Сказывали, будто Петр Пришлый. За то, мол, и смолили его. За то и грозили смертью. Могет быть, и впрямь парень грешен, бедовым был, только, я думаю, не потому мордовали Петра. Гуртил парней да девчат вокруг себя в коммуне. Кулакам он – что тебе бельмо в глазу».

Мэлова совершенно не интересовало, согласен или не согласен председатель с молвой; он понял одно: о Левонтьеве в Усть-Лиманке ничего не знают, его пребывание на заимке Кузьминых осталось тайной, и это упрощало дело.

«Сын коммунара. Прекрасная легенда. Еще лучше – сын погибшего в классовой борьбе коммунара!..»

И как Мэлов обрадовался, когда председатель дал ему эту желаемую легенду прямо в руки!

«– Кулачье что удумали? Написали в газету, что погиб, мол, Петр-тракторист…»

Читал об этом Мэлов в «Комсомольской правде». Бойко написано было, вдохновляюще: «…не запугать комсомольцев огнем кулацким, на смену погибшего встанут тысячи…»

«Сын сгоревшего тракториста. Превосходно!»

Ничто его больше не держало в этом медвежьем углу, и утром выехал он на сельсоветской подводе в Тюмень. Не близок путь, но, как ни тянулись таежные версты, пришел им все же конец.

Остановил лошадей возница на привокзальной площади, в ряду таких же натруженных бричек, и без всякой дипломатии попросил:

«– Мерзавчик бы перед обратной дорогой пропустить? Как, мил человек? Я мигом в кооператив…»

Мэлов даже обрадовался просьбе: проще состоится знакомство с Акулиной.

«– Пойдемте в буфет. Там и закуска есть».

«– Можно, благословясь».

Нелюдно в буфете и чисто. На столах – пепельницы, пол крашеный, не затоптанный, без окурков и плевков. Удивило это Мэлова, привыкшего видеть привокзальные буфеты иными: толкотня, дым коромыслом, пыльный, зашарканный пол, раскосмаченная буфетчица в переднике не первой свежести, озабоченная лишь тем, как бы не просчитаться, как бы не ушел кто, не расплатившись. А здесь чинно сидят за столами немногие посетители, а хозяйки даже не видно. Не сторожит зорко.

Возница, которого пропустил вперед себя Мэлов, остановился у порога в нерешительности, кашлянул в кулак робко и Мэлова, пытавшегося пройти вперед, предупредил:

«– Погодь. Позовет когда. Строга Акулина наша».

Еще раз кашлянул, переступая с ноги на ногу. Решился наконец позвать:

«– Акулина Ерофеевна!»

Отозвалась на зов сразу. Вышла в зал, удивив и покорив Мэлова необычной для буфетчицы нарядностью и пригожестью: передник белоснежный и промережен кружевно по краям; розовая шелковая кофта дышит свежестью и, кажется, гордится тем, что прикрывает собой статное тело и пышные, упругие груди; ловко облегает в меру полные бедра узкая, едва прикрывающая колени юбка, а сафьяновые сапожки, немного бледней кофточки, подчеркивают стройность и крепость ног; взгляд же молодой женщины, чувствовавшей, что она хороша собой, что нравится мужчинам, вовсе не был сердитым. Смотрел на буфетчицу Мэлов и не мог понять робости возницы, но отчего-то начал робеть и сам, хотя хозяйка буфета пригласила почти ласково:

«– Милости прошу. Будьте как дома».

Пока она ходила за водкой и закуской, Мэлов попросил возницу:

«– Хотелось бы денек-другой пожить в городе. Попроси землячку свою, не приютит ли?»

«– Тебя? – хмыкнул возница, потом посерьезнел: – Строга. Не признает нас, усть-лиманских, обиду держит».

Но после третьего стакана смилостивился. Поставила буфетчица еще один графинчик водки, мяса заливного с хреном, а он ей:

«– Пустила бы, Акулина Ерофеевна, поквартировать человека. Смирный, обходительный».

«– Отчего не пустить, – весело отозвалась Акулина, – если попросят».

«– Очень даже прошу, Акулина Ерофеевна, – склонив в поклоне голову, отозвался Мэлов. – На несколько деньков…»

Так и оказался он наконец у цели своей поездки. И только переступил порог, как увидел холеной полноты мальчика, опрятно одетого, чистенького, как и сама мать, и, несмотря на малолетство, очень похожего на Дмитрия Левонтьева. Тут, как говорится, без всякой ошибки: волосенки жиденькие, нос острый, с прозрачными ноздрями, вспученными, будто мальчишка едва сдерживал чих, а ноги тоже левонтьевские – непропорционально полные.

«– Звать-величать тебя как? – присаживаясь на корточки перед мальчиком и не придавая значения враждебной недоверчивости во взгляде, ласково спросил Мэлов. – Ну, смелей, дядя не укусит тебя».

«– Дима».

«– Молодец, Дмитрий! Богатырь!»

Для первого знакомства, посчитал Мэлов, вполне этого достаточно. И для мальчика, и для себя. Теперь он утвердился в своей догадке: плод греховной связи – вот он, налицо. Однако спешить с рассказом о своей миссии Мэлов не собирался. Обдумать, считал, все нужно, взвесить каждое слово, чтобы без сучка без задоринки исполнить угрозой навязанное дело. Жилы свои он очень жалел.

Вышло все же не по его расчету. Неожиданно все вышло.

Попили чаю, отправила Акулина Ерофеевна сына в боковушку, повелев спать, а сама смотрит на Мэлова оценивающе и размышляет вполголоса:

«– Тут ли, у печи, на лавке постелить либо в кровать пустить? А что? Не велик сам, дак в корню крепок. Бывают, сказывают, такие…»

Мэлова обожгла такая бесцеремонность, ему не желанны были обноски Дмитрия Левонтьева, но тогда нужно было встать и уйти. А как быть с жилами, которые грозил повытянуть Есаул? Вот и остался сидеть Мэлов, терпеливо ожидая, пока хозяйка решит, как ей поступить, а потом, когда определилась и ушла в свою комнату стелить постель, ее зова.

Вышла. Величавая. Позвала. Как тогда, в буфете:

«– Милости прошу. Разобрана кровать. Ложись».

Сама принялась убирать со стола посуду и перемывать ее, достав из печи чугун с горячей водой.

Долго она не приходила. Мэлов уже было решил, что передумала и постелила себе на лавке, смежил уже глаза, пытаясь отключиться от всего, что кучно и изобильно навалилось на него в один день, и сон уже начал подбираться к нему, но в это самое время дверная занавеска откинулась, в спальню вошла с будничным спокойствием Акулина и начала раздеваться без всякой спешки, без признаков стеснения, аккуратно вешая на вешалку либо укладывая на венский стул, что стоял у окошка, свои одежды. А когда сняла все, подошла и встала у изголовья кровати. Гордая собой. Спросила игриво:

«– Иль доводилось таких вот баб встречать?»

Мэлов, совершенно не кривя душой, мог сознаться, что не встречал. Вольно или невольно, но он не мог не любоваться ладной фигурой молодой женщины, когда она была в одеждах, теперь же он не мог оторвать от Акулины взгляда; он, еще не дотронувшись до нее, уже ощущал упругость ее тела, гладкость шелковистой кожи, гибкость талии, холодность розовых сосков, венчавших тугие груди. Он просто обязан был ответить искренне, но промолчал, не желая выдавать своего волнения.

А Акулина не унималась. Грациозно, словно прошла школу соблазна у светских модниц, провела ладонями по бедрам:

«– Гляди – какая!»

Повернулась, потушила лампу, висевшую на стене над спинкой кровати, и хозяйкой легла к Мэлову.

А когда они уже натешились, когда уже рассветать начало, спросил ее, предполагая, что не первый он после Дмитрия и не последний, ради праздного любопытства:

«– Не опасаетесь, Акулина Ерофеевна, еще обрести ребеночка?»

«– Не бойся, глупенький, на алименты не подам, – по-своему поняв вопрос, но не осерчав, а благодушно улыбнувшись, ответила она. – Повитух у нас – как собак нерезаных».

И тут осенило его повернуть разговор в нужное ему русло. Спросил с ухмылкой:

«– Чего же тогда от Дмитрия Левонтьева не убереглись?»

Приподнялась Акулина с подушки и впилась насупленным взглядом в Мэлова. Ответила с вызовом:

«– Любимый был, оттого и понесла! Мужниной женой обещался сделать! Обманывал, вышло. Кобелился. И все одно – люб. Ласковый, обходительный. А чубчик какой пригожий».

Непредсказуем ход логического мышления у женщин. Мэлов рассчитывал, что Акулина забросает его вопросами: где Дмитрий? жив ли? откуда ему, Мэлову, ведомо сокровенное? Даст таким образом нить для продолжения задуманного им разговора, а она вон как отреагировала!

«Неужто вовсе не спросит?..»

Откинулась на подушку Акулина, вздохнула горестно и выдавила с надрывом:

«– Брошенка! Любой пальцем ткнет! – Вновь вздохнула и наконец явно через силу задала с нетерпением ожидаемый Мэловым вопрос: – Живой, выходит, кобель бесстыжий?»

«– Жив. Только далеко. С Семеновым ушел тогда. Просит о тебе позаботиться. О сыне тоже. Выучить его просит, на дорогу вывести».

«– Ишь ты, чего удумал! Пока пеленала дитя да кусок хлеба черствого слезами размачивала, никому дела не было, а теперь вспомнил, кобель, отобрать кормильца собрался! Выкусит пусть! Обо мне позаботиться просит? Когда стрелочницей мантулила, заботился бы. Мне теперь его забота без нужды. И сына в школу не хуже других снаряжу, и в люди, бог даст здоровья, выведу. – И изменила тон. Гордость зазвучала. Гордость за дерзкую мечту: – На машиниста выучу. Ничего не пожалею».

«– Видите ли, Акулина Ерофеевна, ваш предел устремлений – паровоз. И это, вы считаете, достойно дворянина? Ребенок двух крепких корней и – машинист? Его будущее должно быть иным – прекрасным, значительным!»

«– Вон как машинисты, погляжу я, живут – как сыр в масле…»

«– Но они – простолюдины! Я же, с моими возможностями, выведу вашего Диму в интеллигенцию. Не заштатную, поверьте мне. Достойную дворянина».

Нет, в то утро Мэлову не удалось услышать так нужное ему слово «да». Убеждал он ее еще одно утро, еще и еще, но отпуск не бесконечен, и он вынужден был сказать ей:

«– Завтра я уезжаю, так и не убедив вас. Теряете вы свое счастье…»

«– Давно я согласная. Только чистенький ты, пригожий, терёзвый, вот и держала возле себя. Обрыдла пьянь грубая, ой обрыдла!..»

Крик оскорбленной души, крик опошленного тела, которое природа лепила лелеючи для возвышенной любви. Сжалось сердце Мэлова. Сжалось и от жалости к великолепной женщине, и от радости, что просьба Дмитрия Левонтьева будет выполнена, оттого и не уловил Мэлов, что сулит ему это исповедание. Думал вдохновенно: «Поставлю казаков-наглецов на свое место! Теперь они не пикнут против!»

Так все и вышло. Дмитрия Пришлого устроил Мэлов в лучший интернат города, как сына сожженного кулаками тракториста. Чтобы не возникли сомнения, разыскал газету и показал ее воспитателям. Психологический трюк сработал: никто не спросил про мать, про то, где и как жил до этого мальчик, – всех возмутила жестокость кулаков-мироедов. Мэлова заверили:

«– Мы заменим ему родителей!»

«– Уверен в этом, – покровительственно принял заверение Мэлов. – Я в свою очередь тоже не оставлю его без внимания. По долгу гражданина! Я штурмовал Зимний ради счастья всех обездоленных, и идеал этот я пронесу через всю жизнь!»

У кого из воспитателей не дрогнет сердце после таких слов?

С той поры и началось все ладиться у Мэлова. Есаул с Елтышом стали послушней кутят. Она даже согласились навести людей на председателя сельсовета в Усть-Лиманке и сдержали слово. Мальчик рос, в каждый свой отпуск Акулина приезжала к Мэлову, и тогда он отпускал кухарку и брал на несколько дней Диму из интерната, не говоря, конечно, о том, что приехала его мать. Воспитатели вообще не знали, жива ли мать у Димы, ибо, наученный Мэловым, он твердил, что не помнит ее вовсе. В такие дни в доме у Мэлова собиралось что-то вроде семьи, и жилось ему весело.

Душевный покой обрел Мэлов еще и потому, что разрешали ему все чаще и чаще начинать следственные дела и, что особенно удовлетворяло и радовало, финалы всех начинаемых дел оканчивались всегда без осечки, как и задумывались. У Мэлова даже лелеялась мысль, что переведут его в Москву. Но время шло, намеки были, а предписание не приходило. Это обижало его, но не очень расстраивало: жить хорошо можно и вдали от столицы. Спокойней даже, с меньшим риском. Тем более что ходоки от Левонтьева стали совсем редкими.

Даже когда приехал Оккер, Мэлов не особенно опечалился. Только поаккуратней повел дела.

Внес некоторую заботу приезд Богусловского, так как нужно было избегать с ним встреч. Но и это не составило особого труда: в отряд к Богусловскому он не ездил, а если съезжались начальники отрядов в округ на совещание, он выписывал себе командировку. Но, не встречаясь с Богусловским, он искал повода, чтобы вновь возвести на него какую-либо напраслину.

И совсем окрылился Мэлов, когда устроил Дмитрия Пришлого в Москве, на рабфаке медицинского института, передав его на попечение своих шефов.

А тут известие: Левонтьев предполагает послать ходоков в Усть-Лиманку за Акулиной Ерофеевной (она помирилась с отцом и жила у него), ибо надоело ему холостяцкое мимолетное счастье. Известил Мэлова об этом все тот же нестареющий добрячок-толстячок. Просто так известил, без какой-либо просьбы о содействии этому предприятию. Догадывался, видимо, о их близости.

Несерьезно вроде бы относился Мэлов к редким встречам с Акулиной, а надо же – кольнуло сердце. И решил вызвать ее к себе и здесь передать ходокам закордонным.

«Пусть уж после меня Левонтьев берет!..»

Теперь-то он понимал, что зря это сделал, поддался чувству, не поразмыслив как следует. Узнавши, что Есаул с Елтышом убиты и за ней, естественно, не придут, заупрямилась Акулина, ни в какую не желает возвращаться домой. Стоит на своем: буду ждать сватов от Дмитрия Левонтьева, пришлет других, раз решился взять в жены. Не выгонишь, стало быть.

А до нее ли, коль непонятно, чем закончится дело Богусловского? Чувствует, что не так идет, как хотелось бы, не всё под контролем. Задумывалось прекрасно – сразу двух зайцев убить: Богусловского прихлопнуть, но, главное, подмять Оккера, держать его в страхе. Теперь, однако же, самому приходится опасаться. И не просто интуиция подсказывает. Беспокоят факты. Отчего не дает письменного показания Оккер? Некогда? Да, обстановка весьма сложная. Но только ли в этом причина? Отчего появилась комиссия? Проверка боеготовности? Но ожидали ее много позже.

Смущало и то, что комиссию возглавляет Трибчевский. Нет, они не виделись прежде, но Мэлов был наслышан об этом офицере – умен, талантлив, с прекрасной карьерой. И хотя карьеру сулили ему до революции, не обошла она его и теперь. Наоборот, как на опаре поднялся. Начальники такого ранга приезжают обычно в конце проверок, чтобы выслушать доклады и подвести итоги. А тут вместе со всеми приехал. Случайно ли?

Вполне возможно, напрасно Мэлов нагоняет на себя страху. Как и тогда, в первый приход посланцев Левонтьева. Может быть. Но как ни убеждай себя, глаза у страха всегда велики.

Вообще-то Мэлова кондрашка бы хватила, узнай он о том разговоре, который вели Трибчевский и Оккер.

– Нет, Юрий Викторович, я совершенно отметаю обвинение. Богусловский – один из лучших моих начальников отряда. Я собирался брать его к себе начальником штаба.

– Не могу не верить вам, Владимир Васильевич. К тому же Богусловские – потомственные пограничники. Семеон Иннокентьевич, не смотри что в отставке, на каждый зов откликается. Петр, младший из них, геройски погиб. Иннокентий сложил голову… А что жена Михаила Семеоновича – Левонтьева, тоже благородно. Бросили ее и отец, и братья.

– Ставить нужно вопрос о прекращении следствия и о наказании Мэлова. Подозрительно прыток.

– Нет. Егозить нам нет резона. Пусть все идет своим порядком. Следствию не мешать. Пусть отстраняют от должности. Представление к ордену Красного Знамени отправить сегодня же. Прохождение его я возьму под свой контроль. Одно непременнейшее условие: информация о ходе игры с Бем Ченом полностью должна быть Мэлову перекрыта. Несете личную ответственность.

– Трудно будет.

– Не те слова. Я принимаю только один ответ: «Будет исполнено».

Долго еще говорили наделенные большой властью и обремененные не меньшей ответственностью командиры о делах в округе, о частых пограничных конфликтах и истоках, их порождающих, о новых фактах (здесь разговор шел особо заинтересованно и подробно) в игре с Ко Бем Ченом. И когда все, что намеревался Трибчевский расспросить у Оккера, он расспросил, только тогда наконец сказал то, что должен был сказать давно:

– Что ж, пойдемте к Мэлову?

– Возможно, его пригласить? Не промахнуться бы?

– Ничего, сходим сами. Ничем мы не грешим. Он нам не подчинен. Пусть думает, что считаемся с ним. Если же у него возникнут сомнения – это даже лучше. Пусть терзается. Только одно прошу: никаких фактов ему в руки. Никаких! А начнет к ним путь торить, мы его и схватим за руку. И еще прошу – отбросьте мысль о встрече Богусловского с Мэловым. Что она даст? Узнаем, допустим, что Мэлов – это Ткач. А что изменится? Арестовать не арестуешь, фактов нет, а дело испортишь. Важно ведь не столько ему руки укоротить, важнее узнать, кому он прислуживает…

Итог первой беседы с Мэловым оказался именно таким, какой и предполагал Трибчевский: Мэлов был выведен из равновесия совершенно. Нет, не оттого, что командиры столь высокого ранга не стали приглашать его, а пожаловали к нему в кабинет сами. Это даже возвысило его в своих глазах. Обеспокоило и заставило лихорадочно анализировать все свои дела, выискивая возможную оплошность, другое – стремление Трибчевского скрыть безразличие к докладу о ходе следствия по делу начальника отряда Богусловского. Вроде бы и вопросы задавал Трибчевский, и слушал внимательно, и даже упрекнул Оккера за то, что тот все еще не дал письменного объяснения следователю, вроде бы и логично шел разговор, но осталось у Мэлова такое ощущение, что все Трибчевскому известно и, более того, воспринимается им как суета никчемная, как мыльный пузырь, который, сколь бы великим ни раздули его, непременно лопнет. И когда, поблагодарив за информацию, командиры ушли, Мэлов почувствовал себя глупым котенком, под нос которого вместо мыши подсунули бумажный бантик на ниточке: забавляйся, выпускай коготки, а мы потешимся.

Домой Мэлов шел как клуша, окунутая в воду: нахохленный, сердитый, ненавидящий всех, распаляющий свою ненависть, особенно к Богусловским – Михаилу и Анне. Единожды мелькнувшую разумную мысль, не спустить ли на тормозах дело Богусловского, пока не поздно, он гневно отбросил как что-то гадкое. Перед его глазами вставали сцены, одна омерзительней другой.

Вот он в гостиной Левонтьевых, огромной и пустой. Ждет Анну. Унизительно долго. Затем – отказ. Как удар хлыстом:

«– Я вовсе не люблю вас. Вы мне даже неприятны».

Еще один визит. Столь же никчемный. Новый безжалостный ответ:

«– Я люблю Петю. Верность ему сохраню вечно…»

«Вечно! А Михаил позвал – пошла! В берлогах живет! Нет, не будет вам счастья! И сыну вашему тоже! «Сын предателя» – веригу эту не сбросить ему всю жизнь!»

Вот всплыл в возбужденной памяти насмешливый разговор накануне штурма Зимнего. И ненависть к Богусловскому еще более нагнеталась. Даже благородная доброта Богусловского расценивалась Мэловым сейчас по иному реестру:

«Отпустил с презрением. Не побоялся. В грош не поставил!.. Ничего, сочтемся!»

Нет, он не мог перестать преследовать Богусловского, это было сверх его силы. Тем более что, как ему казалось, в следственном деле нет уязвимости. Немалый вес имела и поддержка «подмосковного дачника», давшего «добро» на начало следствия.

«Завтра подготовлю представление об отстранении от должности и о невыезде с территории отряда…»

Шаг Мэлова стал бодрее, хмурость сошла с лица. Увы, совсем на немного. Лишь только Акулина открыла ему дверь, он понял: сейчас произойдет что-то необычное. Она, как всегда, помогла ему раздеться, подала шлепанцы. Упрекнула, что ужин перестоял. И это тоже говаривалось прежде. Но сегодня Акулина добавила:

– Не успел, бедненький, к сроку докопать ямку…

– Акулина, о чем ты?

– Эка, о чем! – лукаво глядя на Мэлова, хмыкнула Акулина. – Ладно, пошли ужинать.

Какой там ужин! Вопросы лезут в голову один за другим. Какой финт надумала крутануть?! Сына потребовать обратно? Для отца ли блага какие? Или предать? Тогда путь ей один – в Амур!

Ужин окончен. Тарелки убраны. На столе – самовар, уютно попыхивающий паром. Подала чай, едрено, до деготной черноты, заваренный, варенье облепиховое пододвинула, подождала, пока он сахар размешает и отхлебнет с наслаждением глоточек, тогда и заговорила ультимативно:

– Так я постановила. Ждать сватов от Дмитрия не стану. Бери меня в жены ты. Не больно люб ты мне, но как ласкала, так всегда буду…

– Акулина Ерофеевна, мои планы иные. Я не намерен…

– Намерен, не намерен – пустое это. Ты про Мурку песню слыхал? Как она малину ихнюю раскрыла? Твоя-то погуще будет. С меня-то какой спрос? Ну убьешь, дак собачья жизнь мила ли?

Вот так. Совсем неожиданная задачка. Решай ее, товарищ Мэлов. Ответа всего два. Либо сегодня же ночью, когда заснет она, утомленная, подушку – на голову, либо через несколько дней – свадьба. А потом полная от жены зависимость: угождать не станешь – донесет тут же. Какой из этих ответов верный? Решай, товарищ Мэлов.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю