355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Гарольд Никольсон » Дипломатия (ЛП) » Текст книги (страница 7)
Дипломатия (ЛП)
  • Текст добавлен: 23 марта 2017, 13:30

Текст книги "Дипломатия (ЛП)"


Автор книги: Гарольд Никольсон


Жанры:

   

Публицистика

,

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Глава шестая
Типы европейской дипломатии

I

В предыдущих главах я подчеркнул последовательность дипломатической практики и теории и пытался показать, что существуют определенные нормы в ведении переговоров, которые являются общепринятыми и постоянными. Кроме этих всеобщих норм, существует значительная разница в теории и практике великих держав. Эта разница произошла из-за различия в национальном характере, в традициях и нуждах. Таким образом, можно назвать несколько типов, или видов, дипломатии и важно уметь различать эти типы. Все дипломаты (профессионалы не менее любителей) склонны предполагать, что их взгляды на искусство переговоров разделяются иностранцами, с которыми они договариваются. Это заблуждение ведет к недоразумениям.

Можно заметить между прочим, что английские политические деятели особенно склонны к такого рода иллюзиям. Во внутриполитических спорах они так привыкли призывать к справедливости и решать вопросы путем компромиссов, что они не могут предположить, что иностранные переговорщики не всегда следуют по этому пути. Тем, кто работал с сэром Эдуардом Греем, например, было всегда трудно убедить его, что посол какого-нибудь балканского государства не унаследовал тех же традиций и принципов, что и он: сэр Эдуард Грей был склонен смотреть на них, как на старых уайкегамцев или старых мальборианцев[60]60
  Уайкегамцы и малъборианцы – воспитанники аристократических английских школ Уайкегама и Мальборо; эти школы считаются менее аристократическими, чем Итон, Гарроу и Винчестер.


[Закрыть]
. И если события принуждали его изменить свое мнение, он чувствовал себя бесчестно обманутым и смотрел на иностранного политического деятеля, который не оправдал его надежд, с бесконечным презрением.

Американцы, наоборот, уверены, что все дипломаты только и ждут того, чтобы перехитрить, запутать и унизить всех тех, с кем они ведут переговоры. Они вступают на конференцию, как Даниил в клетку львов[61]61
  Согласно библейской легенде, пророк Даниил по навету врагов был брошен вавилонским царем Навуходоносором в клетку со львами и на следующий день был найден в ней живым и здоровым.


[Закрыть]
, думая, что только непоколебимая вера и невинность могут их спасти от когтей диких зверей, которые их окружают. Действительно странно: в то время как американский деловой человек ведет переговоры с иностранными деловыми людьми с почти беззаботной самоуверенностью, американский дипломат в присутствии европейских дипломатов бывает подавлен сомнениями и недоверием. Эти ошибки английского оптимизма и американского пессимизма могли бы быть исправлены, если бы разница в методах и приемах дипломатии различных стран была ясно понята и признана.

В настоящей главе я намерен рассмотреть различия в теории и практике английской, французской, немецкой и итальянской дипломатии. Я должен был бы распространить свой разбор на дипломатию малых держав и на восточную дипломатию, но мне кажется, что четыре основных типа, которые я выбрал, будут вполне достаточны для иллюстрации различий, которые я желаю подчеркнуть.

Я не буду рассматривать дипломатию США, так как профессиональная дипломатическая служба там только появилась и так как она еще не имела времени разработать свою собственную технику. В прошлом репутация американской дипломатической службы сильно страдала из-за политических назначений при системе «добыча – победителю»[62]62
  Система «добыча – победителю» существует в США и означает распределение должностей центрального и местного правительственного аппарата между наиболее влиятельными или внесшими некоторые суммы денег на избирательную кампанию членами победившей на выборах партии. Начало этой системы было положено президентом Эндрю Джексоном, считавшим, что его политика может добросовестно проводиться лишь членами его партии.


[Закрыть]
. Слишком часто случалось, что политический приверженец, получивший в награду за помощь посольство или миссию, был более заинтересован в сохранении своей популярности в родном городе, чем заботой о правах и интересах своей страны. Столицы Европы и Латинской Америки гудели по поводу нескромности этих дипломатов-любителей, и их выходки имели очень вредное влияние. Теперь, когда американский народ увидел, что необходима профессиональная дипломатия, мы можем быть уверены, что в скором будущем дипломатия США станет одной из лучших в мире. Мои собственные соприкосновения с американскими дипломатами всегда были приятны. Они оказывались людьми рассудительными, находчивыми, хорошо осведомленными, точными и чрезвычайно надежными. Так же как и английских дипломатов, их стесняет то, что они должны принимать во внимание настроения своего народа. Я не завидую американским дипломатам, тому, что они должны постоянно считаться с подозрительным и почти совершенно невежественным наблюдением сенатских комиссий, но их идеалы те же, что и английские идеалы, только более просты и менее отчеканены.

И их методы будут, несомненно, те же, которые в течение веков были одобрены гуманными и здравомыслящими людьми.

Теперь я перейду к различиям, которые можно наблюдать в теории и практике великих европейских держав. Как я уже заметил, эти различия возникли из-за своеобразия в национальных традициях, характере и нуждах. Эти же факторы определяют политику, а политика в свою очередь определяет дипломатические методы. Можно утверждать, что не могут существовать различные и отчетливо разграниченные типы дипломатии и типы политики. На самом деле, можно отличить некоторые постоянные характерные черты в искусстве переговоров, практикуемых великими державами, и именно эти характерные черты я намерен рассмотреть в настоящей главе.


II

Иностранные наблюдатели смотрят на британскую дипломатию с удивлением, а иногда одновременно с негодованием и восхищением. Они видят, что, с одной стороны, английские профессиональные дипломаты не проявляют большой инициативы, не стараются подчеркнуть блеск своего ума и по всей видимости несообразительны, замкнуты, вялы и медлительны. С другой стороны, они не могут не признать, что английский дипломат исключительно хорошо осведомлен, что ему удается завоевать и сохранить доверие иностранных правительств, что он невозмутим во время кризиса и почти всегда имеет успех.

Иностранные критики пытаются объяснить это противоречие различными фантастическими теориями. Иногда они утверждают, что британский дипломат дьявольски хитер и под маской солидной благопристойности скрывает быстрый и вероломный ум. Иной раз они вдаются в другую крайность и объясняют успехи британской дипломатии теми вечными этическими идеалами, на которых она основана. В других случаях, и с большим основанием, они объясняют несоответствие между видимой неспособностью англичан и их несомненным успехом тем, что всякая дипломатия, поддерживаемая колоссальной потенциальной силой, неминуемо должна быть удачной. И, наконец, бывают моменты прозрения, когда они признают, что искусство переговоров в сущности своей является торговым искусством и что успехи британской дипломатии объяснимы тем фактом, что она покоится на принципах честной торговли, на умеренности, справедливости, разумности, взаимном доверии, сговорчивости и на недоверии ко всяким неожиданностям и сенсационным крайностям.

В основном британская дипломатия является лишь выражением в форме международных сношений тех принципов политики, которые благодаря истории, географическому положению, имперским обязательствам, либеральным учреждениям и национальному характеру в течение веков больше всего подходили к нуждам Англии. Каковы эти принципы?

1 января 1907 г. сэр Эйр Кроу, будучи в то время главой западного департамента министерства иностранных дел, написал для кабинета министров конфиденциальный доклад об англо-германских отношениях. Этот доклад, который между прочим заключает в себе проницательный анализ намерений Германии, содержит точное определение исторических принципов британской политики.

Сэр Эйр Кроу принял как аксиому тот неоспоримый факт, что британская политика определялась географией. С одной стороны – маленький остров, расположенный на западном побережье Европы, с другой – необъятная империя, разбросанная по всему земному шару. Закон самосохранения требовал, чтобы этот остров снабжался продовольствием и чтобы коммуникации с его заморской империей оставались неприкосновенными. Эта двойная необходимость требовала морского превосходства над любым возможным противником. США не являются возможным противником.

Нас особенно интересует вывод из этого положения. Эйр Кроу доказывал, что это морское превосходство (если им пользоваться неумеренно) вызывает чувство досады и зависти во всем мире, следовательно, его надо использовать с величайшей благожелательностью и сдержанностью. Оно должно «непосредственно совпадать с основными и существенными интересами большинства других государств».

Каковы эти основные интересы? Во-первых, – независимость, во-вторых, – торговля. Поэтому британская дипломатия должна поддерживать политику «открытых дверей» и в то же время должна проявлять «непосредственную и решительную заинтересованность в независимости малых стран». Великобритания должна, следовательно, рассматривать себя как «естественного врага любого государства, угрожающего независимости малых стран». Таким образом, доктрина равновесия сил приобрела для Великобритании своеобразную форму. Это означало, что она должна быть всегда «враждебна политическому господству сильнейшего государства или группы государств». Эта враждебность, заявил сэр Эйр Кроу, стала для Великобритании «законом природы».

Историки могут усомниться в правильности этого заявления и будут утверждать, что инстинкт самосохранения пробуждается у англичан не угрозой господства на континенте, а лишь тогда, когда это господство угрожает портам на Ламанше или морским коммуникациям империи. Тем не менее они должны признать его первый вывод, а именно, что политическое положение, а не какая-то особая добродетель, заставляет Великобританию выступать в роли защитника прав малых стран. И они согласятся, что эта необходимость в сочетании с демократической системой правления способствовала тому, что в течение последних ста лет британская политика, а потому и дипломатия, была более либеральной, чем дипломатия некоторых других держав.

Следовательно, если мы признаем это общее положение, будет полезно рассмотреть, как в прошлом веке оно отразилось в международных отношениях и какие особенности политики можно считать специально английскими.


III

Принцип равновесия сил является тем неизменным принципом, на котором основана вся внешняя политика Великобритании. За последние годы он приобрел дурную репутацию и вызвал множество недоразумений. Этот принцип не означает, как думают критикующие его, что британская политика постоянно направлена к организации коалиций против какой бы то ни было страны, которая в данное время является сильнейшим государством в Европе; это означает, что общая тенденция политики направлена против того, чтобы одно государство или группа государств могли использовать свою силу с целью лишить другие европейские страны их свободы и независимости. «Равновесие сил в Европе, – писал лорд Россель в 1859 г., – фактически означает независимость входящих в нее государств».

Очевидно, что доктрина равновесия сил наложила на английскую политику особый отпечаток эмпиризма и даже оппортунизма. Она не руководствуется заранее намеченными стремлениями, как политика Германии и Италии, и не определяется озабоченностью относительно традиционного врага, как французская политика. Она зависит от совокупности обстоятельств.

«А как, – спросил в 1768 г. посетитель Сан-Суси[63]63
  Сан-Суси – замок близ Потсдама, резиденция прусского короля Фридриха II, прозванного Великим; здесь у него гостили выдающиеся ученые, философы, писатели и т. д.


[Закрыть]
,—ваше величество определили бы английскую систему?»

«Англичане, – коротко ответил Фридрих Великий, – вообще не имеют системы».

Этот оппортунизм усиливается благодаря природной независимости английского национального характера и становится необходимым благодаря демократичности учреждений Великобритании. Вследствие этого в течение последних ста лет английские государственные деятели делали все возможное, чтобы избежать какой-либо заранее намеченной внешней политики, и чуждались, насколько обстоятельства позволяли, всяких конкретных обязательств на континенте.

И Каннинг и Пальмерстон были в равной мере враждебны любым «твердым решениям, основанным на предположениях о вероятном будущем».

«Обычно, – писал последний нашему послу в России, – Англия не берет обязательств в отношении обстоятельств, которые в настоящее время не возникли и которые в ближайшем будущем не предвидятся, и это – по простой причине: все формальные обязательства правительства, которые имеют отношение к вопросам о мире и войне, должны быть представлены парламенту на утверждение, а парламент, вероятно, не одобрил бы соглашения, заранее обязывающие Англию начать войну при обстоятельствах, которые пока что нельзя предусмотреть».

Общие положения этой политики никогда не были сформулированы более ясно, чем в письме, которое Гладстон написал королеве Виктории 17 апреля 1869 г.:

«Англия должна быть совершенно независима в оценке возникших событий; она не должна связывать себя или стеснять свою свободу выбора заявлениями, сделанными другим державам, – заявлениями, на толкование которых могли бы претендовать эти державы; для нее опасно занимать передовые, а следовательно, изолированные, позиции по отношению к европейским конфликтам; что бы ни случилось, для нее лучше обещать слишком мало, чем слишком много; она не должна поощрять слабых, обнадеживая их помощью, а должна твердыми, но умеренными словами удерживать сильных от нападения на слабых; она должна стараться развить и усилить влияние общественного мнения Европы как лучшую преграду против несправедливости, но она должна делать все возможное, чтобы рассеять впечатление, что она навязывает свои взгляды этому общественному мнению, так как она рискует, таким образом, вместо сочувствия вызвать против себя и против справедливости всеобщую вражду».

Таким было в течение более ста лет направление внешней политики Великобритании. Возможно, что теперь, когда Великобритания как будто потеряла свою неуязвимость, эти принципы будут изменены. Возможно, что прежняя политика чередования изоляции с интервенцией может быть заменена какой-нибудь более стройной системой коллективной безопасности и что старая доктрина равновесия сил будет в известных пределах заменена новой, тем не менее можно сомневаться, стала ли авиация решающей силой на войне, и можно считать, что еще на много лет Великобритания должна придерживаться лишь с небольшими изменениями своих старых традиций. Дело личного мнения, должна ли ее позиция в международных сношениях определяться как позиция «честного маклера», «решающего судьи», «всеобщего миротворца», «tertius gaudens» [ «третьего радующегося»] или «неожиданно появляющегося бога» [Deus ex machina].

Как эти основные положения политики влияют на английскую дипломатию? Теперь мы должны рассмотреть этот вопрос.


IV

В своей интересной работе «Дух британской политики» доктор Канторович проанализировал руководящие принципы английской системы и их влияние на дипломатию. Его оценка льстит британскому самолюбию. Он называет благородство, объективность и гуманность тремя основными качествами английской дипломатии. Ее главный недостаток, по его мнению, – иррациональность, т. е. отсутствие продуманных планов. Он не обращает большого внимания на оппортунизм британской системы и на ее глубокий эгоизм. Но он признает (так как он – серьезный и снисходительный наблюдатель), что английская политика слишком склонна колебаться между идеализмом и реализмом, между гуманностью и эгоизмом; и он правильно подчеркивает, что международная репутация англичан как лицемеров, а также фраза «коварный Альбион» происходят не из-за какой-то общенациональной неискренности, а скорее из-за общенационального отвращения к логике и предпочтения решать вопросы не до, а после того как они возникли. Другими словами, для англичан типичен подход к проблеме сначала с идеологической, а затем с реалистической точки зрения.

Первое побуждение основано на человеколюбии, и только на последующих стадиях появляются мотивы корысти и самосохранения; это часто приводит к несоответствию между целями, провозглашенными в начале международного кризиса, и теми, которые определяют английскую политику в конце.

Не все иностранные наблюдатели так снисходительны, как доктор Канторович. Генрих Гейне, например, охарактеризовал англичан как «самую противную нацию, которую бог в гневе своем создал», и предупреждал современников против «вероломных и коварных интриг карфагенян Северного моря». Но Гейне в тот момент писал как журналист, и его брань, которая имела некоторое влияние во Франции и в Германии, должна быть в значительной мере отвергнута, так как она была написана в пылу полемики. Интересней рассмотреть, какое впечатление английская система произвела на таких более опытных наблюдателей, как князь Бюлов, граф Беристорф и граф Менсдорф. Для этих дипломатов основная разница между английским и континентальным отношением к внешней политике выражалась в двух основных чертах: во-первых, – почти детская наивность, во-вторых, – сентиментальность.

В 1899 г. князь Бюлов посетил Виндзор[64]64
  Виндзор – замок около Лондона, в котором часто проживает английский король с семьей.


[Закрыть]
и записал свои впечатления в дневнике:

«Английские политики плохо знают континент. Они знают об условиях на континенте не больше, чем о Перу или о Сиаме. Их общие идеи, по нашим понятиям, довольно наивны. В их бессознательном эгоизме какая-то наивность и некоторое легковерие. Они не склонны подозревать действительно плохие намерения. Они очень молчаливы, довольно беспечны и очень оптимистичны».

Граф Менсдорф, бывший долгое время австрийским послом в Лондоне, друг Великобритании, разделял мнение князя Бюлова.

«Большинство английских министров и политиков, – писал он, – гораздо более невежественно, неточно и поверхностно, чем мы предполагаем. Многое из того, что мы считаем обманом, на самом деле лишь результат невежественности и путаницы. Все они почти без исключения имеют лишь туманное представление о других странах».

К обвинению в невежественности и беспорядочности прибавляется еще жалоба на английскую сентиментальность. Эта жалоба приняла немного удивительную форму в письме, написанном в 1904 г. князю Бюлову графом Бернсторфом, который был тогда советником немецкого посольства в Лондоне, а впоследствии стал послом в Вашингтоне:

«По моему скромному мнению, начало улучшению отношений между двумя странами может быть положено путем заключения договора об арбитраже. Эти договоры в их современной форме совершенно безвредны и фактически не имеют значения. В то же время удивительно, насколько „практичные англичане“ в политических делах находятся под влиянием фраз. Если мы согласимся на договор об арбитраже, очень большое количество народу в Англии поверит, что немцы бросили свои агрессивные намерения и стали мирными людьми. В это время мы могли бы заложить еще несколько военных кораблей, в особенности если их постройке не придавать большой гласности».

Я привел эти высказывания опытных наблюдателей потому, что они объясняют, каковы основные ошибки английских политических деятелей в международных вопросах. Наблюдается значительное непонимание не столько обстановки других стран, сколько психологии иностранцев; наблюдается беспредельный оптимизм, нежелание предвидеть неприятные возможности, а также тенденция приветствовать договоры и соглашения, которые, будучи на самом деле бесполезны, рассчитаны на сентиментальность английского народа и его любовь к успокаивающим фразам.

Английский дипломат неизбежно отражает достоинства и недостатки своих политических руководителей. Я уже отметил, что министерство иностранных дел и кабинет министров предпочитают своих оптимистичных послов своим пессимистичным и считают тех, которые предостерегают их против надвигающихся опасностей и бедствий, «немного неуравновешенными», «нервными» или «нездоровыми». Посол, который провел свою жизнь на дипломатической службе и который знает, что понятия и склад ума иностранцев и английских джентльменов не всегда одинаковы, часто бывает ошеломлен ребяческим спокойствием министров. Если он – честный человек, с большой силой воли, он охотно снесет неприязнь, которая преследует пророка несчастья, и сыграет роль Кассандры[65]65
  Кассандра – в древнегреческой мифологии дочь троянского царя Приама. Получила дар прорицания от Аполлона, которому обещала любовь. Когда она обманула Аполлона, ее прорицаниям перестали верить, хотя они, как гласит предание, всегда сбывались. Прорицания Кассандры отличались зловещим характером, она предсказывала только неприятные события.


[Закрыть]
. Но если он – человек помельче, он будет склонен отражать спокойствие своих правителей и даже способствовать ему. Это может нанести огромный вред внешней политике Великобритании.

С другой стороны, английский дипломат прав, избегая всякой неосторожности, всякой несдержанности, которая поставила бы его правительство в неловкое положение. Но, старея и видя перед своими глазами пенсию, он склонен думать, что неверный шаг ужаснее бездействия и что, в то время как ошибочное действие приносит немедленное наказание, бездействие (неправильно цитирую Вордсворта):

 
«…вечно, неведомо, темно
И близко к бесконечности».
 

При таком положении прекрасная традиция осторожности, которая воодушевляет английскую дипломатию, превращается в робость.

Но если английская дипломатия отражает недостатки английской политики и поэтому склонна быть слишком оптимистичной, беспорядочной, уклончивой, иррациональной и изменчивой, она в равной мере отражает ее хорошие стороны. Хороший английский дипломат терпим и справедлив; он придерживается золотой середины между воображением и разумом, между идеализмом и реализмом; он надежен и добросовестен; он держится с благородством, но без самообольщения, с достоинством без жеманства, со степенностью без напыщенности; он может проявить решимость, так же как гибкость, он может соединить мягкость с храбростью; он никогда не хвастается; он знает, что нетерпение так же опасно, как дурной нрав, и что остроумие – не дипломатическое качество; а главное, он знает, что его долг – проводить политику своего правительства лояльно и со здравым смыслом и что успешная дипломатия основана на тех же качествах, что и успешная торговля, а именно на доверии, внимательности и сговорчивости.


V

Я посвятил столько места рассуждению о дипломатии английского типа не только потому, что я был близко знаком с ней в течение всей моей жизни, но и потому, что я совершенно искренне считаю, что в общем этот тип наиболее способствует сохранению мирных отношений на земном шаре. Теперь я перейду к другим типам и начну с немецкой дипломатии.

Как я сказал раньше, немецкая политическая теория, а следовательно и дипломатическая, является воинственной, или героической, и как таковая значительно отлична от торговой, или лавочнической, теории англичан. Кроме того, она обнаруживает необыкновенное постоянство.

В пределах настоящей монографии нет возможности рассмотреть причины, породившие тот склад ума, который можно определить как типично немецкий. Под всеми солидными и великолепными качествами немецкой расы чувствуется какая-то нервная неуверенность. Причина этой неуверенности (которая была названа Фридрихом Сибургом духовным сиротством) в отсутствии четких географических, расовых и исторических границ. Все это началось с того момента, когда Август отодвинул римские владения с Эльбы на Дунай, разделив, таким образом, германцев на цивилизованных и варваров. Впоследствии этот разрыв был еще более подчеркнут реформацией и убеждением, что Северная Германия была не более чем колония Священной Римской империи. «Мы – сыпучий песок, – писал Сибург, – но в каждой песчинке живет желание соединиться с остальными в твердый, прочный камень». Это желание найти какой-нибудь настоящий фокус, какой-нибудь центр тяжести побудило немцев смотреть на понятие единства, выраженного в государстве, как на нечто мистическое и почти религиозное. Оно заставило их также искать в физическом единстве, а следовательно, и в физическом могуществе, то чувство солидарности, которого недостает каждому из них в отдельности.

Всю современную немецкую политическую теорию от Фихте через Гегеля и Стюарта Чемберлена до Гитлера пронизывает идея какого-то мистического единства. Идеалы рыцарей Тевтонского ордена XIII века[66]66
  Тевтонский орден – духовно-рыцарский орден, утвердившийся в XIII в. на берегах Вислы и стремившийся расширить свои территории под флагом обращения в католическую веру.


[Закрыть]
были унаследованы Пруссией, которая стала олицетворением идеала германского могущества, расовой гордости, тяги к политическому господству. Первоначальная мысль Фихте о немцах, как о каком-то «избранном народе», была соединена с позднейшими понятиями о «крови и железе», «крови и земле» и «крови и расе». Фихте заявил, что «в отношениях между государствами нет иного права, кроме права сильного». Гегель писал, что война «вечна и нравственна». Таким образом, немецкая культура стала представлять собой теорию господства постоянно возобновляемых попыток какого-то мистического объединения германских народов со стихийными силами природы.

Немецкая политика находится под сильным влиянием этой философии. Она воодушевлена мыслью, что германская культура является какой-то грубой, но вдохновенной силой, которая в интересах человечества должна управлять миром. Этот идеал в основном мистичен. «Германия – судьба, а не образ жизни», – пишет Сибург. Во имя этой судьбы немецкий гражданин готов пожертвовать своим умом, своей независимостью, а если нужно, и своей жизнью. «Нас отличают от других наций, – пишет снова Сибург, – пределы, которые мы устанавливаем инстинкту самосохранения». В каждом немце жива мания самоубийства.

На практике этот идеал принимает разнообразные формы. Что касается внешней политики и дипломатии, то в них он выражается двумя путями. С одной стороны, в убеждении, что сила или угроза силы – основные средства переговоров, а с другой – в теории, что государственные соображения или нужды государства выше всех религий и философий.

Следовательно, немецкая политика является в основном «политикой силы». Как я ранее отметил, немецкая дипломатия отражает эту военную концепцию. Для немцев кажется важнее внушать страх, чем доверие, а когда, как неизменно случается, напуганные страны объединяются для защиты, они жалуются на «окружение», совершенно не замечая того, что их собственные методы и угрозы вызвали эту реакцию.

Характерной чертой военной политики является то, что профессор Моуат назвал «дипломатией неожиданности». Из всех форм дипломатии эта, несомненно, самая опасная. Теоретически она обоснована тем, что она демонстрирует силу, вызывает смущение и, таким образом, увеличивает давление. Практически она оправдывается тем, что она сразу дает какое-то приобретение. Классический пример дипломатии, основанной на неожиданности, дал граф Эренталь во время захвата Боснии и Герцеговины в 1908 г. В тот момент это был в высшей степени успешный маневр, но он оставил за собой страх и обиду и в конце концов привел к гибели Австро-Венгерской империи. Другие примеры этой внезапной или неожиданной дипломатии можно наблюдать в недавнем прошлом. Немецкие дипломаты часто обращаются к такому методу переговоров. В сущности это – военный метод.

Можно утверждать, что искусство переговоров, будучи штатским искусством, может играть лишь небольшую роль в государстве, находящемся под господством военных идей. Несомненно, что внешняя политика Германии всегда склонна была быть лишь придатком к «политике силы» и что в Германии генеральный штаб часто оказывал большее влияние на политику, чем министерство иностранных дел. Несомненно, вера немцев в принцип единоначалия и тенденция к сосредоточиванию власти в руках одного человека помешали немецкой дипломатии приобрести то чувство принадлежности к корпорации, ту технику и ту независимость, которые наблюдаются в соответствующем учреждении Великобритании. Но остается фактом, что, несмотря на все недостатки, немецкий дипломатический и консульский аппарат чрезвычайно хорош, что он состоит из компетентных и честных людей. До войны немецкие послы обыкновенно выдвигались из рядов профессиональных дипломатов, а поэтому они имели более ясное представление об интересах всей Европы в целом и более чуткое понимание иностранной психологии, чем бюрократы в Берлине. Почти трагично читать доклады и мемуары этих дипломатов и наблюдать, как часто император и его канцлеры отвергали или ложно толковали их советы.

Нельзя сказать, что дисциплина и преданность немецких дипломатов такие же, как у дипломатов других стран. Бисмарк первый ввел систему, при которой секретарями немецких посольств за границей назначались лично им выбранные агенты, задача которых была шпионить за послом. Эта система была возведена в искусство Фрицем фон Гольштейном, который за долгий срок своего влияния на Вильгельмштрассе опутал весь немецкий дипломатический аппарат сетью подозрений, зависти и интриг. Благодаря этому почти помешанному бюрократу высокие принципы и мудрые суждения старших немецких дипломатов так часто были бесполезны. И даже после исчезновения Гольштейна князь Лихновский жаловался, что его попытки предупредить свое правительство о вероятных результатах германской политики в 1914 г. были ослаблены другими секретными донесениями, посылавшимися в Берлин членами его же посольства.

Можно сказать, что немецким дипломатам никогда не давали возможности проявлять себя. Их умеренность толковалась в Берлине как слабость или робость; их благоразумные советы отбрасывались как негерманские; на их прямоту смотрели с подозрением. Неудивительно, что многие из лучших немецких дипломатов уходили в отставку с озлоблением и презрением.


VI

В течение последних 60 лет французская политика руководилась исключительно страхом перед ее восточным соседом и, таким образом, была более последовательна, чем политика любой другой великой державы. Глаза всех французских дипломатов устремлены на «голубую линию Вогез»[67]67
  Вогезы – горная цепь, по которой проходила франко-германская граница до первой мировой войны.


[Закрыть]
, а вся их политика направлена на то, чтобы защитить себя от немецкой опасности. Эта постоянная озабоченность делала французскую политику связанной и негибкой.

Французская дипломатия должна была бы быть лучшей в мире. Она имеет долгую традицию, у нее были такие идеальные дипломаты, как оба Камбона, Жюссеран, Баррер и Вертело. Она обслуживается людьми с удивительным умом, большим опытом и огромным обаянием. Французы соединяют тонкость наблюдения с особым даром ясной убедительности. Они благородны и точны, но они нетерпимы. Средний француз так уверен в своем интеллектуальном превосходстве, так убежден в преимуществе своей культуры, что часто ему трудно скрыть свое раздражение варварами, населяющими другие страны. Это обижает.

Сосредоточение своего внимания на одной политической линии временами не дает французам возможности наблюдать за событиями, лежащими вне их ближайших интересов. Все дипломаты неизбежно должны прежде всего блюсти интересы своих собственных стран, но для французов интересы Франции настолько подавляют все остальное, что они многих явлений просто не видят. Кроме того, их страсть к логике, юридический склад их ума, их крайний реализм и недоверие к эмоциональности в политике не дают им возможности понять мотивы, чувства и часто мысли других наций. Их восхитительная интеллектуальная целостность дает им повод считать неискренними все путаные высказывания менее ясных умов, и они часто проявляют раздражение и высокомерие в то время, когда необходимо лишь быть немного более снисходительным. Таким образом случается, что французская дипломатия с ее замечательными возможностями и прекрасными идеалами оказывается безуспешной, а, кроме того, профессиональные политики не всегда предоставляют профессиональным дипломатам достаточную свободу действия.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю