355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Гарольд Никольсон » Дипломатия (ЛП) » Текст книги (страница 4)
Дипломатия (ЛП)
  • Текст добавлен: 23 марта 2017, 13:30

Текст книги "Дипломатия (ЛП)"


Автор книги: Гарольд Никольсон


Жанры:

   

Публицистика

,

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Глава третья
Переход от старой дипломатии к новой

I

Все порядочные люди говорят о «старой дипломатии» и о ее пользующейся плохой славой подруге «тайной дипломатии» в тоне морального негодования. Предполагается, что около 1918 г. дипломатия узрела свет, была обращена и спаслась и что с тех пор она стала совершенно другим существом.

В действительности можно заметить глубокую разницу между дипломатией XVII или XVIII века и нынешней. Было бы, однако, ошибкой считать, что существует полная противоположность между «тьмой» прошлого и «светом» настоящего. Здесь не было внезапного обращения и возникновения совершенно противоположных принципов или методов, – произошло постепенное приспособление искусства переговоров к переменам в политических условиях.

Жюль Камбон (один из наиболее образованных профессиональных дипломатов) даже утверждал, что разница между старой и новой дипломатией – это только широко распространенная иллюзия.

Он пишет:

«Говорить о старой и новой дипломатии – это значит устанавливать различие при отсутствии разницы. Только внешний вид или, если вам угодно, внешняя окраска дипломатии меняется. Существо остается неизменным, во-первых, потому, что человеческая природа не меняется, во-вторых, потому, что существует только один путь к разрешению международных разногласий, и, наконец, потому, что наиболее убедительный метод, находящийся в распоряжении правительства, это – слово честного человека».

На самом деле дипломатия представляет собою непрерывный процесс, и ее основные принципы не что иное, как аккумулированный опыт поколений умных и рассудительных людей. Правда также и то, что те, кто презрительно отбрасывает законы и формулы дипломатии, могут обнаружить на практике, что эти предписания не так бесполезны или бессодержательны, как это кажется с первого взгляда.

Несмотря на это мнение Камбона и несмотря на ряд примеров, которые можно привести в его подтверждение, остается фактом то, что в развитии дипломатической практики и теории можно отметить ряд перемен. В настоящей главе я предполагаю рассмотреть, как происходило поглощение старой дипломатии новой.


II

Было бы очень приятно, но не точно утверждать, что переход от старой дипломатии к новой представлял собой путь от абсолютизма к правящему классу и далее к демократическому контролю. Правда то, что в Великобритании приспособление дипломатии к политике следовало примерно этому пути, но этого нельзя сказать относительно других стран. Гитлер, например, более самодержавен, чем были Вильгельм II или Бисмарк, Муссолини значительно более единовластен, чем Криспи или Кавур. Дипломатия за последние 20 лет стала более зависимой от отдельных лиц, более секретной и более таинственной, чем в конце XIX века. Следовательно, мы видим, что старая дипломатия не только не умерла в 1918 г., но стала более активной и влиятельной, чем новая.

Конечно, можно отбросить неудобные факты, сочтя их временным возвратом к негодной и дискредитированной теории. Быть может, это и правда, но будет проще и более правильно утверждать, что та или иная политическая система находит свое отражение в соответствующей дипломатической теории и практике. Те изменения, которые происходят, зависят не столько от изменений в этике, сколько от перемещения власти. Рассматривая переход от старой дипломатии к новой, я специально займусь пояснением этого утверждения.

Во времена абсолютной монархии страна и ее обитатели рассматривались как полная собственность царствующего монарха, поэтому Людовик XIV и даже в более значительной степени Екатерина II и Фридрих Великий держали в своих руках все вопросы иностранной политики, войны и мира. Они были высшей властью не только по названию, но и на деле. При такой системе поневоле происходило смешение дипломатии и политики. Переговоры стали интимным делом отдельных лиц. При таких условиях было исключительно важно, чтобы посол завоевал доверие и, если возможно, любовь государя, при котором он был аккредитован.

Эта необходимость заставляла прибегать к ряду темных способов. Дипломаты не только давали крупные взятки придворным, спорили беспрерывно о старшинстве и статусе, крали официальные документы, но старались всеми правдами и неправдами заручиться поддержкой фаворитов и фавориток и, если это не удавалось, пытались их заменить более сговорчивыми.

Прекрасный пример «будуарной дипломатии» представляет собой миссия Джемса Гарриса (лорд Малмсбери) в Петербурге в 1779 г. Что Гаррис считался одним из наиболее искусных представителей дипломатии XVIII века, ясно видно из той похвалы, которую он получил из уст Талейрана. «Я считаю его, – сказал Талейран, – одним из наиболее способных послов его времени. Невозможно было превзойти его, оставалось только следовать, насколько возможно близко, по его стопам». Однако Гаррису не удалось многого добиться ни в России, ни в Голландии.

Его методы в Петербурге были типичны для той эпохи. Целью его миссии было убедить императрицу Екатерину II заключить союз с Великобританией. Отчеты Гарриса рисуют яркую картину «будуарной дипломатии».

Он пишет:

«В понедельник на маскараде в честь дня рождения великой княгини, после того как ее величество кончила игру в карты, в которой я также принимал участие, ко мне подошел господин Корсаков и, попросив меня следовать за ним, провел меня особым ходом в личный будуар императрицы. Представив меня, он немедленно удалился. Императрица усадила меня и начала разговор с того, что наши дела, если не считать ее собственных, наиболее близки ее сердцу. Она заявила, что была бы счастлива, если бы я мог устранить препятствия, которые возникают в ее уме каждый раз, когда «на пытается придумать план, чтобы помочь нам».

Ободренный этими словами, посол предложил императрице произвести морскую демонстрацию против Франции и Испании. Императрица заметила, что, конечно, британский флот может состязаться с вражеским и что, если мы действительно желаем мира, мы должны дать свободу американским колониям. Гаррис спросил у нее, принесла ли бы она подобного рода жертву, если бы была королевой Англии. Она ответила, что скорей согласилась бы лишиться головы. Она затем, вполне резонно, заметила, что эта ссора не касается России и что она не видит причины, почему она должна рисковать русским флотом в западных водах. Гаррис ответил, что подобного рода выступлением она завоюет себе честь и славу. «Казалось, – пишет Гаррис, – что идея эта ей понравилась». Но она постаралась не связывать себя какими-либо обещаниями. «После разговора, продолжавшегося более часа, – добавляет Гаррис, – она меня отпустила, и, так как было темно, я с трудом нашел дорогу в бальный зал по запутанному коридору».

Гаррис не прекращал своих усилий. Он подружился с Потемкиным, давал крупные суммы друзьям фаворита. Он делал все, что только было в его силах, чтобы разрушить влияние главного министра Екатерины Панина. Он не прекращал своего ухаживания за императрицей. «Будь я моложе, – сказала она ему, – я была бы менее осторожна». Гаррис был красивый мужчина, а императрица легко увлекалась. Это была действительно кружащая голову личная дипломатия. Но в конце концов Гаррис вернулся в Лондон, почти ничего не достигнув и потеряв на этом деле более 20 тыс. фунтов стерлингов из своего кармана.


III

Мемуары Джемса Гарриса, графа Малмсбери, действительно показывают нам худшие стороны так называемой монархической дипломатии. Его дальнейшие действия в Голландии, если их судить с точки зрения морали нашего времени, были столь же плачевны, но нужно иметь В виду, что дипломат должен применяться к тем условиям, которые он находит в чужой стране. Возможно и скорее всего вероятно, что Гаррису было скучно флиртовать с пятидесятилетней императрицей, ему также, конечно, было не очень приятно видеть свою жену отправляющейся ужинать с Потемкиным, но нужно помнить, что старая дипломатия не считалась с личными вкусами. Даже ныне тот посол, который не будет скрывать своих антипатий к тем или иным особам или условиям страны, окажет плохую услугу делу, ради которого он послан.

С ростом конституционных монархий «будуарная дипломатия» начала постепенно исчезать. Однако в течение всего XVIII века, а фактически до 1918 г., продолжала существовать теория, что дипломатия некоторым образом отождествляется с личностью царствующего монарха. Император Вильгельм II, например, воображал очень часто, что он является своим собственным министром иностранных дел. Он размечал донесения, ведал назначениями, составлял инструкции. Его переписка с русским императором, опубликованная советским правительством, является ярким доказательством той большой ответственности, которую он брал на себя, руководя дипломатией. Он даже дошел до того, что в июле 1905 г. организовал тайную встречу с царем около Бьорке[33]33
  Бьорке – остров в Финском заливе. 24 июля 1905 г. близ него на царской яхте «Штандарт» состоялось свидание между Вильгельмом II и Николаем II. Вильгельму удалось убедить Николая в необходимости подписать договор о союзе между Германией и Россией. Была сделана оговорка, что содержание договора должно быть сообщено Франции, которая при этом должна быть приглашена присоединиться к договору, поскольку он был направлен против Англии. Вместе с тем он противоречил франко-русскому союзу, особенно тем, что проект его не был предварительно сообщен Франции. С русской стороны договор был скреплен подписью морского министра Бирилева, с германской стороны – чиновником министерства иностранных дел Чиршки. Отсутствие подписи русского министра иностранных дел делало этот договор формально недействительным. Царское министерство иностранных дел приложило затем немало усилий, чтобы ликвидировать этот договор, что в конце концов и было сделано. Договор этот впервые опубликован советским правительством в 1918 г.


[Закрыть]
, в Финляндии. В каюте царской яхты он заставил своего любезного кузена подписать личный договор о союзе между Россией и Германией. Оба монарха были вне себя от радости, но когда они вернулись в свои столицы, их министры иностранных дел отказались признать этот договор. К вящему унижению обоих императоров, заключенный в Бьорке договор был объявлен аннулированным и недействительным. В начале XX века уже считалось неудобным, чтобы личные капризы и чувства определяли политику страны.

Не только в самодержавных или полусамодержавных странах до 1918 г. монархи считали, что они ближайшим образом связаны с дипломатией. Роль короля Эдуарда VII в международных делах значительно преувеличена, но все же он считал, что послы представляют его особу не только теоретически. До самых последних дней своей жизни он настаивал, чтобы с ним советовались по всем вопросам внешней политики, и нужно признать, что министры его царствования не возражали против этого. Он обладал большим опытом, знаниями и непревзойденным тактом. Он являлся, сам влиятельным послом, и его официальные посещения иностранных столиц, его разговоры с европейскими государственными деятелями на курортах оказывали, вне всякого сомнения, очень большое и в общем полезное влияние на ход переговоров. Было бы ошибочно предполагать, что Эдуард VII когда-либо действовал неконституционно и что его дипломатическая активность проявлялась, без ведома и одобрения ответственных министров.

Кроме того, внешняя политика (а вместе с ней и дипломатия) не могла в течение XIX века и первых 14 лет ХХ-го не чувствовать влияния так называемого «интернационала монархов». Коронованные особы поневоле создали своего рода франкмасонское-содружество. Несмотря на всю лояльность в отношении конституции, своих министров и подданных, монархов связывали друг с другом не только общность монархических принципов, но и то-чувство одиночества, которое являлось результатом их высокого ранга. Ряд монархов, как, например, королева Виктория или король датский Христиан IX, находился в близком родстве почти со всеми царствующими домами Европы. Королева Виктория обладала сильно развитыми родственными чувствами. Она управляла своей космополитической семьей при помощи частных писем, которые хотя и казались наивными и сентиментальными, но на самом деле были полны здравого смысла. Нет ни малейшего сомнения, что ее проповеди германской императрице[34]34
  Речь идет о германской императрице Августе, находившейся в хороших отношениях с английской королевой Викторией; дочь Виктории была замужем за сыном Августы, германским наследным принцем Фридрихом. Никольсон переоценивает роль своей покойной королевы; на самом деле Бисмарк, готовивший в 1875 г. войну против Франции, был вынужден бить отбой главным образом под давлением не столько Англии, сколько России.


[Закрыть]
и Александру II помешали Бисмарку объявить войну Франции в 1875 г. Во всей ее обширной корреспонденции можно встретить очень мало случаев неосторожности или вероломства по отношению к ее собственным министрам. Даже Гладстон, которого нельзя обвинить в пристрастии к Виктории, подтверждает ценность ее родственных связей.

Он пишет:

«Личные и семейные связи с царствующими домами дают возможность в щекотливых вопросах сказать больше, деликатнее и в то же самое время более убедительно, чем это можно было бы сделать более официальным путем и при правительственной переписке».


IV

И хотя влияние монархов долго сказывалось на практике и теории дипломатии, центр тяжести дипломатической машины, начиная с 1815 г., был перенесен из придворных сфер в министерские, и эта перемена оказала воздействие на постепенное изменение дипломатических методов.

Ясно, что для достижения реальных результатов в переговорах между двумя странами лицо, ведущее переговоры, должно представлять действительную, а не теоретическую высшую власть своей страны. Это правило обязательно во всякого рода переговорах. Представитель Мидленд-банка[35]35
  Мидленд-банк – крупнейший английский банк; принадлежит к так называемой «большой пятерке» английских банков.


[Закрыть]
, посланный для переговоров о займе с компанией Морган[36]36
  Компания Морган – банкирский дом «Дж. П. Морган и К°» в США – одна из крупнейших финансовых организаций капиталистического мира. В сферу контроля и влияния этого банкирского предприятия входит более 300 компаний с активами в несколько десятков миллиардов долларов.


[Закрыть]
, должен быть уверен не только в том, что его поддержат его директора, но что те, с которыми он ведет переговоры, пользуются полной поддержкой Моргана.

Много катастроф в дипломатии было результатом того, что представители той или иной страны не имели полностью поддержки своей высшей власти. Правительства иногда меняются. Например, лицо, посланное для переговоров республиканской администрацией, может во время переговоров узнать, что республиканцев у власти сменили демократы, у которых оно может не пользоваться тем доверием, каким оно пользовалось у их предшественников. Подобным же образом власть, с представителями которой оно вело переговоры, в свою очередь может быть накануне поражения на выборах или в результате революции и, следовательно, не представлять действительную власть своей страны.

По этой причине договор в Бьорке был уничтожен, так как лица, заключившие договор, в конце концов не представляли по-настоящему высшую власть своей страны. Еще более прискорбный пример отсутствия у лица, ведущего переговоры, полной поддержки высшей власти, которую он представляет, дает нам положение президента Вильсона на Парижской мирной конференции[37]37
  Парижская мирная конференция, выработавшая Версальский мирный договор, открылась 18 января 1919 г. Хотя к участию в ней было допущено по два представителя от пяти великих держав – Англии, Франции, США, Италии и Японии, – фактически все важнейшие вопросы решались на совещаниях Клемансо, Ллойд Джорджем и Вильсоном. Представители Японии, заинтересованные главным образом в дальневосточных делах, не проявляли большой активности, итальянские же делегаты даже одно время в виде протеста уходили с конференции. Конференция закончилась подписанием мирных договоров: Германией-28 июня 1919 г. в Версале, Австрией—10 сентября 1919 г. в Сен-Жермене, Болгарией– 27 ноября 1919 г. в Нейи, Венгрией—4 июня 1920 г. в Трианоне, Турцией—10 августа 1920 г. в Севре. Кроме того, 28 апреля 1919 г. конференция приняла устав Лиги наций.


[Закрыть]
. С одной стороны, он являлся высшей исполнительной властью США и его полномочия не могли подлежать какому-либо сомнению, с другой стороны, всем было известно, что он не являемся действительным представителем высшей власти своей страны, т. е. американских избирателей. Возникла чрезвычайно затруднительная дилемма для тех, кто должен был вести переговоры с президентом. Они не могли заявить, что он не представляет США, так как теоретически он был представителем Соединенных штатов, в то же время они чувствовали, что он не представляет высшую власть своей страны, так как на деле он не выражал ее волю, поэтому они пошли на компромисс между идеалами президента и собственными нуждами. Если бы мирные договоры были составлены полностью по Вильсону или по Клемансо, то была некоторая надежда, что они сохранились бы. Попытки скомбинировать две противоположные идеи привели к тому, что мирные договоры оказались нереальными и вместе с тем неидеальными, и все это явилось результатом, главным образом, того, что президент в 1919 г. не представлял полностью высшую власть своей страны.

Я привел эти примеры не только для того, чтобы показать вред, причиняемый тем, что аккредитованный представитель страны не пользуется поддержкой тех, от имени кого он выступает, но также для того, чтобы показать, как чувствительно реагирует дипломатия на малейшие перемещения и изменения высшей власти. Старая дипломатия обязана была подчиняться идеям и обычаям той системы, которую она представляла. С переменой системы дипломатия, правда со значительным опозданием, также менялась. Будет крупной ошибкой предполагать, что какая-либо дипломатия может быть эффективной, если она перестанет пользоваться доверием или поддержкой высшей власти своей страны, или что старая дипломатия могла существовать сама по себе, независимо от высшей власти, которая ее питала жизненными соками.

Все это показывает, что в течение XIX века старые теории дипломатии стали принимать новые формы не в результате того, что изменились дипломаты, а вследствие изменения политической системы, которую они представляли. Описание перехода от старой дипломатии к новой вызвало бы необходимость описать демократические тенденции последнего столетия. Это, конечно, вне пределов данной монографии. Однако между бесчисленными факторами, оказавшими влияние на образование современных демократий, можно отметить три специальных фактора, которые оказали особое влияние на методы и теорию международных переговоров. Перечислим их: первый – чувство общности между народами, второй – растущее понимание значения общественного мнения, третий – быстрый рост путей сообщения и способов связи.


V

Я уже сказал, что развитие дипломатической теории в демократических государствах прошло путь от концепции исключительного господства национальных прав к концепции общности международных интересов. Эта концепция для своей победы над эгоистичными и узкими местными предрассудками нуждалась в толчке, который давала общая опасность извне. Боязнь Персии на время объединила греческие государства. Французская революция и страх перед Наполеоном дали такой же толчок в XIX веке. Историки приписывают первое проявление идеи общности европейских интересов циркуляру графа Кауница от 17 июля 1791 г. В этом циркуляре он побуждает государства объединиться, чтобы «сохранить общественный мир, спокойствие и веру в договоры».

Правда, после 1815 г., когда опасность миновала, эта прекрасная идея выродилась в союз стран-победительниц и, кроме того, под влиянием Александра I была превращена в своего рода «антикоминтерновский пакт». Правда, Англия Каннинга восстала против системы управления народами с помощью конгресса, против Священного союза и против меттерниховской идеи европейской федерации. Однако в течение XIX века фразы «общая европейская система», или «европейский концерт», для краткости часто называвшийся «концертом»[38]38
  Под «европейским концертом» принято понимать сотрудничество (в теории) пяти великих европейских держав – Англии, Франции, Австрии, Пруссии и России, начало которому было положено после Венского конгресса 1815 г. К концу XIX в. «концерт» распался. На его месте появился сначала двойственный союз Германии и Австрии, к которым присоединилась Италия, а с другой стороны – франко-русский союз, с которым потом сблизилась Англия.


[Закрыть]
, увековечили теорию союза европейских народов. Даже Гладстон в 1879 г. считал существование «европейского концерта» одним из принципов той внешней политики, которую он проповедовал во время мидлотианской избирательной кампании.

«По моему мнению, – сказал он, – третий здравый принцип – это стараться изо всех сил культивировать и поддерживать так называемый „европейский концерт“, поддерживать единение европейских государств, так как, только объединяя всех, вы можете нейтрализовать, сковывать и связывать эгоистические цели каждого».

Было бы неправильно отбросить идею «европейского концерта» как пустой дипломатический лозунг, служивший для оправдания господства великих держав. Нет, это было нечто большее. Эта идея выражалась в молчаливом соглашении пяти великих держав, признававших существование каких-то общих правил достоинства, человечности и доверия, которым должны подчиняться державы в своих отношениях друг с другом и в отношении с менее могущественными и менее цивилизованными народами. Когда в 1914 г. эта идея была разрушена, нечто стабилизирующее и давно общепризнанное исчезло из европейской политики.

Вторым важным фактором в развитии дипломатической теории в течение XIX века был рост понимания значения общественного мнения. Дипломаты старой школы вроде Меттерниха считали опасной и фантастической мысль о том, что широкая публика должна что-то знать из области внешней политики или что она может иметь какое-либо мнение по внешнеполитическим вопросам. Каннинг, наоборот, считал, что не только не следует отгораживаться от общественного мнения, а, наоборот, надо считаться с ним. Главным образом поэтому Меттерних считал его «злонамеренным метеором, ниспосланным божественным провидением на Европу».

Для Каннинга общественное мнение «было большей силой, чем все те силы, которые были приведены в действие на протяжении человеческой истории». Пальмерстон был такого же мнения. «Мнения, – говорил он, – сильнее армий. Мнения, если они основаны на правде и справедливости, в конце концов осилят штыки пехоты, огонь артиллерии и атаки кавалерии». Это убеждение часто вводило лорда Пальмерстона в заблуждение. Мнение датчан по вопросу о Шлезвиг-Гольштейне, вне всякого сомнения, «было основано на правде и справедливости», но оно оказалось не в состоянии, к огорчению Пальмерстона, победить гренадеров Бисмарка. Кроме того, Пальмерстон, как большинство государственных деятелей Великобритании, заблуждался, считая, что иностранное общественное мнение сродни нашему; он воображал, что если бы общественному мнению на континенте была предоставлена свобода, то мир был бы обеспечен; он не понимал, что в некоторых случаях разгоревшиеся народные волнения могут оказаться более опасными, чем любые дипломатические махинации.

Проблема взаимоотношений дипломатии и общественного мнения сложна и будет обсуждена в дальнейшем. Достаточно пока отметить, что в XIX веке уважение к общественному мнению, а иногда, как это делал Бисмарк, преднамеренное его использование, оказывает все возрастающее влияние на переход от старой дипломатии к новой.

Третьим фактором, способствовавшим этому, было улучшение путей сообщения и связи. Телеграф, аэроплан и телефон сделали многое, чтобы изменить практику старой дипломатии. В XVII и XVIII веках посол перед отъездом получал письменную инструкцию, разъяснявшую ему общую линию, которой он должен следовать, и цели, какие он должен перед собой ставить. Достигнув места назначения, он оказывался отрезанным от собственного правительства и должен был под чужими звездами держать курс по собственному компасу. Теперь посол, если у него возникнет малейшее сомнение, может в течение десяти минут позвонить по телефону в министерство; в свою очередь министр иностранных дел или председатель совета министров может в любой момент с ним связаться. Ясно поэтому, что личная инициатива, предприимчивость и ответственность не играют в новой дипломатии такой важной роли, как в старой.

Было бы, однако, преувеличением утверждать, что современный посол по сравнению со своими предшественниками XVIII века только мелкий чиновник, сидящий у телефона. Во-первых, послы XVIII века в большинстве боялись, с одной стороны, обязать чем-нибудь свои правительства, а с другой – они всегда находились под страхом, что их правительства откажутся признать взятые ими обязательства, потому предпочитали ничего не делать. Мы, конечно, помним вызывавших сенсацию послов эпохи, предшествовавшей изобретению телеграфа, – вроде Малмсбери и Эллиота, Стрэтфорд-Каннинга и Булвера. Предприимчивость, изобретательность и ловкость этих послов были поразительны. Но мы забываем бесконечную галерею бесцветных послов, боявшихся проявить инициативу, чувствовавших себя несчастными изгнанниками и из лени даже не писавших отчетов. Телеграф по крайней мере мешает послам первого типа втянуть нас в войну, а вторым – скрывать свою лень и непригодность.

Наоборот, в эпоху, когда личность начинает опять становиться решающим фактором в политике, характер и ум посла приобретают первостепенное значение. Может быть, нам теперь не нужны точно такие же качества, как в XVIII веке, однако как теперь, так и тогда политика правительства может правильно проводиться, если его представителями на местах будут люди опытные, честные и разумные; люди изобретательные, уравновешенные и мужественные; люди не увлекающиеся, беспристрастные; люди скромные, которыми руководит только чувство долга; люди, которые понимают опасность хитрости и признают значение ума, умеренности, осторожности, терпения и такта. Насколько мне известно, вряд ли мы можем требовать, чтобы мелкий чиновник, дежурящий у телефона, обладал всеми этими редкими качествами.


VI

Постепенно дипломатический поток, проходя через различные каналы, менял свое русло. Вода как будто та же, остались те же притоки и те же задачи, только русло несколько переместилось. Желательно, чтобы внешняя политика великих держав проводилась профессиональными дипломатами. На дипломатов-любителей (к этому же заключению приходят и США) не всегда можно полагаться. Не только недостаток знаний и опыта может принести ущерб их правительствам: дипломат-любитель часто из-за тщеславия и краткости срока пребывания на посту гоняется за быстрыми успехами, он подозрителен из-за недоверия к собственным силам, слишком усерден, склонен к «блестящим» идеям, не приобрел еще человеческой терпимости и снисходительного скептицизма, которые вырабатываются в результате продолжительной дипломатической службы, и часто подвергается влиянию убеждений, симпатий и даже случайных импульсов. Дипломат-любитель с понятным презрением относится к дипломатическим формальностям и с нетерпением взирает на эти условности; благодаря этому он часто наносит оскорбление там, где хотел только показать добродушие. В своих докладах и сообщениях он иногда старается не столько толково и точно изобразить факты, сколько показать свою сообразительность и литературные таланты.

Старого дипломата многие, начиная с Ла Брюйера и кончая Прустом, осмеивали и даже ругали. Его изображали то невероятным хитрецом, то впавшим в детство слабоумным стариком. Нужно признать, что профессиональный дипломат приобретает какую-то условную слащавость, которая подчас раздражает. Однако он с накоплением опыта приобретает также много ценных качеств, которые мы рассмотрим дальше.

Весьма существенным является то корпоративное чувство, которое вырабатывает дипломатическая служба. Подобно тому как ученые, филателисты и прочие специалисты, встречающиеся между собой, считают, что интересы их специальности стоят выше различий по национальности и языку, так и дипломатическая служба вырабатывает известного рода солидарность между дипломатами разных стран и устанавливает некоторые молчаливо признаваемые нормы, которым они все подчиняются. Человек, который провел всю свою жизнь на дипломатической службе своей страны, виделся со всеми дипломатами своего возраста или знает о них понаслышке. Может оказаться, что посол и министр иностранных дел встречались, когда они были молодыми атташе. Благодаря этому они могут судить об уме друг друга и иметь доверие друг к другу, основываясь на длительном опыте, а не на простом инстинкте. В одних случаях мы имеем налицо полное взаимное доверие, в других каждая сторона, участвующая в переговорах, хорошо знает плохие качества другой.

Это еще не все. Как и в других профессиях, в дипломатии в конечном итоге человека ценят не за внешний блеск, а за его честность. Профессиональный дипломат, как и все другие люди, хочет, чтобы люди, которых он уважает, считали его честным человеком. Одним из преимуществ профессиональной дипломатии при прежней системе было то, что она вырабатывала признававшуюся всей корпорацией оценку характера. Существовала своего рода биржа репутаций дипломатов. Было известно, что нельзя полностью доверять таким людям, как Бюлов, Эренталь, Извольский, а что Бетман-Гольвег, оба Камбона и Столыпин заслуживали доверия. С исчезновением профессиональных дипломатов исчезнет также возможность определять точно характер лиц, занимающих дипломатические посты. Не думаю, что это принесет пользу делу международных переговоров.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю