Текст книги "Реанимируй моё сердце (СИ)"
Автор книги: Галина Колоскова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)
Глава 13
Глава 13
Мой кабинет постепенно становится моим миром. Кушетка в подсобке с кофемашиной заменяет постель. Светлая, просторная комната в клинике Станислава моё убежище, моя крепость. Нужно снять квартиру, но там будет слишком одиноко. Прогнать Снежану из своей и вернуться туда соседкой Марка – выше моих сил.
За окном медленно гаснут краски осеннего дня, а я сижу за столом и пытаюсь сосредоточиться на отчётах. Цифры и диагнозы пляшут перед глазами, они отказываются складываться в связные строки. В висках стучит: тридцать шесть часов почти без сна, сложнейшая операция, а потом... потом он. Станислав. Его молчаливая поддержка, его твёрдая рука, подставляющая стакан с водой, когда нет сил налить его самой. Его взгляд, в котором нет ни капли жалости, только уважение и, тревожащее душу понимание.
Я закрываю глаза, позволяя себе на секунду погрузиться в новое чувство. Оно тёплое, как первый луч солнца после долгой полярной ночи. Но в самой его глубине таятся ледяные осколки страхов. Страх снова довериться. Страх оказаться слабой под новыми чувствами. Потерять себя. Раствориться. В какой-то момент не замечаю, как сомкнула веки и задремала.
Резкий стук в дверь вырывает из этого хрупкого равновесия. Моё глупое, израненное сердце, привыкшее за годы к тому, что за дверью стоит Марк с чашкой чая, ёкает. Выдыхаю с облегчением, прочувствовав ледяную волну по коже. Это не он. Уже никогда. Я так и не отвечаю на его звонки и бесконечные сообщения с мольбами понять, простить, вернуться. Он отвечает адвокату отказом на досудебное решение по разделу имущества. Надеется, что я передумаю разводиться или оставлю им с сестрой всё в виде прощального благословения? Не дождутся! Придётся встречаться в суде.
– Войдите, – мой голос, удивительно спокоен. Успела свыкнуться с мыслями об измене и неизбежным разводом.
Дверь открывается, и в кабинет входят те, кого меньше всего ожидала увидеть. Два человека, чьи лица я знаю лучше своего собственного. Мама и папа. В глазах родителей знакомые, выстраданные за последние недели эмоции – тревога, упрёк, усталость. Судя по взглядам, от меня. Всегда от меня.
– Ариша, родная, – мама делает шаг вперёд, ухоженные руки сжимают ремешок дорогой сумки. Взгляд скользит по мне, по моему халату, по кабинету, оценивая, прикидывая. – Мы звоним, но ты не берёшь трубку. Хорошо, Снежана знает, где тебя можно найти. Приходится появляться без предупреждения.
Сжимаю губы. Похоже, придётся отнести на ресепшен список всех моих родственников для запрета пропуска на территорию клиники.
Папа стоит сзади. Обычно суровое лицо напряжено. Он смотрит мимо меня, на книжные полки, будто там ищет ответы на вопросы, которые не решается задать.
Меня обдаёт холодом. Видно разговор будет непростым. Усмехаюсь от собственных мыслей. А когда в последнее время было по-другому?
– У меня работа, мама, – я не встаю. Протестующая часть меня отказывается совершать привычные ритуалы: поцелуи, объятия. Душа замирает в ожидании удара. Я догадываюсь, зачем они здесь. Чувствую это каждой клеткой.
– Мы знаем о твоей непрекращающейся работе, – папа наконец встречается со мной взглядом. – Ты всегда только о ней и думаешь. Но сейчас речь о семье. О твоей настоящей семье!
Мама подходит ближе, садится в кресло для посетителей без приглашения. Её дорогие тяжёлые духи заполняют пространство, перебивая стерильный больничный запах.
– Арина, хватит этого театра, – её голос дрожит, но не от слёз, а от сдерживаемого раздражения. – Ты скрываешься здесь, как преступница, пока твоя сестра... твоя собственная сестра...
Она замолкает, делая драматическую паузу. Я молчу, сдавливая между коленей сжатые кулаки. Ладони становятся влажными.
– Снежана беременна! – выпаливает папа, не выдерживая напряжения. Слова тяжёлые, как свинец, повисают в воздухе. Они вонзаются в меня, не оставляя ран, потому что бьют в уже убитое, онемевшее место.
Смыкаю на секунду тяжёлые веки, затем скольжу взглядом по маме, взирающей на меня с вызовом. По папе, который смотрит на пол. И жду. Жду боли, истерики, слёз. Но внутри пустота. Глухая, беззвучная пустота. Всё, что могло сгореть, уже выжжено.
– И что? – спрашиваю чуть слышно. Мой голос звучит так странно, что они оба вздрагивают.
– Что значит «и что»? – всплёскивает мама руками. – Арина, опомнись! Речь идёт о ребёнке! О твоём племяннике или племяннице! Разве ты не понимаешь? Марк – отец этого ребёнка! Они твоя семья!
Во мне что-то надламывается. Окончательно и бесповоротно. Я медленно поднимаюсь из-за стола, опираюсь руками о столешницу, чувствуя, как холод стекла проникает в ладони.
– Моя семья? – заставляю себя говорить ровно, хотя внутри всё кричит. – Моя семья развалилась, когда мой муж и моя сестра предали меня в моей спальне. Вы помните, с чьей измены всё началось? Или успели стереть это из памяти, как неудобный эпизод?
– Ариша, не говори так цинично! – в голосе отца звучит боль. – Они совершили ужасную ошибку! Грех! Но скоро появится ребёнок! Невинное дитя! Наш долгожданный внук или внучка! Можешь это понять? Ты должна простить их! Должна уступить, образумиться!
Улыбаюсь. Так вот оно что. Мой адвокат дозвонился до Марка и рассказал о разделе имущества? Или участковый приходил с проверкой жильцов по прописке?
Слово «уступить» висит между нами, огромное, уродливое по сути. Смотрю на своих родителей. Никаких заблуждений на их счёт больше нет. Я вижу их настоящих. Не любящих и защищающих, а двух напуганных людей, желающих вернуть иллюзию спокойствия и благополучия любой ценой. Ценой моей разрушенной жизни. Моей боли.
– Уступить? – я смеюсь сухим, безрадостным звуком. – Вы приезжаете к дочери, которую только что назвали циником, и требуете, чтобы я «уступала» собственного мужа? Мою жизнь? Мою любовь? Мою честь? Ради чего? – с трудом принимаю реальность, сюр происходящего. —Ради того, чтобы ваша младшая, «хрупкая, нежная» Снежана, могла спокойно донашивать ребёнка, зачатого в моей постели? Чтобы вам не было стыдно перед знакомыми?
Упади сейчас рядом метеорит, не вздрогну. Невозможно поразить меня больше того, что происходит в моём кабинете.
– Снежана не справляется одна! – кричит мама, вскакивая. Слёзы, брызжут из её глаз. – Она же ребёнок! И такая ранимая! А ты... ты всегда была сильной, Арина. Ты сможешь всё пережить. Ты выстоишь. А она сломается! И что тогда будет с ребёнком?
Вот оно! Правда, которую я подсознательно знаю все свои тридцать пять лет. Я – сильная. Я – каменная стена. Меня можно бить, в меня можно кидать камни, от меня всё отскакивает. А Снежана – хрустальная ваза. Её нужно держать на бархатной подушечке, любоваться, протирать, оберегать. Даже если она разбивает твою жизнь.
Я выпрямляюсь. Дрожь, неуверенность уходят. Остаётся ледяная, кристальная ясность.
– Хорошо, – говорю я тихо. – Я всё понимаю.
На их лицах мелькает надежда. Глупая, наивная надежда.
– Понимаю, что в вашей системе координат я всегда буду виноватой. Потому что я сильная. Потому что я выдерживаю. Потому что я не закатываю истерик и не плачу навзрыд на пороге. Моя боль для вас – неудобство. Моё достоинство – упрямство. А её подлость – «ошибка», эгоизм – «хрупкость».
Я обхожу стол и встаю перед ними. Прямая, как скальпель.
– Так вот, слушайте и запоминайте навсегда! Я не буду ничего «уступать». Марк мне не нужен. Он – предатель, и ребёнок ничего не меняет. Нас ждёт развод и раздел имущества. Снежана – больше мне не сестра. Она – человек, который убивает во мне веру в родство. А вы...
Голос дрожит, но я собираю всю свою волю, чтобы его выровнять.
– А вы – мои родители. И у вас сейчас есть выбор. Вы можете принять моё решение. Уважать мою боль. Признать, что ваша младшая дочь поступает подло, а не «не справляется с чувствами». И продолжать быть частью моей жизни. Или...
Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как с каждым словом из меня вырывается старый, больной кусок души.
– Или вы можете продолжать оправдывать их, требовать от меня жертв и считать сильную дочь вечной должницей слабой. Но тогда... тогда у вас останется только одна дочь. Я исчезну из вашей жизни. Навсегда!
В кабинете повисает гробовая тишина. Мама смотрит на меня с ужасом и непониманием, как будто я являюсь не её дочерью, а инопланетянкой, говорящей на незнакомом языке. Папа бледнеет.
– Ты... ты шутишь, Арина? Ты не можешь так поступить! – шепчет мама.
– Это не шутка. Это ультиматум. Выбор за вами.
Я поворачиваюсь и снова смотрю в окно, на темнеющее небо. Я больше не вижу их. Чувствую их тяжёлые взгляды спиной, слышу их прерывистое дыхание. Но я стою, как скала, о которую вот-вот должны разбиться волны их упрёков.
И они разбиваются. Потому что через минуту, кажущуюся вечностью, я слышу шаркающие шаги и щелчок закрывающейся двери. Они уходят. Не дав ответа. Но я знаю – ответ будет. И он определит, будет у меня хоть какая-то семья, или я окончательно останусь одна в этом холодном, но гордом одиночестве.
Я стою так, позабыв о времени, пока за окном не зажигаются фонари, окрашивая город в желтовато-оранжевые тона. В груди пустота, но странно спокойная. Как после ампутации гангренозной конечности. Больно, кровоточит, но ты знаешь – иначе смерть.
Глава 14
Глава 14
Поправляю халат перед большим зеркалом. Запах свежести и антисептика радуют ноздри, а отражение глаза. Сегодня первая презентация нашего нового реабилитационного проекта. Станислав доверил мне его полностью. Чувствую лёгкое дрожание в кончиках пальцев, но это не страх. Это азарт. Это предвкушение битвы, в которой я – не жертва, а полководец.
В отражении я вижу не ту сломленную тень, что упала в подъезде, а другую женщину. Её глаза смотрят на мир прямо и чуть отстранёно. В них больше нет наивного блеска, зато появилась глубина прошедшего через невероятную боль человека. Я медленно провожу рукой по волосам, убранным в строгую гладкую причёску. Ни одной выбившейся прядки. Идеальный порядок. Идеальный контроль. Самоконтроль в каждом жесте.
Смартфон вибрирует на столе, нарушая тишину. Вижу имя на экране, и, как всегда, моё тело на мгновение замирает. Марк. Он звонит уже третью неделю подряд. Я никогда не беру трубку. Он оставляет голосовые сообщения – сначала злые, потом растерянные, теперь умоляющие. Я стираю их, не дослушивая. Голос предателя больше не способен растрогать моё сердце. Он стал раздражающим фоновым шумом, помехой, которую нужно устранить.
Но сегодня приходит сообщение не голосовое, а текстовое.
– Арина, я рядом. Я в холле твоей клиники. Мне нужно тебя увидеть. Очень важно, иначе я бы не появился. Пять минут. Умоляю.
Кровь стынет в жилах. Снова холл? Публичное место. Он осмелился прийти сюда? В пространство, которое стало моим спасением? Ольга уволена с волчьим билетом, его не пропустят. Горячая волна гнева подкатывает к горлу, но я делаю глубокий вдох и заставляю её отступить. Гнев – это роскошь, которую не могу себе позволить прямо сейчас. Перед презентацией.
Подхожу к окну, отодвигаю жалюзи и смотрю вниз, на парковку. Да, его машина там. Элегантный тёмный седан, который он любил больше меня. Мы выбирали его вместе. На секунду закрываю глаза. Я не позволю прошлому ворваться в моё настоящее.
– Всё в порядке, доктор Ковалёва? – раздаётся у двери спокойный голос Станислава.
Поворачиваюсь и вижу его на пороге с планшетом, заполненным нашими слайдами. Спокойный взгляд скользит по моему лицу. Вижу, как он мгновенно считывает напряжение. Он всегда чувствует моё внутреннее состояние. В чёрных глазах вопрос. Вынуждена отвечать. Сама на его месте уже бы взорвалась. Уволила к чёртовой матери сотрудницу, чьи родственники превратили клинику в проходной двор.
– Ко мне пришёл нежданный гость, – виновато показываю подбородком на смартфон, – мой муж, Марк. В холле.
Лицо Станислава не меняется. Ни тени удивления или раздражения. Только смуглая кожа лица натянулась на скулах.
– Хочешь, я с ним поговорю? – Огнев делает шаг внутрь кабинета. – Он не имеет права беспокоить тебя здесь.
Качаю головой. Нет. Бегство – это не выход. Я слишком долго бежала. От боли, от правды, от самой себя. Что мешает ему подкараулить меня за территорией клиники? Охрану ко мне не приставят.
– Нет. Я сама. Мне нужно это сделать. Чтобы закрыть этот гештальт навсегда.
– Хочешь, я побуду рядом?
Я снова качаю головой. Это мой бой. Моя битва. Вымученно улыбаюсь.
– У нас презентация через сорок минут. Я приду. Обещаю, я буду готова.
Он смотрит на меня с выражением, всё чаще появляющимся в его глазах – с безграничным уважением и верой. Кивает и, развернувшись, уходит. Я остаюсь одна с биением собственного сердца. Оно бьётся ровно. Как накануне сложнейшей операции.
Я выхожу в коридор. Каблуки отбивают чёткий ритм по кафельному полу. Настраиваю себя на разговор с предателем. Каждый шаг – это утверждение моего права быть здесь. Моё право на новую жизнь.
Он сидит на кожаном диване в углу холла. Выглядит ужасно. Обычно безупречный костюм помят. Рубашка расстёгнута на две пуговицы. Видно, что не брился несколько дней. Увидев меня, он резко вскакивает. Кривится в попытке растянуть губы. Некогда обаятельная улыбка исчезла.
– Арина, – хрипит он в попытке проглотить ком, совсем как при нашем знакомстве. – Ты пришла.
Останавливаюсь в паре метров от него. Физически ощущаю возникшую между нами невидимую стену. Стену из предательства, боли и тех недель, что мы прожили порознь. Показываю ему на часы.
– У меня всего пять свободных минут, Марк. Как ты и просил. Отойдём в сторону.
Он смотрит на меня, жадно впитывая каждую деталь. Удивлённый взгляд поднимается вверх по моему телу. Туфли, длинные ноги, что намного стройнее, чем у Снежаны. Белый халат, подчёркивающий идеальное состояние моей кожи. Мою собранность, причёску, моё спокойствие.
– Ты… ты выглядишь потрясающе, – он говорит это с таким изумлением, словно ожидал увидеть сгорбленную развалину.
Склоняю голову на бок. Неужели он забыл, какая я была раньше и есть? Совсем страсть глаза замылила? Не могу скрыть брезгливую усмешку.
– Что ты хотел, Марк?
Он делает шаг вперёд, но мой ледяной взгляд останавливает его.
– Я… Боже, Арина, я не знаю, с чего начать. Всё пошло не так. Всё превратилось в настоящий ад!
Он проводит рукой по лицу заметно дрожащими пальцами.
– Я не могу так жить. С Снежаной… это кошмар. Ты не представляешь. Она не готовит, не убирает. Она только тратит деньги и ноет. Наша квартира… похожа на помойку. Она постоянно плачет, требует внимания, кричит, что я её не люблю.
Качаю головой. В пору самой зареветь. Он пришёл сюда рассказать как всё плохо складывается с любовницей или приготовил то, чем можно прижать меня к стенке?
Глава 15
Глава 15
Слушаю нытьё Марка молча. В душе ничего не шевелится. Нет у меня к нему ни сочувствия, ни злорадства. Просто… пустота.
– И что? Ты пришёл пожаловаться бывшей жене, что твоя любовница оказалась неидеальной хозяйкой? Мне тебя пожалеть или поплакать рядом? – качаю головой. Да эти двое просто созданы друг для друга. Одариваю тяжёлым взглядом. – Ты думал, она будет мной?
– Нет! Я пришёл просить у тебя прощения. Я был слепым, глупым идиотом. Разрушил всё, что у нас было. Предал нашу любовь, наше доверие. Я предал лучшего человека в своей жизни!
Хриплый голос срывается. Он опускает в пол виноватый взгляд. Передо мной стоит не тот уверенный, обаятельный Марк, что вскружил когда-то голову. Передо мной – сломленный, жалкий мужчина.
– Я понимаю это сейчас, – он продолжает, подняв мокрые от слёз глаза. – Понимаю, что потерял. Ты была моим лучшим другом, моей опорой. Ты делала нашу жизнь… идеальной. А я променял всё это на мимолётную страсть, на иллюзию.
Он умолкает, ожидая ответа. Какой-то реакции. Но во мне – тихое безразличие, которое невозможно не заметить.
– Ты ничего не чувствуешь? – шепчет он с недоумением. – Ничего? После всех наших лет?
Чего он ждёт от меня? Что «пойму и прощу»? Я смотрю на незнакомца в одеждах моего бывшего мужа, и наконец нахожу в себе ответ.
– Я чувствую, Марк. Но это не то, что ты хочешь услышать.
В серых глазах мольба. Не хочет верить, что влюблённая, всепрощающая жена стало другой?
– Что? Скажи!
Приподнимаю уголки губ. В страшном сне ещё месяц назад не могла подумать, что буду говорить такое:
– Я чувствую жалость. Моральное и физическое отвращение. И огромную, всепоглощающую усталость. Усталость от всей этой грязной истории. Ты пришёл сюда не потому, что осознал свой грех, а потому, что тебе некомфортно. Потому что жизнь с Снежаной оказалась не такой розовой, как тебе мечталось…– Провожу взглядом по мятому пиджаку. Марк никогда не знал и не знает с какой стороны отпариватель включают в розетку. – Ты скучаешь не по мне, а по тому комфорту, который я тебе обеспечивала. По чистой рубашке и горячему ужину. Ты не хочешь меня вернуть. Ты хочешь вернуть свой старый, удобный быт.
Он смотрит на меня, и в его глазах читается ужасающее понимание. Понимание того, что я вижу его насквозь. Возмущается вполне искренне:
– Нет, Арина, это неправда! Я люблю тебя! Я всегда любил только тебя! Это была ошибка! Огромная, чудовищная ошибка!
Похоже, он сам верит тому, что говорит. Хочется рассмеяться в голос, но нельзя. Цежу сквозь зубы:
– Ошибка, которая длилась полгода, Марк? – мой голос всё так же спокоен. – Ошибка, в которую ты вложил наши общие деньги, оплачивая капризы сестры? Нет. Это не ошибка. Это – выбор. Твой осознанный выбор. И теперь ты пожинаешь его плоды.
Я делаю шаг назад, чувствуя, как дистанция между нами становится непреодолимой.
– Я не вернусь к тебе, Марк. Никогда. Ты для меня – часть прошлого. Как вырезанный аппендикс. Было очень больно, но теперь я здорова.
– Дай мне шанс! Один шанс! Я всё исправлю! Я уйду от неё, мы продадим эту квартиру, я…
Противно до тошноты.
– Хватит! – короткое слово звучит резко, как удар хлыста. – Не унижай себя дальше. Ты и Снежана заслужили друг друга. Разбирайтесь со своим «счастьем» без меня. В моей новой жизни для тебя нет места…– Единственно непонятный, неприятный момент. —Поздравляю с беременностью любовницы.
– Какой беременностью? – округлившиеся глаза «счастливого папы» говорят о многом. Либо Марк ничего не знает об этом, либо мерзавка, как всегда, соврала родителям.
Усмехаюсь в оторопевшее лицо.
– Спроси у Снежаны. Родители уже в курсе. Готовься к их визиту!
Я вижу, как последняя надежда покидает его. Широкие плечи безнадёжно опускаются. Он сломлен. Окончательно и бесповоротно.
– Я… я понимаю, – он бормочет, глядя в пол. – Просто знай… Я всегда буду любить тебя. И сожалеть о том, что сделал.
Он поворачивается и, не глядя на меня, идёт к выходу. Крупная фигура кажется маленькой, жалкой на фоне светлого, просторного холла.
Я стою неподвижно несколько секунд, наблюдая, как дверь закрывается за призраком прошлого. Во рту горький привкус. Не от слёз, а от горечи правды. Правды о человеке, которого я когда-то любила.
Я разворачиваюсь и иду обратно в свой кабинет. Мой шаг по-прежнему твёрд. Спина прямая. Захожу в кабинет, закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Глубокий вдох. Глубокий выдох. Считаю до десяти. Всё кончено! Дверь в прошлое захлопнута навсегда. Настенные часы громко отсчитывают настоящее.
Подхожу к столу, беру планшет с презентацией. Длинные пальцы не дрожат. Смотрю на своё отражение в тёмном экране. Женщина с глазами, видевшими боль, но не потерявшими блеска.
В этот момент смартфон снова вибрирует. Бросаю взгляд на экран, ожидая увидеть имя Марка. Но это не он.
Снежана. Неужели следила за «женихом»?
Сообщение короткое, полное привычной истерики избалованной «девочки».
«Довольна? Ты забрала у меня всё! Но я не позволю тебе быть счастливой. У меня есть кое-что, что вернёт тебя на землю. Не сомневайся».
Опускаю руку с холодным гаджетом. Неприятная, ледяная волна скользит по коже. Что она задумала на этот раз? И какой козырь может быть у неё на руках?
Глава 16
Глава 16
Я стою над операционным полем. Уверенные руки в стерильных перчатках. Бесстрастное лицо скрыто маской. Передо мной – бьющееся, живое сердце. Оно молодое, сильное, но преданное собственным аномалиям. Это сердце двадцатидвухлетней гимнастки, Маши Валеевой. Её карьера, её мечты об Олимпиаде остались в прошлом. Сейчас жизнь известной спортсменки висит на волоске, на тончайшей нити, которую держу я.
– Кардиоплегический раствор введён, – мой голос звучит ровно и механически под маской. – Сердце останавливается.
В операционной воцаряется та особая, напряжённая тишина, которая бывает только в святая святых. Слышен лишь монотонный пик аппарата ИВЛ и слабый гул приборов. Я протягиваю руку, и сестра кладёт мне в ладонь скальпель. Холодное, острое лезвие, как продолжение моей собственной руки.
Я чувствую взгляд Станислава. Он стоит напротив меня, ассистируя. Его присутствие не давит, а наоборот, создаёт невидимый силовой каркас, опору. Мы работаем в полной синхронности, без лишних слов. Наш тандем – это идеально отлаженный механизм, где он предугадывает каждое моё движение, а я чувствую его готовность подставить плечо.
– Арина? – его голос доносится сквозь маску. Он не спрашивает, всё ли в порядке. Он спрашивает, готова ли я.
– Да. Начинаем, – это всё, что я говорю.
И я начинаю. Мой мир сужается до размеров сердца. До тончайших сосудов, до мышечных волокон, до той самой аномалии, что угрожает оборвать молодую жизнь. Разрез. Зажимы. Каждое моё движение выверено, точно, лишено суеты. Здесь, в этой стерильной тишине, под ярким светом ламп, я нахожу своё окончательное успокоение. Здесь нет места боли прошлого, нет жгучего предательства, нет назойливых голосов родителей. Есть только я, мой разум, мои руки и жизнь, которую я обязана спасти.
– Вижу дефект, – сообщаю ровным голосом. – Приступаю к пластике.
Работа требует ювелирной точности. Микроскопические швы, восстановление формы, укрепление стенки. Пот стекает по моей спине под стерильным халатом, но мои пальцы не дрожат. Они знают своё дело. Они помнят каждую секунду всех долгих часов у операционного стола, которые привели меня сюда.
Я поднимаю взгляд и на мгновение встречаюсь с глазами Станислава. Над маской видны только они. Чёрные, глубокие, как ночной океан перед штормом. В них нет тревоги. В них – абсолютная, несгибаемая вера. В меня. Мы работаем несколько часов. Мышцы затекают, шея ноет от постоянного напряжения. Но внутри меня растёт странное, почти эйфорическое чувство. Это сражение мы выигрываем вместе.
– Последний шов, – произношу я, и мой голос звучит устало, но торжествующе.
– Снимаю с искусственного кровообращения, – отвечает Станислав.
Мы замираем. Все в операционной замирают. Проходит секунда, другая… и сердце на мониторе делает первый, робкий удар. Потом второй, третий. Ритм выравнивается, становится сильным, уверенным.
– Синусовый ритм, – сообщает анестезиолог. – Все показатели в норме.
Тишину разрывают негромкие, сдержанные возгласы одобрения. Операция прошла блестяще. Спортивная карьера девочки спасена. Она сможет работать тренером. Её жизнь – тоже.
Я отхожу от стола, снимаю перчатки, маску. Руки теперь дрожат, выплёскивая накопленное напряжение. Слышу шаги за спиной. Оборачиваюсь. Ко мне подходит Станислав. Он тоже снял маску. Смуглое лицо усталое, но глаза… его, обычно невозмутимые, глаза горят.
– Блестяще, Арина, – тихо говорит он, так, чтоб слышала только я. – Абсолютно блестяще!
Мы выходим из операционной в пустой, тихий коридор. Каждый шаг по идеально чистой плитке отдаётся эхом. За окном уже глубокая ночь. Город усыпан огнями, как россыпью алмазов. Мы останавливаемся у большого панорамного окна. Спиной к этой вселенной из стекла и бетона, лицом друг к другу.
Эйфория от успеха бурлит в крови, как игристое вино. Я смотрю на него, на сурового, молчаливого мужчину, который стал моей стеной, моим убежищем, моим партнёром. И что-то в этот момент переламывается внутри. Та ледяная плотина, что сковывала моё сердце в долгие непростые месяцы, тает под напором этой волны.
– Спасибо, – хрипло от волнения. – Спасибо, что был там, рядом.
– Я всегда буду рядом, – он отвечает спокойно, но его взгляд становится тяжёлым, пронзительным. – Пока ты будешь позволять мне.
Он не двигается, не делает ни одного жеста. Но расстояние между нами вдруг становится живым, пульсирующим.
– Я… я боюсь, – вырывается у меня хриплым шёпотом. Признание, которого я стыжусь. Арина в его глазах и Арина настоящая – по сути две разные женщины.
– Чего? – его вопрос обезоруживает своей прямотой.
– Чувствовать. Доверять. Снова… оказаться слабой. Оказаться обманутой.
Он медленно, будто боясь спугнуть, поднимает руку и касается тыльной стороной пальцев моей щеки. Его прикосновение обжигает, как электрический разряд. Оно смывает всю усталость, всю горечь.
– Сила не в том, чтобы не чувствовать, Арина. Сила – в том, чтобы, зная боль, не бояться чувствовать снова. Я не обещаю тысячи роз без шипов. Я обещаю быть рядом. Всегда. На всех операциях. Во всех твоих битвах.
Я не могу ответить сразу. Губы дрожат. Сердце колотится так, что ещё немного и выскочит из груди. Огнев не из тех, кто разбрасывается словами. Чувствую, что сейчас произойдёт нечто важное, бесповоротное. Готова ли я принять это новое?
Я закрываю глаза, погружаясь в это прикосновение, в эти слова. Они входят в меня, как лекарство, как бальзам на израненную душу. И я твёрдо верю, что это – правда. Единственная правда, которая имеет сейчас для меня значение.
– Я тоже боюсь, – тихий шёпот проникает напрямую в сердце. – Боюсь спугнуть тебя. Потерять. Я наблюдал за тобой не один год, восхищался тобой. А теперь… теперь могу открыто сказать, что люблю тебя, Арина.
Слова повисают в воздухе между нами. Простые. Страшные. Прекрасные.
Я размыкаю веки и смотрю прямо на него. В его глазах нет ни тени сомнения. Там чистая, голая правда. И моя собственная правда рвётся наружу, сметая все страхи, все отговорки.
Ощущаю на физическом уровне, как за моей спиной рушатся последние кирпичики прошлого. Шагаю из жизни в обмане в новую, надеюсь, что в светлую.
– И я люблю тебя, – говорю это чётко, ясно, наслаждаясь тем, как слова звучат, как они освобождают душу, сметая скованность. Повторяю уверенно: – Я люблю тебя.
Больше ничего не нужно. Он не говорит ни слова, а протягивает руки, позволяя сделать выбор: любить друг друга на расстояние или стать одним целым. Я делаю шаг вперёд, в его объятия. Они смыкаются вокруг меня, сильные, надёжные, как крепость. Я прижимаюсь щекой к мускулистой груди, слышу ровный, спокойный стук его сердца. Оно бьётся в унисон с моим.
