Текст книги "Одинокая леди"

Автор книги: Гарольд Роббинс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Глава 4

Я смотрела, как мой отец спускается по лестнице в холл первого этажа.

Он скрылся в своей комнате. Я закурила сигарету, закрыла дверь и опять присела к окну.

Девушка в пьесе никогда не вырастет...

Когда-то я была девушкой в пьесе. Не осталась ли я ею? Может быть, мысль о том, что я повзрослела, выросла, – ошибочная, просто иллюзия?

Я до сих пор помню все до мельчайших подробностей, что произошло в тот день, на второй неделе, репетиций. Именно тогда началось мое взросление.

Я не хотела репетировать.

Я твердила, что я не актриса. Но Уолтер и Гай твердили обратное и давили на меня – давили непрерывно, так что я в конце концов сдалась.

Вначале я чувствовала себя отвратительно, все время не в своей тарелке – любитель среди профессионалов. Но постепенно я училась. Шаг за шагом. К концу первой недели они уже могли слышать меня, например, с балкона. И все были так заботливы, так внимательны, что я постепенно почувствовала себя как бы на своем месте – появилась уверенность. Вплоть до того дня, когда это вдруг свалилось на меня, как кирпич на голову.

«Красавчик» Дрейк вернулся из Голливуда в Нью-Йорк через пятнадцать лет после того, как он отправился туда сниматься. И его первая роль после возвращения была в нашей пьесе. Он был звездой и отлично знал это. И еще он был профессионалом и никому не позволял забыть это, особенно мне. Он знал все актерские штучки и приемчики. Например, половину времени моего пребывания на сцене я играла спиной к зрителям, как выяснилось после репетиции. Или оказывалась за его широкой спиной, так что меня никто не видел. Или застревала в одной стороне сцены, а он оказывался в другом конце и, захватив зрительское внимание, купался в нем.

Вначале я просто не понимала всего, что происходит, и поэтому не беспокоилась и не переживала. Но постепенно я начала замечать, что он вытворяет, и стала злиться. Нет, я вовсе не хотела сделать из своей роли нечто большее, чем следовало по пьесе, но и не меньше, поскольку чувствовала в себе способность полностью отвечать требованиям пьесы. И я начала бороться – так, как я могла.

К этому времени я обнаружила, что Дрейк помнит только последние слова реплики партнера и отвечает на них. Это – как рефлекс. И малейшее отклонение в "хвосте " фразы, как называют актеры, ставит его в тупик.

Тогда я стала менять «хвосты» своих реплик, тем более, что это мне было очень легко сделать, потому что Уолтер писал их с моих слов.

В тот день мы прогоняли пьесу целиком уже во второй раз. Мы приближались к кульминации второго акта. И вдруг, неожиданно для всех, он сорвался:

– Да будь оно все проклято! – взревел он.

Мы замерли. Дэн Кейт, игравший роль моего отца, уставился на него, потом перевел взгляд на меня. Джейн Картер, стоявшая в кулисе и ожидавшая своего выхода, непроизвольно открыла рот да так и не закрыла его, когда Дрейк промаршировал, топая ногами, к рампе в центре сцены и крикнул в зал, где сидели Уолтер и Гай:

– Мне недостаточно платят, чтобы я выступал здесь в роли Станиславского! Если бы я хотел открыть студию актерского мастерства и собрал девиц, ошалевших от желания выходить на сцену, я бы сделал это в Голливуде. Если вы не можете заставить миссис Торнтон произносить те реплики, которые вы написали для нее, можете искать другого актера на мою роль. Я ухожу!

И он ушел со сцены.

– Зал замер – ни звука, ни шороха, ни вздоха. В мертвой тишине мы услышали, как где-то далеко, в глубине театрального здания хлопнула дверь его уборной. Затем все заговорили одновременно.

– Тихо! – голос Гая был властным, твердым. Он шел к сцене, сопровождаемый Уолтером, и мы умолкли. Он посмотрел на Дэна и Джейн и быстро сказал:

– Отдохните полчасика.

Они тут же ушли со сцены, не сказав ни слова. Гай и Уолтер молча глядели на меня. Я отлично помню, что в этот момент я чувствовала себя маленьким ребенком, осмелившимся возражать родителям.

– Вы же все видели, что он вытворяет со мной! – , бросилась я в атаку. – Это просто издевательство! Он делал все, чтобы выставить меня дурочкой, показать, что я – ничто!

Больше мне нечего было сказать, и поэтому я заплакала.

– Ладно, – всхлипывала я, – я ведь никогда не говорила, что я актриса, это вы... Теперь я уйду...

– А это не тебе решать, – сказал Гай совершенно. спокойно. – Здесь я режиссер.

– Так будет лучше для пьесы и для спектакля, – Продолжала я сквозь всхлипывания. – Он меня ненавидит. С другой девушкой у вас не будет никаких осложнений.

– Дрейк прав. Ты меняешь слова в репликах и сбиваешь его. Зачем?

– Он не должен поступать со мной так, как он делает!

– Ты не ответила на мой вопрос.

– А ты не ответил на мой – выкрикнула я с вызовом.

– Мне и не нужно отвечать. Я не порчу написанное автором.

– Но если ты считаешь, что порчу я, почему ты молчишь?

– Потому что сейчас не время. Сейчас я хочу знать, почему ты это делаешь?

– Потому что это единственный способ заставить его дать мне возможность играть роль так, как я считаю нужным.

Гай и Уолтер понимающе переглянулись.

– Но причина недостаточно веская, – сказал Гай. И тут неожиданно все мои страхи отступили, и я сорвалась:

– Тогда скажите, что мне делать? Как мне произносить все эти реплики и оставаться семнадцатилетней девочкой по пьесе, если так говорят тридцатилетние женщины? И я не знаю ни одной девчонки, кто бы так говорил!

На мгновение я умолкла, чтобы перевести дух, и тут увидела, что Уолтер повернулся и уходит от сцены к выходу из зала.

Я рванулась было за ним вслед, но Гай остановил меня, взяв за руку.

– Пусть уходит.

– О чем ты говоришь? – закричала я. – Это мой муж! Мой муж уходит!

– Не твой муж, а драматург, автор пьесы.

– Я сделала ему больно! Обидела! Пусти!

– Не пущу. Он профессионал и он переживет. Со временем.

– Не понимаю.

– Кто-то должен был ему сказать. Ты права – твои реплики не годятся, и это становилось очевидным с каждым днем. Если бы диалог был настоящим, Дрейку не понадобилось бы вытворять то, что он сейчас делает. Он бы просто работал на сцене, работал в диалоге с тобой.

За спиной Гая я увидела Дрейка, Он вышел из кулисы.

– Все в порядке? – спросил он буднично, невозмутимо, как бы между прочим.

– Как всегда, нормально, – так же спокойно, так же буднично ответил Гай.

И тут я все поняла и почувствовала, как во мне нарастает слепая злоба.

– Вы... вы сознательно натравили меня на Уолтера? – крикнула я. – Своими подлыми уловками! Потому что у вас кишка тонка сказать ему в лицо всю правду!

– Угу... И ты единственная, от кого он это выслушал, – признался Гай. – Теперь он вернется, и будет работать, и все перепишет – и все реплики заиграют.

– Какое же ты дерьмо!

– А разве я утверждал, что я святой?

– Правду! – снова взвилась я. – Может ли хоть кто-нибудь сказать правду? Неужели вы всегда прибегаете к манипулированию людьми и заставляете их делать за вас вашу грязную работу, вместо того, чтобы сказать правду, что, на мой взгляд, куда проще?

– Это театр, – сказал уклончиво Гай.

– Такой он мне не нравится, – заявила я. – И тем не менее, тебе придется принять его таким, если ты хочешь оставаться в нем.

– У меня нет ни малейшего намерения оставаться на сцене.

– Если ты собираешься и дальше жить с Уолтером, быть его женой, тебе придется смириться с театром, хочешь ты того или нет. Потому что вы всегда будете так или иначе в театре, а точнее, в театральном деле. И запомни, что это единственная жизнь, которую он любит и которую он хочет вести, – он двинулся к кулисам, не дожидаясь моего ответа. – Репетиция завтра в два, – сказал он, не поворачиваясь и уходя в кулису.

Мы остались с Дрейком вдвоем на сцене. Он ухмыльнулся.

– Ты и я – и никого больше...

– Не вижу в этом ничего смешного.

– Тогда извини, я не хотел чтобы так получилось, правда, не хотел.

Я не ответила, и на его лице появилось выражение раскаяния.

– Но я ничего не мог с собой поделать. Мне кажется, я оказался гораздо лучшим актером, чем сам думал.

Его откровенные слова сломали возникший между нами ледок, и я засмеялась.

– Ты чертовски хороший актер, – сказала я. – Но еще ты и старый хер.

Теперь улыбнулся он.

– Меня обзывали словами и похуже. Но в данном случае все к лучшему – во имя общего дела. Я могу угостить тебя стаканчиком в знак того, что ты на меня не сердишься?

– Я не пью, – сказала я, – но ты можешь угостить меня чашечкой кофе.

Все сработало именно так, как они планировали. Когда я вернулась домой в тот вечер, Уолтер уже с головой ушел в работу над исправлениями.

Он даже не лег со мной спать и утром, когда я вышла к завтраку, на столе лежала записка:

Дорогая моя! Уехал к Гаю завтракать и пробежать исправления, Увидимся на репетиции. Люблю, Уолтер Р. S. Пожалуйста, извини меня, но мне пришлось воспользоваться твоими репликами, – они лучше, чем все, что я мог придумать. У.

От записки на меня повеяло теплом скрытого между строк одобрения Уолтера. Позже, не репетиции, я заметила, что все исправления уже были одобрены и внесены в текст других исполнителей. Впервые за все время мы работали дружно и слаженно.

Только много месяцев спустя я поняла, чего мне стоил этот разговор на репетиции. Но к тому времени и Дрейк и я уже получили награды за лучшее исполнение главой роли и лучшую женскую роль, хотя приз за лучшую пьесу года ушел к другому драматургу. Все выяснилось случайно, когда мы играли спектакль уже последнюю неделю после целого года успеха на Бродвее.

У меня были некоторые замечания и предложения, касающиеся новой пьесы Уолтера. Я пришла к нему в кабинет и спокойно изложила их. Он выслушал, не выказав ничем своего отношения и сохраняя бесстрастное лицо. Когда я закончила, он взял у меня из рук второй экземпляр рукописи, с которым я пришла.

– Ты не должна была брать и читать, – сказал он.

– Я не знала, Уолтер. Я нашла экземпляр в спальне.

– Я забыл ее там.

– Я только хотела помочь.

– Когда мне нужна помощь, я прошу о ней.

И только тогда я полностью поверила Гаю и Дрейку, что найденный ими хитрый ход на репетициях в самом начале работы был единственной возможностью заставить Уолтера переделать пьесу. Потому что он не стал бы иначе слушать. Потому что его совершенно не интересовала правда.

Единственное, что его волновало, – это его собственное "я". И не только его одного – всех их интересовали только чисто эгоистические соображения.

– Прости, – сказала я мужу сдержанно. – Больше этого не случится.

– Я бы не хотел, чтобы ты воспринимала мои слова как резкость. Но ты никак не можешь знать – что к чему, если не пишешь пьесу от начала до конца. Тем более, что у тебя есть некоторые представления о том, как все это сложно, поскольку ты и сама когда-то писала.

– Думаю, что я скоро выясню, как это сложно, – сказала я. – Теперь, когда спектакль практически уже снят с репертуара, у меня будет свободное время, и я смогу поработать над одной идеей, которая, как мне кажется, стоит того.

– Хорошо. Если возникнут вопросы, можешь обращаться ко мне.

Я не ответила. Но когда я вышла из кабинета, решение в моем мозгу уже сложилось: он будет самым последним человеком на земле, к которому я обращусь за помощью.

Это произошло четыре года назад и стало началом конца нашего брака.

Позже в самых разных ситуациях он неоднократно очень тонко, почти неуловимо давал мне понять, что был глубоко задет. Теперь все кончено, и я надеюсь, что ему уже больше никто не угрожает помощью.

На первом этаже зазвонил телефон, и я взглянула на часы. Стрелка перевалила за два часа ночи. Получается, что я сидела у окна больше часа.

Что-то толкнуло меня, и я спустилась вниз, чтобы ответить на вызов. Тем более, что мои родители были достаточно старомодными и считали, что всевозможные междугородние звонки ненужная роскошь.

Голос в трубке был резким, но очень знакомым.

– Вероника?

– Нет, Джери-Ли.

– Джери-Ли... я не знал, что вы дома. Это говорит шеф полиции Роберте. У вас есть голубой «ягуар»?

У меня заколотилось сердце, но я попыталась ответить ровным голосом:

– Да.

– Произошел несчастный случай.

– Нет, нет!

За спиной неожиданно появились мои родители. Отец выхватил телефонную трубку из моих рук.

– Джон Рэндол у телефона!

Он слушал некоторое время. Его лицо побледнело.

– Нам придется одеться, – сказал он и положил трубку. – Произошел несчастный случай, и Бобби в больнице в Джефферсоне.

Глава 5

Мой брат так и не поехал во Вьетнам. На том самом крутом повороте, где пяднадцать лет назад погиб наш родной отец, Бобби потерял управление, и машина вылетела за ограждение. Бобби умер в больнице. Он только успел попросить прощения у матери:

– Прости, ма... – прошептал он, и голос его был еле слышен за массой трубок, опутывающих его тело. – Прости... боюсь, что я слишком много выпил...

Он отвернулся и заснул. И больше уже не просыпался.

Моя мать словно окаменела. Казалось, ночные кошмары вернулись и реализовались...

Что бы мы ни говорили, как ни старались добиться от нее хоть какого-нибудь ответа, какой-нибудь реакции, она молчала. Единственные слова, которые она произнесла, были обращены к шефу полиции Робертсу:

– Он был один в машине?

– Да, Вероника. Он высадил Энн у двери ее дома за пятнадцать минут до этого. Она сказала, что просила его зайти в дом и выпить кофе, но он ответил, что хочет поскорее пригнать машину Джери-Ли домой, чтобы та не волновалась.

Мать кивнула, не сказав ни слова.

– Энн сказала, что они собирались пожениться до того, как он уедет в учебный лагерь воздушных сил, – добавил шеф. – Вы не знаете, может быть, она беременна?

Мать уставилась на него, по-прежнему не говоря ни слова.

Ответил отец:

– Нам он ничего не говорил.

– Она сказала, что он собирался сообщить вам этим утром, – сказал шеф.

– Вы с ней разговаривали? – спросил отец. Шеф кивнул.

– Сообщение о несчастном случае прозвучало по Джефферсоновскому радио в час o ночи, она сразу же позвонила мне, и я с ней разговаривал.

Она в ужасном состоянии.

– Бедная девочка, – сказала я. – Но может ли быть, что...

– Лично я, – сказала мать ледяным голосом, – лично я почти рада, что мой сын теперь недосягаем для этой девчонки!

Я почувствовала, как мое сердце стремительно разбухает и что оно вот-вот задушит меня.

И тут я внезапно осознала то, что никогда раньше мне не приходило в голову – я не видела мать плачущей. Никогда.

Ее глаза оставались сухими и сейчас. И я не сумела удержаться и не воскликнуть:

– Неужели ты не умеешь плакать, мать? Она бесстрастно посмотрела на меня и обратилась к отцу:

– Нам необходимо сделать указания относительно похорон, Джон.

Я не выдержала. Я встала – нет, втиснулась между ними и посмотрела ей прямо в глаза. По моим щекам катились слезы.

– Бобби умер, мама! Твой единственный сын мерта Неужели у тебя нет ни слезинки для него? Голос матери звучал холодно и ровно:

– У тебя нет никакого права говорить подобным образом, Джери-Ли. В том, что произошло, твоя вина. Ты не должна была давать ему машину.

Дальше сдерживаться я не могла. Повернулась и сбежала по лестнице в холл приемного покоя и оттуда на улицу.

На востоке затеплилось небо в предвкушении восхода, Предутренний воздух был холоден и колюч. У меня начался озноб, но думаю, не от прохлады. Я достала из сумочки пачку сигарет, хотела вынуть зажигалку, но в это время ощутила на своем плече тяжелую мужскую руку, а буквально под носом возникла зажженная спичка – это был шеф полиции Роберте.

– Я вам сочувствую, Джери-Ли, – сказал он, и я безошибочно различила в его голосе

искреннюю симпатию и заботу.

– Спасибо, я знаю...

– Я бы не хотел тревожить вас такими вопросами именно сейчас, но что делать – кое-что надо выяснить.

– Я понимаю. Спрашивайте, шеф.

– Машина зарегистрирована и застрахована на ваше имя?

– Да.

– Вам необходимо уведомить.страховую компанию. Я приказал оттащить обломки машины в гараж, что на Главной улице.

Я уставилась на него.

– Я сказал обломки, потому что она разбита вдребезги.

Отремонтировать невозможно. Я молча смотрела на него.

– Я могу зайти к вам домой попозже, – продолжил он, помявшись. – Вам не придется приезжать в участок, вы просто подпишете сообщение об аварии дома.

– Спасибо.

Он потоптался и пошел прочь.

– Шеф Роберте! – наконец нашла я в себе силы продолжить разговор.

– Да?

– Эта девушка... ее зовут Энн? Он кивнул.

– Бели вам нетрудно, скажите, чтобы она позвонила мне. Может быть, я смогу что-нибудь сделать для нее, как-то помочь.

– Конечно, я передам, Джери-Ли, – сказал он. – Я знаю ее столько же лет, сколько и вас, Джери-Ли. С тех пор, как она стала ходить. Она правильная, хорошая девочка.

– Она и не могла быть иной, если мой брат любил ее. Он опять кивнул, потом посмотрел на небо.

– День собирается быть ясным.

Я долго смотрела, как он тяжело уходил, полный, грузный, в своей смешной по-детски голубой форме.

Да, он был прав, подумала я, взглянув на небо. День обещает быть ясным. В небе не было ни облачка.

Похороны состоялись во вторник. Уолтер прислал из Лондона цветы, Гай приехал и пожал мне руку, задержав ее в своей.

Когда мы вернулись домой после похорон, мать поднялась наверх в свою комнату и заперла дверь.

– Пожалуй, я пойду складывать вещи, – сказала я отцу. – Гай обещал подбросить меня в город.

– Да, наверное, так будет лучше, – вздохнул он, Как он осунулся, как устал за несколько дней. Он тоже очень любил Бобби. И я сказала:

– Если ты хочешь, чтобы я осталась, па, я останусь.

– Езжай. Мы справимся. Наверное, самое правильное – уехать.

– Но с тобой все будет в порядке? – спросила я, вкладывая в эти слова особое значение.

Он понял меня и ответил на этот раз почти твердо:

– Я справлюсь. – Поколебавшись, он добавил:

– Не сердись на мать.

Она пережила страшные дни.

– Я не сержусь, – уточнила я. – Я просто ее не понимаю.

– А если так, то постарайся быть милосердной.

Снисходительной. Не отталкивай ее, не воздвигай между вами барьера – ты все, что у нее теперь осталось.

– Но я не могу пробиться к ней, к ее сердцу, папа! – воскликнула я.

– Ты же знаешь, сколько раз я пыталась. Но что я могу сделать, если мы с ней совершенно по-разному чувствуем и думаем практически обо всем.

– И все равно, не прекращай попыток, – сказал он. – В этом и заключается истинная любовь. Я подошла к нему и обняла, прижалась щекой.

– Ты никогда не прекращаешь попыток, па... Да? Ты ее очень любишь, па.

– Очень. При том, что ясно вижу все ее недостатки. Но они для меня ни в счет. Потому что я так же ясно вижу и все то хорошее, что есть в ней.

Сила и смелость, например, понадобившиеся ей для того, чтобы вырастить вас двоих после гибели мужа, вашего отца. Или – ты знаешь, что она ответила мне, когда я сделал ей предложение? Что не выйдет за меня, если вы не одобрите ее замужество. Наконец, ты же знаешь, что она не сделает ничего, что могло бы причинить тебе боль.

– Вот этого я не знала.

– Твои тетя и дядя предложили взять тебя, чтобы облегчить ей жизнь, когда она осталась одна, и еще чтобы она смогла бы создать для себя новую жизнь, новую семью. Она отказалась. Она сказала, что вы ее дети, ее ответственность, и что она никому не уступит радость нести груз ответственности за вас и заботы о вас. И первое, о чем она спросила меня, когда я сделал предложение, – как я отношусь к вам обоим.

Я поцеловала его в щеку. Он был таким хорошим, таким любимым и таким наивным.

Но он ее любил.

Он сам так сказал. Поэтому – как я могла надеяться, что он поймет: все те изумительные, замечательные слова, что она сказала, все те изумительно правильные вещи, что она сделала, все это не потому, что она любила, а потому, что считала – именно так следует поступать? Я поцеловала его в щеку снова и шепнула:

– Я постараюсь запомнить все, что ты сказал мне, па.

Зазвонил телефон. Он снял трубку и, послушав, протянул мне.

– Тебя.

Я взяла трубку и сказала отцу:

– Предложи Гаю что-нибудь выпить. У меня такое ощущение, что он умирает от жажды.

Из соседней комнаты показалась голова Гая.

– Я в полном порядке, – сказал он.

– А я чувствую, что мне не помешает глоток доброго вески, – сказал мой отец и вышел в соседнюю комнату, к Гаю, закрыв за собой дверь.

– Алло! – наконец сказала я в трубку. Голос в ней был усталым, тихим, вялым.

– Говорит Энн Лэрен. Шеф Роберте передал мне, что вы бы хотели... что вы ему сказали... Я звоню, чтобы поблагодарить вас.

– Я действительно хочу вам помочь, если это в моих силах. Если я что-то могу сделать для вас...

– Нет, – сказала она торопливо, – нет, ничего... – Она умолкла на мгновение, не решаясь продолжать, но потом все же спросила:

– Все было как надо? Мои цветы – вы получили их?

– Да, получили. Чудесные цветы... Я вспомнила огромный венок из черных роз с маленькой карточкой.

– Я хотела поехать, но врач не разрешил мне встать.

– Вы поправляетесь?

– Я уже прилично себя чувствую... Энн умолкла, и я почувствовала, что она не уверена, стоит ли ей говорить или нет. Но она решилась:

– Вы знаете, что я потеряла ребенка? Я поняла, что она плачет.

– Да, ужасно! Я так сочувствую вам!

– Думаю, что все к лучшему, – сказала Энн. – Во. всяком случае, все мне так говорят.

– Может быть, оно и так, – сказала я. Она перестала плакать. Видимо, она взяла себя в руки и теперь контролирует свой голос:

– Простите, Джери-Ли, я знаю, что вы тоже ужасно переживаете и вам хватает своего горя. Я не хотела бы увеличивать его, я только хотела поблагодарить вас за внимание.

– Энн! – вырвалось у меня. – Когда вы поправитесь окончательно, позвоните мне и приезжайте в город – я бы очень хотела посидеть с вами за ленчем, поговорить.

– Я была бы рада. Я обязательно позвоню. Когда я клала трубку, я заметила, что мать стоит на последней ступеньке лестницы и слушает.

– С кем это ты разговаривала? – спросила она.

– С Энн.

Она поджала губы и спросила:

– Ты поблагодарила ее за цветы?

– Я думала, что это уже сделала ты.

– Если она его так любила, как говорит, почему она не пришла на похороны?

– Почему ты ее об этом не спросила сама? Мать, наконец, посмотрела мне в глаза.

– Я звонила ей. Но она не захотела разговаривать со мной. Видимо, ей было слишком стыдно за то, что она сделала.

– Мать, ты ошибаешься. Причина совершенно в ином.

– Тогда скажи мне, в чем она заключается.

– Она слишком плохо себя чувствовала. Она потеряла ребенка.

Лицо матери внезапно побелело, она зашаталась. Я протянула руку, чтобы поддержать ее.

– Мне очень жаль. Мне действительно очень жаль, Джери-Ли, – проговорила она.

Я ничего не сказала, только смотрела, как нормальный цвет лица постепенно возвращается и щеки матери чуть-чуть начинают розоветь. Моя мать – очень сильная женщина. Очень!

– Теперь ты действительно ушел от нас, – сказала она.

Мы долго смотрели друг на друга, потом она сделала неуверенный шаг навстречу мне и моей протянутой руке. Я раскрыла объятия, и мы обнялись.

Она прижалась ко мне так, как будто она была ребенком, и, наконец, к ней пришли слезы.