Текст книги "Лингво. Языковой пейзаж Европы"
Автор книги: Гастон Доррен
Жанр:
Языкознание
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)
Часть 6
Как по писаному
Языки и их грамматики
Большинство языков в отличие от английского забиты разной грамматической заумью. Почти во всех есть понятие рода, которое может приводить к путанице (нидерландский), и во многих есть падежи (цыганский). Некоторые без конца спрягают глаголы (болгарский), а некоторые страдают от таких недугов, как мутации (валлийский) или эргативность (баскский). Но есть язык, у которого всем остальным стоило бы поучиться: это украинский, имеющий в запасе завидную грамматическую уловку.
36
Половые извращения
Нидерландский
Представьте себе такой диалог: Ze heeft mooie poten. – Ja, heeft-ie. В переводе с нидерландского он звучит так: «У нее хорошие ножки. – Да, мне его ножки нравятся».
Кажется, что собеседники не поняли друг друга. Но если один из них из Бельгии, а другой – из Голландии, то все могло быть именно так, при условии, что они восхищаются ножками не человека, а, допустим, стола.
Причина в том, что нидерландский принадлежит к числу языков, в которых, как выразился один американец, «кажется, что у всех предметов выросли гениталии». Иными словами, у каждого существительного есть род, даже у чашки кофе. Чашка кофе, кстати, имеет в нидерландском разные роды: kop koffie – мужской, маленькая kopje koffie – средний, а употребляемая в основном в Бельгии – tas koffie – женский. Tafel (стол) в Бельгии слово женского рода, а в Нидерландах по большей части мужского. Отсюда мешанина в нашем маленьком диалоге. И в то же время model (модель) в нидерландском всегда имеет средний род, идет ли речь о «ягуаре», Наоми Кэмпбелл или Дэвиде Ганди.
Нидерландская модель Даутцен Крус. По правилам родного языка – существо среднего рода.
Doutzen Kroes: fervent-adepte-de-la-mode/flickr.
У нидерландского существительного есть род – что это значит? Ничего. В данном контексте род – всего лишь грамматическая характеристика, которая, грубо говоря, задает две вещи: выбор определенного артикля и выбор местоимения. В то время как все английские существительные спокойно обходятся одним артиклем the, их нидерландские напарники используют либо de (для мужского и женского рода), либо het (для среднего): de kop, de tas, de tafel, het kopje, het model. В те далекие времена, когда годы еще были трехзначными, древнеанглийские существительные тоже имели род, но для современных англичан все эти половые извращения – лишь досадное препятствие, когда они пытаются выучить нидерландский, французский, немецкий или еще какой-то из множества европейских языков.
Что касается местоимений, то в английском it может относиться почти к любому единичному объекту, который не дышит. Есть некоторое количество исключений, как в предложениях fill her up (налей полный бак) или Britain calls upon her sons (Британия призывает своих сыновей), но это именно исключения. В нидерландском не так: нидерландские местоимения должны соответствовать роду существительного, к которому относятся. Так что одна и та же чашка кофе может стать он, она или оно (hij, zij или het), в зависимости от того, какое существительное удосужился выбрать говорящий (kop, tas или kopje).
Но если носители древнеанглийского соблюдали свою систему с религиозным фанатизмом, а немцы и сейчас так делают, то носители нидерландского не слишком дорожат родами местоимений. В Нидерландах, кажется, царит полная гендерная анархия, хотя к Бельгии и пограничным с ней областям Нидерландов все, что описано ниже, не относится.
Если вы укажете на это в компании нидерландцев, они, скорее всего, возразят, что следуют традиционным правилам, хотя и слегка модифицированным. Они могут признаться, что в отношении женских и мужских моделей используют местоимения она и он, а не оно. А наиболее чуткие в языковых вопросах люди могут даже сказать, что многие слова женского рода – такие как tafel и school – сменили свой пол на мужской. Но анархия? Да ни в коем разе!
В какой-то мере они правы – это не совсем анархия. Суть в том, что нидерландцы полностью отменили старые правила, особенно в устной речи, но они настолько ослеплены тем, что когда-то выучили в школе, что понадобился лингвист иностранного происхождения – Дженни Аудринг, одна из тех, кто участвовал в создании этой книги, – чтобы разобраться в происходящем. Она открыла, что в нидерландском языке произошла настоящая смена пола.
Итак, вот что случилось. Слово она теперь используется применительно к очень узкой категории: это живые существа, в чьей принадлежности к женскому полу говорящий абсолютно уверен. Сюда относятся все женщины и знакомые самки животных: домашние питомцы, лошади или – для фермеров – овцы, коровы и свиньи. В общем-то, почти как в английском.
Но в отличие от того, что происходит в англоязычном мире, у нидерландцев существительные из неживого мира отнесены не к среднему, а к мужскому роду: власть захватило не местоимение оно, а местоимение он. Вопреки традиционным правилам все одиночные объекты теперь именуются он: чашка кофе, самолет, атом, планета – все что угодно. Мужчины и все остальные живые существа, которые не продемонстрировали свою женскую суть, тоже отнесены к этой категории – вопиющий факт лингвистического сексизма. Третье же, и последнее, местоимение единственного числа – оно – теперь относится только к так называемым неисчисляемым существительным типа вино, багаж, информация и абстрактным понятиям, таким как радость, честность и снова информация.
Конечно, в любом языке есть некоторое расхождение между тем, что слышно на улицах, и тем, что занесено на скрижали словарей и учебников грамматики. Поскольку все языки находятся в непрерывном движении, так называемые правила никогда полностью не соответствуют реальности. Например, английские грамматисты старой школы скажут вам, что местоимение they – это местоимение третьего лица множественного числа и именно так его всегда надлежит использовать. Однако в устной речи им уже давно заменяют местоимения единственного числа, чтобы избежать указания на пол в таких, например, предложениях: Any English speaker will tell you that they have used “they” in this way (любой носитель английского скажет, что они в этом случае говорят «они») вместо Any English speaker will tell you that he has used “they” in this way (любой носитель английского скажет, что он в этом случае говорит «они»). Со временем такое употребление будет признано официально.
В итоге для нидерландских писателей настали трудные времена. Каждый раз, когда им надо написать он, она или оно, им приходится хорошенько подумать. Как лингвиста меня восхищает наблюдение Дженни Аудринг, что мой родной язык меняется прямо на глазах. Но как писатель я расстроен, потому что я теперь знаю, что в нидерландском языке есть два разных набора правил – одни действуют на улице, другие зафиксированы в словарях, – и каждый раз за письменным столом я вынужден выбирать между ними. Сплошное мученье!
Страны Бенилюкса экспортировали в английский огромное количество слов – триста с гаком – от beleaguer (осаждать), cruise (круиз) и coleslaw (разновидность салата) до plug (пробка), easel (мольберт) и smuggler (контрабандист).
Uitwaaien – отдыхать, отправившись в ветреное, а также часто холодное и дождливое место. Поскольку британцы, как и нидерландцы, склонны именно к такому – весьма своеобразному – отдыху, это слово им бы пригодилось.
37
Падение и взлет падежей
Цыганский
Многим носителям английского изучение иностранных языков особенно трудно дается из-за падежей. Хочу вас обрадовать: конец этих тварей не за горами. Скорость их исчезновения в разных языках различна, но сам факт очевиден, как очевидно, что вода всегда стекает вниз: они отмирают. По крайней мере, в индоевропейской семье.
Рассмотрим некоторые примеры. Для слова волк в латинском языке были падежные формы lupus, lupi, lupo и так далее. Но в его прямом потомке – французском – осталась только одна форма: le loup. В древнегерманском было wulfaz, wulfasa, wulfan и так далее – в общей сложности шесть форм, а в современном немецком осталось только четыре из шести, причем в устной речи используется, как правило, не больше трех (der Wolf, dem Wolf и den Wolf – обратите внимание, как падежное окончание переместилось от существительного к его артиклю), а в некоторых диалектах – всего два. На письме встречается еще вариант des Wolfes (волка, волчий), но в устной речи эта форма (единственная уцелевшая в английском!) напоминает голос с того света.
Цыганский гитарист Жан Рейнхардт (Джанго). На цыганском джанго значит я просыпаюсь, но весьма сомнительно, что это имя имеет цыганские корни.
Django Reinhardt: William P. Gottlieb/US Library of Congress.
К северу, западу и югу от ареала немецкого языка падежи встречаются очень редко. Их сохранила лишь горстка мелких языков на холодном северо-западе Европы: исландский, фарерский, шотландский гэльский и ирландский гэльский, причем в Ирландии они исчезают. Однако к востоку от немецкоговорящих регионов падежи по-прежнему широко распространены. Только болгарскому и македонскому удалось от них (почти) полностью избавиться. Во всех остальных славянских языках, а также в албанском, армянском, латышском и литовском сохраняется по 6–7 падежей, а румынский и греческий цепляются за оставшиеся у них 3–4.
Однако и на востоке видны признаки упадка. Начнем с того, что ни в одном из перечисленных выше языков не сохранились все восемь падежей, которыми кичился праиндоевропейский язык пять тысяч лет назад. Из многих языков уходит вокативный падеж (форма обращения, подобная латинскому amice – что-то вроде Hey man!). А некоторые падежи становится все труднее различать. Допустим, в чешском разные падежные формы часто совпадают: к примеру, слово nádraží (вокзал) используется в качестве шести падежных форм единственного числа и четырех множественного. Нельзя сказать, чтобы это добавляло ясности. И хотя в Центральной и Восточной Европе падежи еще живехоньки, поток неуклонно движется в одном, и только в одном, направлении: с падежно-изобильного пика к беспадежному водоему у его подножия. Предсказываю: через двадцать – максимум тридцать – поколений все эти языки достигнут океана беспадежья.
Или это слишком смелый прогноз? Сомневаться в нем заставляет один европейский язык – цыганский, на котором говорят миллионы рома. В начале I в. нашей эры, когда его носители еще жили не в Европе, а в Индии, в нем было семь падежей. В следующие столетия их число уменьшилось до трех, в полном соответствии с нашим «законом текущей воды». Но к тому моменту, как рома потянулись на запад – примерно в районе XI в., – число падежей увеличилось до восьми. И современные цыгане, вообще говоря, сохранили эти восемь падежей.
Почему так случилось? Как бы ни раздражали носителей английского падежи, они не просто обуза. Они оказывают услугу, без которой не может обойтись ни один язык: указывают на роль слова в предложении. Например, если слово стоит в именительном падеже (lupus, der Wolf), то это подлежащее; если в винительном (lupum, den Wolf) – прямое дополнение. В некоторых языках есть специальный падеж для обозначения места (местный падеж, локатив), а есть падеж для обозначения средства (творительный или инструментальный падеж). Конечно, эту задачу можно решать и другими способами: английский, например, для этого использует фиксированный порядок слов и предлоги. В предложении Kim gives Lesley money (Ким дает Лесли деньги) совершенно понятно, кто кому и что дает. Аналогично в предложении The girl played with her ball in the garden (девочка играла с мячом в саду) ясно, с чем играют и где, несмотря на отсутствие падежей.
Но вернемся к цыганскому. Когда он отбросил четыре из семи своих падежей, он сохранил два, которые определяли подлежащее и прямое дополнение (и еще третий, но там другая история). Большинство других падежей заменились словами вроде о, с и в – т. е. предлогами. Или, точнее, послелогами, потому что их ставили после слов, к которым они относились. Так происходит и с некоторыми «предлогами» в английском: посмотрите на положение слова ago в предложении Many centuries ago, the language had three cases (много веков назад в языке было три падежа).
В итоге – и это кульминационный момент – послелоги в цыганском присоединились к существительным. Перестав быть самостоятельными словами, они стали фиксированными окончаниями существительных (т. е. суффиксами). Легко видеть, какие из этих суффиксов старые, а какие новые: три старых падежных формы короткие – phral, phrala, phrales (брат), а новые формы длинные – phraleske, phraleste, phralestar, phralesa и phraleskero. Конечно, иностранец не может понять на слух, суффикс это или отдельное слово, потому что пробелы не произносятся. Но носители языка благодаря определенным грамматическим сигналам слышат разницу между суффиксом и отдельным словом. Ни один носитель английского не подумает, что ago в archipelago (архипелаг) – это отдельное слово или что weeks ago (несколько недель назад) – это одно слово.
Реки никогда не текут вверх. Но языки, по-видимому, могут создавать новые падежи. Так же как вода может подняться в небо: испаряясь, она превращается в облака, которые несет ветер, выпадает в виде дождя, течет вниз, потом поднимается вверх и падает вниз, все снова и снова в бесконечном цикле. И в цыганском цикл продолжается: в некоторых диалектах «новые» падежи уже успели исчезнуть.
38
Долгожданный гибрид
Болгарский-словацкий
С точки зрения большинства посторонних, со всеми славянскими языками – русским, польским, словацким, болгарским и остальными – одна и та же загвоздка: они чертовски сложные. Не для малых деток, конечно, потому что те могут все. А вот для взрослых носителей германских языков вроде меня надежды почти нет.
И не потому, что славяне иначе называют вещи. Нам несложно выучить, что hand – это рука, а to pay – платить. И не в кириллице дело. Не так уж она сложна, да и потом ее использует только половина славянских языков. Нет, беда со славянскими языками – это их грамматика. Они страдают от того же, от чего страдала латынь: каждый глагол и каждое существительное требует целого моря суффиксов. Тот, кто учил латынь в школе, помнит, какая мука все эти склонения и спряжения.
Сами славяне прекрасно знают, что без них вполне можно обойтись. Несколько славянских языков уже нашли частичное решение для борьбы с наростами из суффиксов. Беда в том, что все пошли разными путями. Славянский мир богат хорошими идеями, но скуп на обмен информацией.
Чтобы открыть славянские языки для множества неславян, я попробую ускорить процесс. Здесь под моим руководством мы начнем скрещивать два языка: болгарский и словацкий. Выбор языков, смею вас уверить, довольно произвольный, но не совсем: оба прошли по пути упрощения дальше, чем, допустим, белорусский или сербохорватский. Гибрид назовем слогарским. Стремясь выбрать лучшее из обоих языков, мы включим в него по два полезнейших свойства каждого и получим идеальный славянский язык. Остальные – украинский, словенский и другие – могут последовать этому примеру.
Шаг 1 – падежи
Здесь слогарский пойдет по стопам болгарского. В словацком и почти во всех остальных славянских языках у каждого существительного есть 6–7 различных падежных окончаний в единственном числе и еще 6–7 – во множественном. Если бы даже эти 12–14 окончаний были общими для всех слов, этого уже хватило бы с лихвой. Но на самом деле здесь царит несуразный разнобой: словам мужского, женского и среднего рода требуются разные суффиксы, слова, кончающиеся на одну букву, получают не те суффиксы, что слова, кончающиеся на другую, одушевленные предметы (т. е. названия живых существ) получают иные суффиксы, чем неодушевленные, а еще есть слова, которые не следуют вообще никакому правилу.
А вот болгарский вырвался из этого хаоса столетия назад. О тех страшных временах напоминает лишь его форма обращения – вокативный (звательный) падеж. Зато словацкий, который в целом так же богат падежами, как и другие славянские языки, именно от звательного падежа избавился. Так что и слогарскому нет оснований оставлять звательный падеж. Итак: падежей у нас вовсе не будет!
Шаг 2 – артикли
В словацком и большинстве других славянских языков артиклей нет. Это не катастрофично, но носители германских языков привыкли к артиклям, без этих уютных частиц им все время будет чего-то не хватать. Поэтому в слогарском, с одной стороны, останутся артикли, которые есть в болгарском. Там они стоят после существительных – к этому придется привыкнуть. С другой стороны, в скандинавских языках тоже так, поэтому такое поведение артиклей нельзя назвать совершенно антигерманским.
Шаг 3 – ударение
В болгарском и многих других славянских языках ударение не подчиняется никаким правилам – как в английском, но еще хуже. Например, в слове мъжет (the man, мужчина) ударение на последнем слоге, т. е. на артикле!
Хуже того: слово вълна может значить – в зависимости от ударения – волна или шерсть. Это просто никуда не годится. Разве нельзя обойтись без таких ужасов? Можно. И словацкий тому пример: по основному правилу ударение ставится на первом слоге. Есть еще уточнение в отношении предлогов, но его тоже легко выучить. Вот пусть все так и будет в слогарском.
Шаг 4 – глаголы
Здесь слогарский бесспорно должен игнорировать болгарский и следовать правилам словацкого. В этом вопросе словацкий (как и большинство других славянских языков) себя ограничивает: он различает прошедшее, настоящее и будущее время, вот, по сути, и все. Не то что болгарский! Болгарская таблица спряжений выглядит, как медицинская энциклопедия: аорист, перфект, имперфект, плюсквамперфект и т. п. Не говоря уж об эквиденциальности: одна форма глагола используется для передачи того, о чем вы узнали из слухов, другая – для рассказа о том, что вы логически вывели из другой информации, а третья – для выражения сильного сомнения. В английском все то же можно, разумеется, выразить различными способами, но в болгарском все эти времена, наклонения, виды и залоги сопровождаются специальными суффиксами для первого, второго и третьего лица в единственном и множественном числах, а иной раз и для мужского, женского и среднего рода. К чему такие сложности? Не стоит обременять ими слогарский.
Остаются два вопроса. Первый: какой алфавит использовать в слогарском: кириллицу или латиницу? И второй: чью лексику взять? Как человек западной культуры я, конечно, выбираю латиницу. А лексику предлагаю взять русскую, потому что там полно западноевропейских слов, включая английские, типа бизнесмен и менеджер. Но вообще-то алфавит и словарный запас не проблема. Вся трудность была в грамматике, а с ней я уже справился. Всего за один день.
39
Nghwm начинается на C
Валлийский
Хотя существуют обширные словари валлийского, при изучении языка от них мало прока.
Взять хоть глагол bod. Он имеет форму bôm, что не слишком неестественно, но в число его форм входят также basai и byddwch, а еще dydyn, dwyt, doeddet, fasen, fyddan, mae, oeddwn, roeddech, rwyt, rydych, wyt и ydw, и все эти формы не найти в словаре, если не знать, что искать их надо в статье про bod. Но если уже знаешь, что это формы глагола bod, то и в словарь лезть незачем, правда?
Bod – это валлийская форма глагола to be (быть), а этот глагол стандартно имеет нестандартные формы в европейских языках: am, is, were и been тоже не очень-то похожи между собой. Кроме того, перечисленные выше валлийские формы глагола на самом деле не так причудливы, как может показаться. Они подчиняются определенной логике, просто эта логика не очевидна неподготовленному человеку. Но в этом тоже нет ничего уникального. Придет ли, например, в голову неподготовленному человеку посмотреть английское слово ate (ел) в словаре на букву e (где оно входит в статью слова eat – есть)?
Однако нельзя не признать, что ассортимент валлийских словоформ на удивление разнообразен. Вот прочли вы слово nghymoedd. Напрасно вы будете искать его в словаре. Конечно, ведь это множественное число, а у слов во множественном числе не бывает отдельных словарных статей. Последние буквы этого слова -oedd, это довольно типичный для валлийского языка индикатор множественного числа, но в этом случае для формирования множественного числа было недостаточно суффикса – гласную тоже пришлось поменять. В единственном числе гласная была не y, а w (читается oo). Сумасшедший дом? Но погодите, ведь в английском тоже так бывает: man – men (мужчина – мужчины), goose – geese (гусь – гуси).
Ладно. Убрав суффикс -oedd и заменив y на w, мы получим nghwm. Но в словаре и этого слова не видно. Почему? Потому что nghwm надо искать в статье cwm (долина) – со словом nghymoedd одна общая буква. Nghwm и cwm – это разные версии одного и того же слова, и nghymoedd является множественным числом для обеих. Не падайте духом – в скором времени все прояснится. И помните, что валлийский ни в коем случае не уникален по части странностей при образовании множественного числа. Вот русские, например, говорят стулья, а не стулы, как можно было бы ожидать. Аналогично французы в качестве множественного числа для слова oeil (глаз) используют yeux, вместо того чтобы добавить к oeil на конце s. И не будем забывать английский с его mice (мыши) вместо mouses. А в стародавние времена множественное число для слова cow (корова) было kine – вообще ни одной общей буквы!
А вот что типично именно для валлийского, точнее, вообще для кельтских языков, – это изменение согласных в начале слова. Оно носит системный характер: если у существительного или прилагательного меняется начальная согласная, то это происходит по определенным правилам. Слова, которые начинаются с с, все ведут себя в точности как cwm; те, что начинаются с p, следуют примеру pont (мост) и так далее. Но эта система не простая. В единственном числе у cwm есть три мутации (технический термин): мягкая форма gwm, носовая – nghwm и форма с придыханием – chwm. У pont тоже три: bont, mhont и phont. У некоторых слов лишь две мутации, у других – одна, а у некоторых – ни одной. Все зависит от начального звука.
Что насчет гамбургеров, кебабов или пиццы? Не все так сложно в валлийском.
Byrgyrs: Moshe Reuveni/flickr.
Можно было бы ожидать (по крайней мере, я ожидал), что у каждой из этих форм своя определенная функция. Если бы. Например, мягкая форма используется для слов женского рода, если перед ними стоит определенный артикль y. Pont – слово женского рода, поэтому форме the bridge соответствует y bont. Но cwm – слово мужского рода, поэтому форме the valley соответствует y cwm – не мягкая, а базовая форма (как в Pobol y Cwm, валлийской мыльной опере, которая выходит в эфир с 1974 г.). Если перед существительным стоит числительное один, то мягкую форму принимают только слова женского рода, а вот после числительного два так делают слова и женского и мужского рода. После dy (ваш) используется мягкая форма, после fy (мой) – назальная, а после ei – форма с придыханием, если ei означает ее и мягкая форма – если его. (Я только что прочел об этом и тут же записал. И, честно говоря, уже забыл. В голове остался один туман.) Таким образом, различные правила нанизываются одно за другим. А ведь мы еще и не приступали к глаголам, у которых своя цепочка беспорядочного порядка, порождающая все те формы глагола bod, с которых началась эта глава.
Так почему же все выходит так сложно? Как ни парадоксально, но причиной служит рационализация, рационализация и еще немного рационализации, хотя в итоге получается мучительный свод правил.
Первая рационализация связана с тем, что говорящие норовят поменять некоторые звуки, чтобы облегчить произношение. Так происходит постоянно во всех языках. В английском, например, большая часть причастий когда-то произносилась с d, почему мы их до сих пор и пишем с d. Однако в современном произношении многие из этих d оглушаются до t под влиянием предшествующего глухого звука: например, faced теперь рифмуется с waste. И наоборот, в некоторых положениях t может произноситься как d. Это нетипично для британского английского, но является нормой для американского и австралийского, в результате чего десятки пар – таких как metal (метал) и medal (медаль) – звучат идентично.
В валлийском подобная замена произошла очень давно: слово catena, латинское заимствование со значением цепь, превратилось в cadwyn, с буквой d. Древние кельты делали такие превращения, даже пренебрегая границами слов: например, в tabarna teka (честная таверна), глухая t слова teka под влиянием соседних гласных превратилась в звонкое d. (Гласные часто озвончают согласные – вот почему в США и Австралии metal может звучать как medal и почему в валлийском слове catena t превратилось в d.) Конечно, этого не происходит, когда такое слово, как teka, стоит после, например, слова eskopos (епископ), потому что после конечного глухого s нетрудно произнести такое же глухое t: eskopos tekos (окончание -os заменяет -a по грамматическим причинам, примерно как в латыни). Заметьте, что это всего лишь один пример: такого рода изменения происходят и с другими согласными, как мы уже видели в случае cwm и pont.
Затем свой вклад в хаос вносит рационализация номер два: отбрасывание безударных окончаний. Это нам тоже знакомо: именно так происходит и в английском и во французском. Вот всего один пример из многих тысяч: у слова good (хороший) было с десяток форм, включая gode, godne и godum, прежде чем его усекли до самого основания. (И правильно сделали, верно?) А когда из латыни вырос французский, старое слово bonus (с тем же значением – хороший) превратилось в bon – и для французского такое обращение с окончаниями типично. Эти изменения бесспорно упрощали английский и французский, так что рационализация давала существенные преимущества. То же и в валлийском: tabarna и teka потеряли конечные a и превратились в tafarn и teg. Теперь можно было бы ожидать, что раз tafarn кончается на согласную, честная таверна будет теперь обозначаться просто tafarn teg. Но после того, как слово teka столетиями произносилось с d из-за предшествующего a, валлийский привык к этому, и честная таверна превратилось в tafarn deg. Появившись с приливом, d осталась и после отлива. В других же случаях, когда существительное раньше не кончалось на гласную (например, eskopos), у валлийского не было стремления произносить t как d. Теперь, когда от слов оторвались окончания, eskopos tekos превратилось в esgob teg: многое изменилось, но t осталась на месте. И снова это лишь один пример: во множестве разных мест происходили различные мутации.
Финальный лоск навела рационализация номер три: правила сделались более логичными. И снова – так поступают все естественные языки: вспомните, как английский избавился почти от всех «нелогичных» форм множественного числа (eyen, namen, kine), оставив лишь несколько диковинок вроде men (мужчины) и sheep (овцы). Согласно старым, сложным правилам валлийского, глаголы вызывали мутации в одних существительных и не вызывали в других. Теперь же прямое дополнение обычно подвергается мутации, а подлежащее – обычно нет. Это определенно проще, но есть и оборотная сторона: мутации больше не облегчают произношение. И конечно, многие существительные вообще не подвержены мутациям, потому что это зависит от первой буквы (помните?), а часто еще и от рода.
Что за беда, можете сказать вы. Если люди говорят на своем языке, им совсем не обязательно понимать, как устроена его грамматика и почему так вышло. Верно, но суть в том, что последовательная рационализация привела к тому, что грамматика валлийского, насыщенная практически бесполезными правилами, делает его тайной за семью печатями для посторонних.
Последнее слово – будь оно валлийским – могло бы существовать в формах фосторонние, босторонние или мхосторонние. И подумайте о валлийских лексикографах. Вот уж федняги!
