Текст книги "Лингво. Языковой пейзаж Европы"
Автор книги: Гастон Доррен
Жанр:
Языкознание
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)
32
От нашего корреспондента из Vašingtona
Латышский
Французский лидер военного времени Sharrl de Goal был большим поклонником знаменитого романа Don Kihotay (автор Megell de Therbahntess), а фашистский военный руководитель Hairmon Gurring предпочитал Daycahmayron (автор Jovannee Bowcahchow). Так мог бы написать десятилетний ребенок, и ему мы бы простили неумение справиться со словами Charles de Gaulle, Hermann Göring, Miguel de Cervantes и Giovanni Boccaccio. От взрослых, не страдающих дислексией, можно ожидать большего, если, конечно, это не составители туристических разговорников, стремящиеся передать звучание иностранных слов. Но в Латвии такого рода написания приняты официально. Латышам хорошо знаком и Šarls de Golls, и Dons Kihots, и его автор Migels de Servantess. Ими не забыт ни Hermanis Gērings, ни его любимая книга Dekamerons, которую написал Džovanni Bokačo.
Читая латвийские газеты, можно подумать, что все в мире названо по-латышски. Все названия пишутся по-латышски и снабжаются латышскими суффиксами: у большинства мужских имен на конце добавлено s, а у женских e или a. Даже James Jones пишется Džeimss Džonss с двойным s, потому что иначе подумают, что его зовут Džeim Džon (Jame Jone). То же происходит и с географическими названиями: Maskava, Neapole, Minhene вместо Moscow, Naples, Munich. Конечно, во многих языках принято переводить названия известных городов: Moscow, Naples и Munich в своих странах называются Москва, Napoli и München. Но в латышском это делают с названиями всех городов: Kembridža, Jorka (и Ņujorka), Oslas, Leipciga, Ēksanprovansa и т. д. (Cambridge, York, New York, Oslo, Leipzig, Aix-en-Provence). Страшно представить себе, в каком виде появляются в латвийских газетах менее известные названия, такие как Auchinlek, Beaulieu, Tideswell или Ulgham. Будем надеяться, что о них просто не пишут.
Латыши далеко не одиноки в своей привычке все переводить. В соседней с Латвией стране, Литве, язык родствен латышскому, и литовцы делают то же самое, хотя уже не так рьяно, как в прошлом. Сейчас уже вместо Margareta Tečer скорее напишут Margaret Thatcher. Но у латышей есть единомышленники и на другом краю Европы: албаноязычные журналисты пишут о Margaret Theçer и Xhorxh W. Bush. Чешская Республика и Словакия тоже не чураются подобной практики. Мужские фамилии там не меняют, но иностранкам приделывают те же суффиксы, что и чешкам со словачками: Margaret Thatcherová, J. K. Rowlingová. Только самые известные женщины мира – Britney Spearsová, Jennifer Lopezová и Céline Dionová – иногда могут избежать суффикса -ová.
На самом деле когда-то вся Европа так делала, но постепенно от этой привычки избавились. Вот, например, знаменитый римский поэт Ovidius. По-английски его называют Ovid, а в других местах по-разному: Ovide, Ovidio, Óivid, Ovidijus, Ovidiu, Ovidi, Ovidije, Owidiusz и Ovīdijs. Имена королей тоже долгое время переводили: Charlemagne в других местах известен под именем Karl den Store, Carlos Magno, Carol cel Mare, Kaarle Suuri и т. п. Или вот деятель XVI в., выходец с севера Франции – Jehan Cauvin. На нормативном французском его стали называть Jean Calvin. В остальной части Европы его имя заменяют местной версией (типа John, Ján, Giovanni, Johannes или Jehannes), а фамилию творчески перерабатывают: Calvino, Calví, Calvijn, Cailvín, Kalvyn, Kalwin, Kalvinas и Kalvinos.
По мере усиления контактов между странами и людьми этот обычай стал отмирать. К концу XVIII в. имена таких людей, как американский президент George Washington, стали локализовать гораздо реже. В немецкой биографии, переведенной с английского в 1817 г., его называли Georg Waschington, но в наше время ни одному немцу не пришло бы в голову так написать. В регионах, где говорят на романских языках, до сих пор можно встретить улицы XIX в., названные в честь Georges, Jorge или Giorgio Washington. В его времена Восточная Европа гораздо меньше контактировала с Западом, чем теперь, поэтому фамилию президента приходилось локализовать: Džordž Vašington (по-хорватски), Jerzy Waszyngton (по-польски). В Албании такое практикуется и сейчас: в ее столице есть улица не только Xhorxh Uashington, но и Xhorxh Bush. Литовцы пошли на шаг дальше, добавив суффиксы: Džordžas Vašingtonas. Но всех переплюнули латыши: человека зовут Džordžs Vašingtons, а город, названный в его честь, – Vašingtona. Они просто жить не могут без своих суффиксов.
В английском нет заимствований из латышского.
Aizvakar – латышский – один из многих языков, где есть специальное слово со значением «позавчера» (в английском раньше тоже было такое слово ‘ereyesterday’). А вот специальное слово типа «позапозавчера» встречается гораздо реже. В латышском это: aizaizvakar (буквально: до-до-вчера).
33
Эти сладкие и гадкие малышки
Итальянский
По-итальянски женщина – donna. Это легко запомнить, но чаще всего она не просто donna. Она сплошь и рядом украшена еще хвостом из дополнительных букв, превращающих ее в donnina, donnetta или donnicina (это лишь самые распространенные варианты). И если слово от этих суффиксов становится длиннее, то описываемая им женщина часто уменьшается. Хотя иной раз суффиксы делают ее привлекательнее или показывают, что говорящий не принимает ее всерьез или считает безобразной. Если итальянку награждают гирляндой суффиксов, она прекрасно понимает, что это не просто украшение.
Итальянцы тут не составляют исключения, исключительным – по сравнению с их соседями – является их энтузиазм в этом вопросе. Слова типа donnina называются уменьшительными и используются по всей Европе, кроме Скандинавии. В английском, однако, их совсем мало, хотя суффикс -ie и используется для образования уменьшительных типа: Ronnie (Ронни), hottie (милашка), sweetie (дорогуша) и т. п. Кроме того, в английском есть множество старых уменьшительных, таких как kitten (котенок), darling (душечка), towelette (полотенчико) и buttock (маленький зад – точнее, зад половинного размера). Но нет стандартного механизма для порождения новых уменьшительных. А в итальянском таких механизмов тьма.
И это довольно странно. Итальянский явно вырос из латыни – само слово diminutivo (уменьшительное) латинское – но в отличие от современных итальянцев у древних римлян не было такого изобилия уменьшительных. У их слова женщина – femina – было всего одно уменьшительное – femella, от которого произошло английское слово female. Другое слово для обозначения женщины, точнее, дамы, госпожи – domina (источник слова donna) обладало уменьшительным dominula. В латинском языке у каждого существительного было одно уменьшительное – не то что в современном итальянском.
Это сильно осложняет жизнь итальянским лексикографам. Составителям латинских словарей достаточно просто поставить пометку уменьш. – и дело в шляпе, а итальянским лексикографам приходится пускаться в подробные объяснения. Например, слово donnicciuola обозначает – как написано в знаменитом словаре XIX в. Томассео-Беллини – женщину ограниченного ума, а слово donnettaccia отражает презрительное отношение говорящего. Слово donnicciuoluccia, напротив, описывает очень миниатюрную женщину и само по себе не является оскорблением, хотя иной раз и звучит оскорбительно. Эти три последних слова несколько устарели, но формы, упоминавшиеся до этого – donnina, donnetta и тому подобные, – все в ходу, и у каждой свои нюансы. Тем не менее все они просто называются уменьшительными – название, которое никак не отражает ни их изобилие, ни смысловые оттенки.
Bella! Bella! Bellissima! (Красавица-раскрасавица!) Актриса Джина Лоллобриджида в 1960-х
Gina Lollobrigida: Wikimedia.
Помимо вороха уменьшительных (некоторые устаревшие или региональные, другие – живые и широко распространенные) в итальянском имеется и прорва так называемых увеличительных – слов, обратных по смыслу к уменьшительным; они обозначают большую величину или свойства, с ней связанные. Если в английском увеличительные образуются с помощью префиксов, таких как super-, mega-, hyper– и так далее, в итальянском гораздо больший арсенал увеличительных образуется с помощью суффиксов.
Так слова donnona, donnone и donnotta – все обозначают женщину внушительных габаритов, но при этом не являются полными синонимами: donnotta – большая и нескладная, но не обязательно мужеподобная в отличие от donnona и, конечно, не такая массивная, как donnone, которая может иметь и фигуральный вес: солидная дама. Увеличительные – не уникальная особенность итальянского: они встречаются в большинстве романских языков, во многих славянских, а также в греческом. В других языках тоже, конечно, есть способы указать на большие размеры, но нет целой кучи специальных суффиксов.
Помимо уменьшительных и увеличительных в итальянском есть еще dispregiativi (уничижительные) и vezzeggiativi (ласкательные). Трудность в том, что иногда они мало чем отличаются от уменьшительных. Donnetta может быть просто маленькой, но не исключено, что говорящий одновременно хочет этим словом выразить свою к ней нежность или снисходительность. Donnuccia иногда просто мала ростом, а иногда – настоящая заноза. Бывает, что к основе donna– приделывают один за другим целую цепочку суффиксов, при этом один может отражать скромные размеры, а другой – плохой характер. Вот, к примеру, donnettaccia: ett делает ее маленькой, а acci – противной. В других случаях все указывает на неприятности: donnacchera, donnaccia и donnucciaccia – сплошная головная боль.
У всех ли итальянских существительных столько разных форм? Вообще-то нет: для большинства слов в ходу лишь ограниченное количество производных. И это заставляет задуматься: почему языку потребовалось так много разных средств для принижения своих женщин? Обычное (и обычно наилучшее) объяснение любого кажущегося перекоса в языке: это дело случая. Однако достаточно часок посмотреть итальянское телевидение воскресным вечером, чтобы понять: этот случай знает, что делает.
34
Снежная буря в стакане воды
Саамский
Сколько у саамов[6]6
Саамы больше известны под названием лопари (Lapps), но им не нравится, когда их так называют. Их неприязнь к этому названию не имеет рационального объяснения, потому что слово lapps родом из саамского языка и характеризует их как оленеводов. Характеристика кажется вполне уместной, учитывая, что саамы широко практикуют соответствующее достопочтенное занятие. Однако слово lapps, видимо, напоминает им шведское слово для обозначения лохмотьев. Так что пусть уж будут саамы.
[Закрыть] слов для обозначения снега?
Одно время ошибочно считалось, что у другого известного северного народа – инуитов – десятки или даже сотни слов для обозначения снега. Такое заявление сделал Бенджамин Ли Уорф – талантливый, хотя и склонный к мистицизму лингвист – в одном из выпусков неакадемического журнала «Обзор технологий» (Technology Review) 1940 г. Он не потрудился указать, о каком именно инуитском языке говорит (был ли это гренландский, инуктитут или еще какой-то?), но в любом случае его открытие было полностью развенчано в 1991 г. в статье Джеффри Пуллема под названием «Великий эскимосский словарный обман». В исследовании Пуллема опровергалась снежная специфика множества эскимосских слов: оказалось, что igluksaq значит не снег для постройки иглу, а просто – строительный материал, аналогично saumavuq – это не покрытый снегом, а просто – покрытый. И так далее. Согласно Пуллему, «изданный в 1927 г. словарь западногренландского эскимосского языка дает всего два имеющих отношение к делу корня: qanik (со значением снег в воздухе или снежинка) и aput (со значением снег на земле)». В более поздней статье Пуллем указал еще два снежных термина этого языка: piqsirpoq (перемещающийся снег) и qimuqsuq (перемещение снега). Больше пока ничего не нашли.
Ага, можете подумать вы, значит, у людей, живущих в снегу, не больше слов для его обозначения, чем у всех остальных. У инуитов – нет, и у саамов, скорее всего, тоже, ведь у британцев нет десятков слов о дожде, несмотря на их пожизненное тесное сосуществование. Есть, конечно, выражения, связанные с дождем, такие как driving rain (проливной дождь) и его более красочный синоним raining cats and dogs. Но существенно разные слова? Их список практически ограничивается словами: shower (дождь), drizzle (морось), downpour (ливень) и deluge (поток).
Однако опубликованная в 1989 г. книга Эркки Итконена, казалось, опровергала опровержение Пуллема.
Итконен составил словарь инари-саамского языка Inarilappisches Wörterbuch. Этот язык, на котором говорит всего несколько сот людей, содержит около двадцати слов для обозначения различных видов снега. Не подумайте, что я его читал, – моему любопытству есть пределы, – но его прочел авторитетный лингвист Харальд Хаарманн: именно он извлек из словаря Итконена список саамских «снежных» слов.
Двадцать инари-саамских «снежных» слов:
ääining – свежевыпавший на голую землю снег, который позволяет отслеживать жизнь дикой природы;
ceeyvi – снег, настолько затвердевший от сильного ветра, что олень не может добывать из-под него пропитание;
cuanguj – заледеневшая корка снега;
čearga – тонкий твердый слой снега, образовавшийся в результате того, что ветер сдул верхний слой снега, а лежащий под ним снег уплотнился;
čyehi – лежащий непосредственно на земле твердый слой льда, который образовался в результате замерзания осеннего дождя;
kamadoh – твердая корка весеннего снега, которая треснет, если проехать по ней на санях;
kolšša – твердое и гладкое снежное поле;
lavkke – снег, выпавший поверх наледи, настолько гладкий, что копыта оленей скользят по нему;
muovla – очень мягкий снег, в который проваливаются лыжи;
purga – слабая метель;
rine – толстый слой снега на ветвях деревьев;
seeli – полностью мягкий снег – от самого верхнего слоя до самого низа;
senjes – чистый снег, который стал старым, ломким и крупнозернистым под слоем нового, твердого снега;
skälvi – высокий, твердый, крутой снежный сугроб;
syeyngis – снег, достаточно мягкий для того, чтобы пасущийся олень мог его раскопать;
šleätta – мокрый, тающий снег;
šohma – жижа поверх льда;
šolkka – утоптанный, твердый снег;
vasme – тонкий слой свежего снега;
vocca – свежий снег, настолько рыхлый, что его сносит ветер.
Так что на самом деле? Действительно ли kamodah означает твердую корку весеннего снега или это просто корка, независимо от того, на чем и из чего она образовалась? Аналогично, syeyngis – это действительно мягкий снег или просто любая пастообразная субстанция, будь то грязь или сметана? Короче говоря, являются ли определения Итконена, выписанные Хаарманном, более точными, чем те, что раскритиковал Пуллем?
Чтобы это узнать, нужен специалист по финно-угорским языкам, таким как финский, эстонский, саамский и венгерский. Великий Итконен был как раз таким специалистом, но его больше нет с нами, поэтому я послал запрос по электронной почте его известному ученику Пекке Самалахти из города Оулу, расположенного на севере Финляндии.
В одном отношении Самалахти меня успокоил: все двадцать слов действительно прямо связаны со снегом. Но затем, как и положено специалисту, он начал делать всяческие оговорки:
Какой термин следует считать снежным? Ведь есть бесчисленное базовое множество терминов, описывающих качество снега. Затем есть менее важная группа, которая описывает всяческие снежные образования, третья – снег в движении, четвертая – стадию перехода снега в лед, пятая – стадию перехода в воду и шестая – различные типы поверхностей, покрытых снегом.
Но ведь если так рассуждать, то и в английском куча слов связана с дождем. Например, puddle (лужа), drop (капля) и, возможно, даже mist (туман) и spray (брызги) можно считать дождевыми образованиями, splash (всплеск) и flood (поток) – это дождевая вода в движении, sleet (гололед) – переход дождя в снег, slush (шуга) – переход снега в воду, а pond (пруд), creek (бухта), canal (канал), lake (озеро) и lagoon (лагуна) – это все поверхности, покрытые дождем.
Можно сделать вывод, что существует большое сходство между наборами слов, которыми английский и инари-саамский описывают те явления, с которыми часто сталкиваются их носители. (Возможно, это верно и в отношении инуитских языков, но если вы собрались спорить с Пуллемом – флаг вам в руки.) Разница только в том, что у англичан речь идет о прохладных, мокрых и прозрачных объектах, а у саамов – о замерзших, белых и непрозрачных.
35
Расшифровка языка чисел
Бретонский
В бретонском – кельтском языке, на котором говорят в Бретани, – считать легко. Зато вычислять практически невозможно.
Для счета ведь не нужны реальные числа – нужны просто слова, которые называют числительными: начинаешь со слова один, потом идет два и т. д., пока не дойдешь до несчетного. Во всех европейских языках есть слова для обозначения сотни и тысячи, с которыми можно далеко уйти. Для понятия ноль донаучные языки использовали слова ничего или нисколько, а слово миллион, которое тоже появилось относительно недавно, буквально означает большая тысяча. Оно образовано от итальянского слова mille (тысяча) добавлением суффикса -one (большой). В конце XIII в. рассказ Марко Поло о его путешествиях называли Il Milione, возможно, намекая на склонность автора к преувеличениям. Некоторое время спустя это слово приобрело более точное значение тысячи, умноженной на тысячу. Потом потребовалось слово для описания еще большего числа, и родилось слово миллиард. Затем – триллион и множество других слов, которыми щеголяют ученые. Это был путь в сторону великого несчетного – бесконечности.
Менгиры в Бретани. Считать их лучше на французском, чем на бретонском.
В любом случае числительные – это ведь числа, записанные словами, верно? Три – это просто 3, а девять – 9? И разве в числительных не повторяется логика чисел, устремленных справа налево – от единиц к десяткам, сотням и т. д.? В конце концов, в числе семьдесят восемь явственно видны цифры 7 и 8. Правда, в английском есть исключения: eleven (11) и twelve (12), а слова от thirteen (13) до nineteen (19) вывернуты наизнанку, но в целом числительные полностью соответствуют числам. Однако во многих других языках этого соответствия нет, и числительные звучат совсем не так, как подсказывает их цифровая запись.
Взять хоть французский с его пресловутым quatre-vingt-dix-huit (четыре-двадцать-десять-восемь), означающим 98. Или датский с его загадочным otteoghalvfems (восемь-и-половина-пятой), которое нужно интерпретировать как восемь и пять без половины, умноженное на двадцать, чтобы получить 98, вот так: 8 + ((5 – ½) × 20). Причем это числительное нельзя даже назвать экзотическим – в датском они все такие.
Но из всех европейских языков, где числа и числительные не согласованы, бретонский, должно быть, самый трудный. Начнем с того, что в основе его системы лежат двадцатки: 45 – это не сорок пять, а пять и две двадцатки, а 77 – это семнадцать и три двадцатки. Причем не все так гладко: например, 35 – это просто пять и тридцать, а 50 – половина сотни.
Нам не так-то просто сложить в уме семьдесят семь и пятьдесят девять, но наши числительные, по крайней мере, помогают представить себе их цифровую запись. А бретонцам-то каково! Семнадцать и три двадцатки плюс девять и полсотни! И нельзя сказать, что это самый душераздирающий пример. Если вам захочется как следует помучить бретонца, попросите его сложить семьдесят восемь и пятьдесят девять. По-бретонски первое число – это три-шесть-и-три-двадцать. То есть вы просите бретонца вычислить (3 × 6 + 3 × 20) + (9 + ½ × 100) в уме без помощи таких чисел, как восемнадцать и шестьдесят, потому что в бретонском их нет. Вот почему в бретонском считать легко, а вычислять трудно.
Интересно сравнить бретонский с его кельтским кузеном – валлийским. В традиционной валлийской системе счета свои хитрости: 77 – это два-на-пятнадцать-и-три-двадцать, 78 – два-девять-и-три-двадцать, а 79 – четыре-двадцать-минус-один. Но в какой-то момент валлийцы приняли мудрое решение использовать эти числительные только для того, для чего они были придуманы: для обозначения чисел. А при вычислениях они используют другие слова. Если попросить валлийца сложить семьдесят семь и семьдесят девять, то он скажет (по-валлийски): семь-десять-семь (7 × 10 + 7) и семь-десять-девять (7 × 10 + 9). Логичней этой системы уже ничего не придумаешь. Так даже лучше, чем во втором для валлийцев языке – английском. Достойный пример для подражания. Последуют ли ему бретонцы? Я бы на это не рассчитывал.
