Текст книги "Лингво. Языковой пейзаж Европы"
Автор книги: Гастон Доррен
Жанр:
Языкознание
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)
53
Безбожный алфавит
Турецкий
Библия на иврите, греческом или латыни не более верна или свята, чем Библия на английском, эстонском или любом другом языке, живом или мертвом. С Кораном не так. Хотя переводы с арабского оригинала и существуют, их значение нельзя даже сравнивать со значением оригинала. А поскольку Коран – это сердце ислама, то авторитет книги распространяется на арабский язык и алфавит.
Вот почему мусульмане использовали этот алфавит для записи множества языков, не имеющих никакого отношения к арабскому. Когда-то на нем умудрялись записывать такие языки, как испанский, албанский, польский и даже один германский язык – африкаанс. Такая широкая сфера применения арабского алфавита не должна удивлять – ведь и латинский алфавит использовали языки, не имевшие к латыни никакого отношения, иной раз даже не входившие в индоевропейскую семью.
Однако употребление иностранного алфавита порождает некоторые проблемы. Обычно возникает несоответствие между количеством букв и их привычным произношением, с одной стороны, и уникальными звуками записываемого языка – с другой. Это так же верно для арабского алфавита, как и для латинского. Но точно так же, как латинский алфавит был переделан с учетом потребностей чешского языка, так и арабский алфавит был приспособлен для ряда других языков. Самый известный из них, пожалуй, персидский: в нем к стандартному набору из 28 букв добавлено 4 для изображения звуков, которых нет в арабском. Еще один большой язык, который использовал арабский алфавит (включая буквы, добавленные в персидском), – это османский турецкий или – для краткости – просто османский.
Османский был странной штукой – этот язык ни для кого не был родным. Его искусственно создали для нужд элиты многонациональной Османской империи, взяв за основу три естественных языка: турецкий, арабский и персидский. Причем скрещиванию подверглась не только лексика, но и грамматика с произношением. Возникшая в результате химера была практически непонятна среднестатистическому турку, арабу и персу.
В каком-то смысле новый язык уравнивал шансы жителей империи: каждый, кто хотел чего-то достичь, будь он турок, араб, перс, серб, албанец или еще кто, должен был для начала выучить этот язык. Но у него было несколько недостатков, в частности, его алфавит совсем не подходил для записи слов турецкого происхождения.
Главный изъян алфавита заключался в том, что на гласные приходилось всего три буквы, да и те несли двойную нагрузку, выступая одновременно как согласные. Это было не очень удобно для тех, кто писал на арабском или персидском, в каждом из которых по шесть гласных, но турецкому с его восемью гласными звуками приходилось вовсе туго. А поскольку османский был сборной солянкой из всех трех языков, то значение (а потому и произношение) слова часто можно было понять только по контексту.
Раскладка турецкой клавиатуры не совсем то, к чему мы привыкли.
Взять хоть букву waw (و). В арабском она представляла звуки w и u, но в турецких словах ей приходилось отображать еще три гласных звука: ü, o и ö. Некоторые другие буквы – как гласные, так и согласные – также изображали больше одного звука. Все это в сочетании с тем, что некоторые гласные вообще никак на письме не отображались, приводило к полному хаосу. Хороший пример – сочетание kl (или لک). Оно служило записью по меньшей мере для восьми османских слов: четырех турецких, двух арабских и двух персидских. Читались они все по-разному (например, kel и gül) и значили тоже совсем разные вещи (клей, роза, всё, усталость). И таких слов можно привести тысячи – все они заставляли читателя теряться в догадках.
К середине XIX в. у османской элиты назрело ощущение, что империя отстала от остальной Европы, где одним из важнейших социальных достижений был рост массовой грамотности. В Турции многие считали, что прогресс тормозит и неудачный алфавит. Предлагалось добавить диакритических значков так, чтобы все восемь турецких гласных, а также некоторые затейливые согласные получили однозначное представление. Но к единому варианту прийти не смогли. Колебания по поводу реформы орфографии занимали османские власти вплоть до самого их падения в 1922 г.
В тот год на смену последнему султану пришел первый президент новорожденной республики – Мустафа Кемаль Ататюрк. Вот уж кому не свойственны были колебания! Став президентом страны намного менее разнообразной, чем старая империя, он отказался от османского в пользу языка, более близкого к турецкому языку Стамбула. От этого вопрос правописания стал еще острее, потому что в текстах увеличилось число исконно турецких слов, а именно для них арабский алфавит подходил меньше всего. Что же было делать?
Идея перехода на латинский алфавит была малопопулярна, и не только среди консерваторов, которые презирали «закорючки неверных». Реформаторов, сторонников Кемаля, при всей их любви к Европе страшила транслитерация на базе французского, самого распространенного в тогдашней Турции европейского языка. Их пугало, что турецкое слово ребенок, звучащее как chojuk, придется записывать как tchodjouk или хуже того – tchodjouque, а слово ответ (jayvahp) – как djévape или djévabe. Некоторые националисты в качестве альтернативы предлагали использовать старый турецкий алфавит, немного напоминающий скандинавские руны, который был в ходу у носителей турецкого в доисламские времена. В первые годы республики Кемаля наиболее реалистичным вариантом по-прежнему казалась модификация арабского алфавита.
И все же 1 ноября 1928 г. турецкий парламент утвердил замену арабского алфавита латинским, назвав его, правда, «турецким алфавитом». Он состоял из 26 знакомых нам букв за вычетом q, w и x (хотя в иностранных именах эти буквы используют) и с добавлением нескольких дополнительных букв: ç, ğ, ı (i без точки; заглавная буква для i – İ), ö, ş и ü – итого в общей сложности 29. 1 декабря 1928 г. на новый алфавит перешли все издатели газет, а с 1 января 1929 г. так же обязаны были поступить все издатели книг. Отныне публичное использование арабского алфавита было запрещено всюду, кроме мечетей.
Решение о таком резком повороте принял лично Ататюрк, и именно он возглавил орфографическую комиссию 1928 г. Для перехода на латинский алфавит у него было две причины. Одна политическая: все реформы Кемаля были направлены на то, чтобы создать светское европейское государство, и отказ от алфавита Корана выглядел крайне символично. Если переход к новому алфавиту отрезал будущие поколения от того, что было написано во времена Османской империи, исламской и восточной по самой своей сути, – тем лучше.
Вторая причина сводилась к тому, что писать по-турецки латиницей было проще и приятнее. В Советском Союзе как раз перед этим ввели латинскую орфографию для своих многочисленных тюркских языков, таких как азербайджанский, татарский и туркменский. Эти языки тоже раньше пользовались арабским алфавитом, и здесь у властей тоже была политическая цель: отрезать их носителей от мусульманского мира. Советские лингвисты потрудились на славу: никаких следов французских орфографических безумств – четкое соответствие между звуками и буквами. Однако в этих алфавитах было несколько необычных символов, таких как ө, z, и ь, и комиссия Ататюрка заменила их буквами ö, j, ğ и ı. В результате вместо французских чудищ tchodjouk и djévape турецкий язык получил четкие и очень турецкие çocuk и cevap.
Кстати, если Ататюрк стремился к сближению с западными странами, то советские руководители вовсе не стремились к сближению с ним и поэтому без всякого энтузиазма встретили его переход на латинский алфавит. Они опасались, что тюркские народы Советского Союза будут политически тяготеть к своим братьям по языку и религии из Турции. Поэтому в 1939 г. Сталин запретил латинский алфавит и сделал обязательной кириллицу. А всего полвека спустя – после развала Советского Союза – несколько новообразованных независимых республик с тюркским большинством снова перешли на латинскую орфографию, на этот раз избрав вариант, более близкий к турецкому. Таким образом, человек, родившийся, допустим, в Азербайджане в 1915 г., к 1995-му успел пожить при четырех «алфавитных режимах»: арабском, советском латинском, кириллическом и турецком латинском.
А в Турции большинство людей не жалели о прошлом. Из множества коренных преобразований, проведенных Ататюрком, harf devrimi (буквенная революция) оказалась, по-видимому, самой успешной и после своего проведения вызвала меньше всего дискуссий. Превосходство новой системы перед старой было совершенно очевидно. Реформу часто хвалят за резкий рост грамотности в последующие десятилетия, хотя, конечно, сам по себе новый алфавит не привел бы к такому результату. В конце концов, люди, не получившие образования, не могут ни читать, ни писать ни на каком языке, независимо от его алфавита.
Но если реформа турецкого алфавита была призвана ускорить интеграцию страны с Европой, то ее пока нельзя назвать успешной. Ведь никто из европейских соседей Турции на латинский алфавит не перешел: Болгария крепко держится за свою кириллицу, да и Греция вряд ли когда-нибудь расстанется со своим традиционным алфавитом. Своего рода символ неудачной попытки светских турок убедить европейцев в том, что у них общая судьба.
Слово bosh в смысле чепуха было введено в английский британским писателем Джеймсом Мориром; по-турецки boş означает пустой. Слово yogurt (йогурт) было заимствовано напрямую, а слово sorbet (шербет) попало в английский через французский и, возможно, итальянский.
Nazlanmak – притворяться незаинтересованным, набивать себе цену.
Часть 9
Всё как есть
Лингвистические этюды
До сих пор мы рассматривали языки как бы под микроскопом, изучая их диковинные особенности. А теперь попробуем окинуть некоторые языки взглядом с высоты птичьего полета: например армянский, такой странный во многих отношениях, и пленительных отщепенцев – мальтийский и фарерский. При этом венгерский оказывается совсем не таким экзотичным, как думают его носители, а финский – проще, чем кажется, зато жестовые языки, наоборот, сложнее. И наконец, английский – таинственное и восхитительное создание.
54
Как слышится – так и пишется
Финский
С точки зрения орфографии финский – самый простой европейский язык. А английский – самый сложный. Не верите? Посмотрите на этот стишок:
If gh stands for p as in hiccough
If ough stands for o as in dough
If phth stands for t as in phthisis
If eigh stands for a as in neighbour
If tte stands for t as in gazette
If eau stands for o as in plateau
Then potato should be spelt ghoughphtheightteeau[8]8
Если gh читается как p (как в слове hiccough),
Если ough читается как o (как в слове dough),
Если phth читается как t (как в слове phthisis),
Если eigh читается как a (как в слове neighbour),
Если tte читается как t (как в слове gazette),
Если eau читается как o (как в слове plateau),
Тогда слово potato должно писаться как ghoughphtheightteeau.
[Закрыть]
Финны над ним только посмеются. В отличие от английского в финском звук o не пишется как oe (foe), ow (low), eau (gateau) или ough (though). Во всех этих словах финны написали бы oo, потому что они слышат долгое o. А если они слышат короткое o, как в английском слове swop (или swap), то пишут одно o.
И так они поступают со всеми остальными своими гласными: a, e, i, u, ö, ä и y. In Inglish, thiiz ruulz wud liid tu spellingz layk this[9]9
Искаженный вариант фразы In English, these rules would lead to spellings like this (если бы в английском были такие правила, то писать надо было бы так).
[Закрыть]. Финны порождают такие слова, как suvaitsemattomuus (непереносимость) или happamuudensäätöaineet (пищевая кислота), а уж как будет по-фински непереносимость пищевой кислоты, вам лучше не знать. Недостаток таких правил в том, что финские переводы часто длиннее оригиналов, в чем легко убедиться, открыв любое руководство по эксплуатации какого-нибудь устройства. Но при такой прорве лесов недостаток бумаги им не грозит.
Если подумать о самих буквах, то опять-таки финский учить легче. Финны не используют буквы c, q, w, x и z, разве что в иностранных словах, но и там норовят их заменить: pitsa, taksi, kvanttimekaniikka. Буквы b и f встречаются только в заимствованиях. Для истинно финских слов хватает 21 буквы (19 стандартных плюс ä и ö, которые считаются самостоятельными буквами). Иными словами, на 5 штук меньше, чем в английском. Экономия почти в 20 %.
И наконец ударение. Тот, кто учит английский как иностранный, вынужден одолевать его абсолютно нелогичные правила. В слове photograph ударение на первом слоге, в слове photography – на втором, а в слове photographic – на третьем. В финском ударение всегда на первом слоге. И точка.
Кроме того, финский – музыкальный язык. На каждые 100 согласных в нем встречается столько же гласных. В английском иначе: здесь полно таких слов, как twelfth и strings, так что на согласные приходится 60 % текста. А те гласные, что есть, часто произносятся нейтрально как буква a в postman, e в synthesis, i в decimal, o в harmony, u в medium или y в vinyl.
В финском нет буквы x. Английскому axis (ось) в финском соответствует akseli, но ось х – это все-таки x-akseli.
No X In Finnish: Juan Freire/flickr.
Финские гласные не только более четко выражены, они живут в гармонии друг с другом. Заднеязычные гласные (которые образуются в задней части гортани), такие как a, o и u, встречаются только в словах с такими же гласными. Аналогично переднеязычные гласные, такие как ä, ö и y, тоже держатся вместе. Вот почему в доме – talossa (talo, дом + ssa, в), а в лесу – metsässä (metsä, лес + ssä, в).
И раз уж мы заговорили о доме и лесе: те, кто пытался освоить немецкий с его сексуально озабоченными существительными, порадуются – в финском этой проблемы нет. Если в немецком дом среднего рода (das Haus), а лес – мужского (der Wald), то их финские эквиваленты (talo и metsä) унисекс, как и все финские существительные. И в то же время тот, кто ценит способность немецкого создавать новые существительные, склеивая вместе старые, будет рад узнать, что в финском слова тоже можно складывать как блоки лего: kirja – книга, kirjasto – библиотека. Так можно строить целые фразы. Taloissani (в моих домах) состоит из четырех компонентов: talo ‘дом’ (это мы уже знаем) + i множественное число + ssa ‘в’ + ni ‘мой’. Так что финский относится к агглютинативным (или склеивающим) языкам. Рай для начинающего. Никаких списков неправильных глаголов. Никаких загадок типа: почему sing (петь) превращается в прошедшем времени в sang, а bring (приносить) – в brought или почему try (пытаться) превращается в tried, а fly (летать) – в flew?
Конечно, и у финского есть свои недостатки. Пятнадцать падежей. Разные формы не, в зависимости от того, относится отрицание к я, ты, вы, он/она/оно, мы или они. И нет глагола иметь – финн скажет не я имею кота, а minulla on kissa, у меня есть кот (и в данном случае это очень верно – ведь понятно, что главное действующее лицо тут кот, а не я). С числительными тоже беда, потому что каждая составляющая должна получить свое падежное окончание, что приводит к образованию чудовищ вроде kahdestasadastakolmestakymmenestäneljästä (шестой падеж словесного выражения числа 234).
Однако: mikään ei ole täydellistä (22 буквы, из них 12 гласных). Перевод: ничто не совершенно (17 букв и только 7 гласных)
55
Римляне к северу от Адрианова вала
Фарерский
Фарерские острова – это горстка мокрых, промозглых и открытых всем ветрам скал. Их ближайшие соседи – довольно отдаленные и не менее бесплодные Шетландские острова и Исландия. Живет на Фарерах меньше пятидесяти тысяч человек. Поэтому неудивительно, что из всех официальных европейских языков именно фарерский изучается наименьшим числом иностранцев. Язык Фарерских островов (Faroe Islands, где far – означает овца, а oe или, точнее, ø означает остров, т. е. в буквальном переводе островов Острова овец) привлекателен только для любителей титанических и малопродуктивных усилий, своего рода лингвистов-экстремалов. Кроме тех, кто там родился, разумеется. Для всех остальных это бессмысленное предприятие: даже если вас когда-нибудь занесет на эти острова, с их обитателями можно без труда разговаривать на более распространенном датском. Все фарерцы говорят на датском, причем гораздо отчетливее, чем сами датчане.
Фарерский не только бесполезен, но и труден. Вместе с немецким и исландским он входит в тройку германских языков, в которых есть падежи (если точно, то в четверку). И это не те падежи, которые можно забормотать, как в немецком с его неразборчивыми dem, den и der. Падежные формы фарерского различаются ясно и недвусмысленно, как в латыни. Точно так же, как римляне говорили puella (девушка), puellae (девушки) и puellarum (девушек), обозначая падежи с помощью суффиксов, так и жители Фарерских островов говорят gentan, genturnar и gentanna. Кто мог этого ожидать – как бы римляне в открытом море намного севернее Адрианова вала?
Для упертых падежи могут оказаться незначительным препятствием, особенно если они учили в школе латынь. Но дальше их ждет другой барьер – в фарерском связь между орфографией и произношением весьма эфемерна. Глаза видят одно, а уши слышат совсем другое. Конечно, в английском то же самое. Но если в английском устная речь отошла от письменной естественным путем и произошло это постепенно, то фарерская орфографическая катастрофа разразилась внезапно и явилась делом рук человека по имени Венцеслав-Ульрих Хаммерсхаймб. В 1846 г. этот священнослужитель и фольклорист решил, что орфография его родного языка не должна следовать современному на тот момент произношению, а должна соответствовать речи, звучавшей столетия назад. В результате исландцы, чей язык очень близок к фарерскому, но более консервативен в сфере произношения, понимают фарерские тексты, хотя и не понимают устную речь.
Конечно, выучить можно любой язык. Со всеми своими прибамбасами фарерский остается германским языком и потому тесно связан с английским: land (земля) по-фарерски – land, а sword (меч) – svørð. Чтобы ухватить его суть, нужно просто пройти курс обучения. Только это легче сказать, чем сделать. Германские языки преподаются во многих университетах, но фарерский в Европе – лишь в двух городах: Лондоне и Копенгагене. И учиться придется едва ли не в одиночку: на этот язык мало охотников.
Еще один лингвист – еще одна марка. Это В. У. Хаммерсхаймб – вот кого надо винить во всех выкрутасах фарерской орфографии.
Нет, лучше всего пройти летние курсы в Фарерском университете Fróðskaparsetur Føroya (Fróðskaparsetur – буквально: вместилище мудрости). Здесь, по крайней мере, выйдя из аудитории, можно погрузиться в языковую среду. Только среда эта не такая однородная, как хотелось бы, потому что мнения островитян по поводу произношения сильно расходятся – единственное, в чем они едины: нельзя руководствоваться орфографией. Например, буква ó для одних звучит, как o в слове dove, для других – скорее как i в слове bird, а для третьих – как ow в слове fowl. Но это еще не все: в буквосочетании ógv оно читается как короткое e, как в слове egg. Везде, кроме острова Suðuroy (Южный остров), где…
В общем, ладно. Учите лучше сорбский или баскский. От них и то больше проку.
56
Многозначительное молчание
Жестовые языки
Когда я сказал друзьям, что беру уроки жестового языка, их реакция удивила меня в двух отношениях. Во-первых, они проявили гораздо больше интереса, чем когда я говорил, что беру уроки датского, испанского, русского, норвежского, румынского или чешского. (Нет, я не говорю на этих языках.) А во‑вторых, хотя в целом у меня довольно образованные друзья, многие их замечания по поводу жестовых языков поражали своей дремучестью.
Оказалось, что несмотря на всю просветительскую работу, которую вели специалисты по жестовым языкам и их пропагандисты с начала 1980-х, большинство старых предубеждений живы. Поэтому у этой главы совершенно конкретная цель: развеять семь самых распространенных мифов и описать реальную ситуацию.
1. «Язык жестов интернационален»
Если б это было так! Я прошел вводный курс нидерландского жестового языка NGT (Nederlandse Gebarentaal). Если бы я вздумал объясняться на своем ломаном NGT с британцами, им было бы трудно меня понять, потому что они, скорее всего, изучали британский жестовый язык BSL (British Sign Language), который с NGT никак не связан. Двое глухих, владеющих двумя разными жестовыми языками, смогут быстрее и эффективнее объясниться между собой, чем двое слышащих, говорящих на разных языках, но в основном потому, что владеющий языком жестов обычно хорошо умеет жестикулировать экспромтом. Пока они обсуждают конкретные вещи, они – при наличии доброй воли – всегда смогут объясниться. Но как только разговор перейдет на абстрактные материи вроде необходимости более жесткого регулирования финансового сектора, они будут так же беспомощны, как и все мы.
Но почему в мире нет единого жестового языка? Ведь это было бы намного практичнее? Несомненно. Говорить тоже было бы гораздо практичнее на каком-то одном языке, будь то английский, эсперанто или даже эстонский. Однако и устный и жестовый язык возникает как средство общения членов какого-то сообщества между собой, а не с окружающим миром. И если язык выработан, сообщество будет всегда пользоваться именно им. Смена языка иногда происходит (посмотрите на Ирландию), но лишь при совершенно исключительных условиях.
2. «В мире доминирует английский жестовый язык»
Со своими 30 000 носителей британский (НЕ английский, заметьте) жестовый язык – респектабельный язык среднего размера, но до мирового явно не дотягивает; вот индо-пакистанским жестовым языком (IPSL) пользуются миллионы. Если же речь о том, какой жестовый язык аналогичен английскому в мире говорящих, то это американский – ASL. Так сложилось, что этот язык совершенно не связан с британским, а гораздо ближе к французскому LSF (Langue des Signes Française). Семейства звуковых языков – германские, романские, славянские и т. п. – не нашли своего отражения в мире глухих. У жестовых языков тоже есть семейства, но устроены они по-другому, потому что возникли в результате того, что их преподаватели использовали методы и жесты своих иностранных коллег, не всегда живших поблизости. Поэтому жестовые языки Швеции, Финляндии и Португалии входят в одно семейство, а французский жестовый язык является предком не только для американского (ASL), но и для ирландского (ISL), нидерландского и нескольких других. Ближайшими родственниками британского жестового языка являются австралийский (Auslan) и новозеландский (NZSL), которые настолько похожи на BSL, что иногда рассматриваются как его диалекты.
3. «Жестовые языки годятся только для передачи простых сообщений»
Наверное, самым убедительным опровержением этого на удивление распространенного мифа служит успешное функционирование Университета Галлодета. В этом вашингтонском учебном заведении все предметы – химия, бухгалтерское дело, философия и многое другое – преподаются и обсуждаются на ASL.
«Хирограммы» жестового языка, XVII в.
Я вовсе не хочу сказать, что всякий носитель ASL может обозначить жестом формулу хлорида ртути или экзистенциализм, но ведь и большинство носителей английского не знают соответствующих английских слов. Не надо думать, что во всех жестовых языках есть условные знаки для этих понятий – их нет, как, например, и в большинстве языков Папуа – Новая Гвинея нет для них слов. Но точно так же, как всякий звуковой язык может расширить – и расширяет – свой словарный запас по мере роста потребностей его пользователей, это может сделать и сделает каждый жестовый язык. А если вам кажется, что это невозможно, потому что рано или поздно они исчерпают все жесты, прикиньте: разве похоже, что у нашего языка, губ и горла больше различных положений и движений, чем у рук, пальцев и лица? Скорей уж наоборот.
4. «Жестовые языки изображают слова обычного языка»
Большинство жестов никак не связаны с произносимыми словами, имеющими тот же смысл. Однако произносимые (или, точнее, написанные) слова можно передавать с помощью так называемой ручной, пальцевой или дактильной азбуки, которая позволяет передавать слова звукового языка по буквам. Но ее используют только для передачи имен собственных и других понятий, для которых нет готового жеста. Если одно и то же имя или понятие нужно использовать неоднократно, то для него введут какой-то условный знак, предварительно воспользовавшись пальцевой азбукой или временным знаком. И опять-таки пальцевые азбуки не интернациональны. Например, британский пальцевый алфавит оказался своего рода отщепенцем: если в ирландском, французском, американском, нидерландском, немецком и многих других используется одна рука, то в британском – две.
5. «Жестовые языки соответствуют звуковым»
Жестовые языки возникли среди людей, которые не могут слышать, поэтому было бы очень странно, если бы они были прямыми переводами звуковых языков. И на самом деле этого нет. Существенно то, что предложения жестового языка устроены не так, как предложения звукового (см. миф № 6). Отметим среди прочего еще одно различие: для ряда понятий, для которых в английском есть одно слово, таких как маленький или давать, в жестовом языке будет несколько различных жестов, часто зависящих от формы объекта, к которому они относятся. Это не значит, что жестовые языки существуют независимо от окружающих их звуковых языков: лексика звуковых в некоторой мере влияет на лексику жестовых. Многие жестовые словосочетания (яблочный сок, страхование жизни, даже жест для обозначения жестового языка) следуют схеме звукового языка. Кроме того, часть слов сопровождается движением губ, которые иногда – хотя и не всегда – беззвучно произносят соответствующие слова звукового языка. Иногда различия в движении губ меняют смысл одного и того же жеста. Однако самих по себе движений губ недостаточно, чтобы понять смысл жестового предложения.
В то же время существуют жестовые системы, отражающие звуковые языки. Совокупность таких систем для английского называется Manually Coded English (английский в ручной кодировке). Такие системы не являются полноценными естественными языками (поэтому и называются не языками, а системами) – они были специально разработаны для облегчения общения между слышащими и глухими.
6. «У жестовых языков нет грамматики»
В детстве мама говорила мне, что в английском нет грамматики. Она имела в виду, что в английском в отличие от французского, немецкого и других европейских языков глаголы и прилагательные почти не имеют грамматических окончаний. Аналогичным образом – и столь же неверно – иногда говорят, что у жестовых языков нет грамматики. На самом деле, в жестовых языках много грамматических правил. В BSL жесты вопроса, такие как когда и где, идут в конце предложения, а прилагательные – после существительных (в отличие от английского, где порядок обратный). Не менее удивительно, что порядок слов в итальянском жестовом языке (LIS) аналогичен порядку слов в звуковом немецком, а немецкий жестовый язык (DGS) в этом отношении больше похож на итальянский.
Помимо порядка слов у жестовых языков есть средство, которого лишены звуковые: они используют в грамматических целях трехмерное пространство. Простой пример: при передаче слова спрашивать рука всегда располагается одинаково, но движется по-разному. Если я спрашиваю вас, то рука движется от говорящего к его собеседнику. Обратное движение меняет направление вопроса.
7. «Жесты символичны»
Британский жест яблоко изображает откусывание яблока, а в американском жесте чай легко узнать чашку. Это визуальный аналог того, что в звуковых языках называется звукоподражанием: слов вроде кукушка или жужжание. В жестовых языках гораздо больше слов имеет символичный характер (у некоторых он очевиден, у других – меньше бросается в глаза), поскольку жестами проще изображать предметы и действия, чем звуками. И все же, хотя коллективные создатели жестовых языков изобрели наглядные жесты для множества понятий, для тысяч других найти символичные жесты трудно: каким жестом изобразить слова организация, апартаменты или примула? Поэтому, хотя в жестовых языках гораздо больше символичных слов, чем в звуковых звукоподражательных, все больше появляется жестов столь же абстрактных, как и слова.
Список мифов можно продолжить: на языке жестов нельзя кричать или говорить шепотом, в жестовых языках нет поэзии и сленга, жестовый язык нельзя записать – все это не так. Так что же, у жестовых языков нет ограничений? Ограничения есть, как есть они и у звуковых языков (которые, например, ограниченно применимы в шумных помещениях), но фактически у носителей жестовых языков одна главная проблема с общением: окружающие не владеют их языком. Если бы у всех людей не было слуха, мы бы спокойно общались на жестовых языках и горя бы не знали.
