Текст книги "Тавро Лилит"
Автор книги: Галина Евдокимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)
– Ты опоздал, Хепи, – строго произнёс старец и покачал головой.
Учитель часто пенял ему на недостаточное рвение в молитвах.
Да, в Хварну Рэй не верил. Отчасти это огорчало его самого. Нелегко посвятить себя богу, в которого не веришь.
Молитвы никогда не вызывали благоговейного эсктаза, поэтому Рэй не закрыл глаза, а стал рассматривать огромный стеклянный сосуд, наполненный клубящейся золотистой субстанцией.
Медленно, капля за каплей, постепенно понижая уровень, жидкость перетекала из верхнего резервуара в нижний. Автоматическое устройство, с механизмом в виде движущихся фигурок монахов, в определенный момент тихонько щёлкало., словно отсчитывало количество пропущенных Рэем молитв, когда он сидел, как сейчас, на коленях, и не обращаялся Хварне
О, Священная Клепсидра, подумал Рэй, изо дня в день одно и то же.
После молебна монахи молчаливой вереницей покинули храм. Но Рэю Учитель велел остаться.
– Скажи мне, что ты видишь? – обратился к нему старец, указывая на клепсидру.
– Вижу, как клубится золотой туман, – улыбнулся Рэй.
– Неплохо, Хепи, совсем неплохо, – ответил улыбкой Учитель. – Многие видят только клепсидру. А ты никогда не задумывался о том, что это за «туман»? Может быть, это эманация вечного и бесконечного Хварны в физическом мире, то есть время?
– Я перестал считать дни с тех пор, как оказался здесь, потому что не знаю, зачем живу. Когда-то моя жизнь была неразделима с космосом, и я ценил мгновения, ведь каждое могло стать последним. А сейчас я не веду счёт времени. Мне некого искать и нечего ждать.
Учитель едва заметно улыбнулся:
– Время… Время есть интервал между рождением и смертью. Всего лишь отрезок. Человеческое сознание нашло ему единицы измерения. Но в Космосе времени нет.
Рэя не волновал ни разговор о времени, ни само время. Он даже не пытался скрыть это от Учителя.
– Я знаю, ты не веришь в Хварну, – Учитель жестом пригласил Рэя выйти из храма. – Но он щедр и справедлив. Есть три дара Хварны, обладание которыми даёт возможность управлять потоками времени. Первая, или Царская Хварна, связана с будущим. Но она даруется немногим избранным, ибо её наличие позволяет менять предначертанное и формировать будущее.
Рэй подавил вздох нетерпения.
– Вторая, или Жреческая Хварна, – продолжал Учитель, – связана с прошлым и передается по наследству.
Нетрудно было догадаться, что Учитель ею обладает.
– Третья Хварна отвечает за настоящее, и даруется за исполнение долга. Это Хварна Воина. И это твоя Хварна, Хепи.
Рэй в недоумении посмотрел на Учителя.
– Моя?! О чём вы говорите!
– Послушай меня внимательно. Прошлое и будущее взаимосвязаны. Настоящего, как такового, нет. Предположим, я позвал тебя в прошлом, рассчитывая на то, что ты придёшь, то есть на будущее. Сейчас мы с тобой в настоящем, разговариваем друг с другом. Но этого могло и не случиться, если бы ты не пришёл. Моё приглашение могло бы так и остаться… прошлым, а время потраченным зря. Жизнь, Хепи, всего лишь череда выборов.
– Если бы у меня был выбор, – с горечью сказал Рэй. – Я бы выбрал любой день, пусть один единственный, вместо целой жизни здесь, на Эсти. День, в котором жива Рамна.
В глазах Учителя блеснул золотистый туман.
– Нарисуй в памяти образ Рамны, – неожиданно произнёс старец. – И вот… она здесь…
Старец взмахнул рукой, словно рисуя Рамну.
– …но она уже подверглась трансмутации. Её память расформирована, и невозможно сейчас собрать воедино все составные части, даже если мы найдем их все. Но ты можешь перехватить её в прошлом.
Рэй напряжённо слушал, ощущая ужас и... надежду. Вернуть Рамну?! На мгновение ему представилось, как где-то в немыслимом котле Вселенной варится клубок чувств, воспоминаний, желаний его Рамны. Он содрогнулся.
– Какая древняя метафизика, – сказал он. – Пространство, время, энергия, материя... События можно датировать, описать причины и следствия поступков. Да, это можно сделать. Но ничего нельзя исправить, повторить! Именно поэтому жизнь – чудо.
– Но в каждой жизни, в каждой истории есть что-то общее, похожее на множество других, – возразил старец. – Хварна может даровать тебе день. Один единственный. Тот день, в котором ты хотел бы жить вечно. Выбирай… Планета Эсти – обитель Хварны. Восходы и закаты, которые ты наблюдаешь, только иллюзия. Все мы здесь живём вне времени. Не спрашивай, как ты попал сюда, ибо это милость Хварны, необъяснимая и непостижимая.
…Дома, лежа на узкой постели, Рэй пытался справиться с переполнявшими его чувствами, воспоминаниями, изменчивыми до неузнаваемости. Это были грёзы о минувших днях, среди которых не было ни одного одинакового или лишнего дня. Всё было центром и источником энергии, жизни. На Эсти чувства немного сгладились. Но порой память вдруг начинала мучить его с новой силой.
Итак… я мёртв. И райское существование на Эсти только иллюзия жизни. Но я могу выбрать один день.
И тогда ему вспомнилось.…
Это был день накануне отправления в последнюю экспедицию, который они провели в их усадьбе на берегу океана.
В воздухе уже веяло зимой. Выпал первый снег, и они выбежали из дома, ходили, оставляя на снегу забавные следы, смеялись. А потом поднялись в спальню. Он сел на край кровати, а Рамна встала напротив у окна. Несколько минут пристально глядела на него.
Он растворялся в воспоминаниях – её бледные гладкие руки, прикосновения, взгляд. Вспоминая годы, прожитые с Рамной, снова и снова перебирая прошлое, он так сливался с ней, что чувствовал на щеках её горячее дыхание, тёплые губы...
Это был день между осенью и зимой. И всё было так, будто они знали, что это их последний день вместе…
4.
…Учитель коснулся сознания Рэя. Невидимый, полный уверенности и надёжности жест...
В угасающем сознании Рэя проносились обрывки мыслей... Миг, рывок... и заплясали разноцветные сполохи, вихри. Но где-то в глубине его существа всё ещё пульсировала крупица прежней памяти.
Он словно застрял между точкой воплощения и точкой распада, вращаясь в хаосе межпространственного водоворота. Ощущение холодных, скользящих потоков энергий. Ни изображений, ни смыслов... Только чувства, яркие и очень сильные.
Вдруг всё исчезло – контуры, объёмы. Только золотистое сияние.
Он медленно соскальзывал в запредельный холод изначального. Древнейшие миры, отдалённое будущее...
Золотистое сияние погасло. И вспыхнуло вновь.
Рэй не знал, находится ли он где-то в центре или, может быть, на краю Вселенной, в точке, где рождается всё: звёзды, циклы жизни. Ему казалось, он наблюдает рождение миров: высокие белые волны налетали откуда-то из мрака, заливая берег изначального.
Вдруг словно чья-то холодная рука скользнула по лицу.
Мир вернулся в виде костюма астронавта межгалактического флота Земли. Мир, в котором существовало только одно имя: Рамна.
На далёком горизонте мелькали закатные сполохи. Воздух вибрировал.
…Она сидела на золотой ленте песка, у самой воды, сама золотистая, сверкающая, и чертила что-то пальцем на песке, тут же старательно всё стирая.
Видимо, то чего она хотела, нелегко нарисовать.
– Рамна, – произнес он одними губами.
Она поднялась и пошла ему навстречу. Женственная, как сама природа.
Весь мир отдалился, и больше ничто не имело значения.
Это был самый счастливый день.
И Рэй знал, что этот день продлится вечно.
Тавро Лилит. Из гари и пепла...
Поднималась молчаливая заря. Мрак, оккупировавший город ночью, неохотно отступал, прячась в провалах, разломах, трещинах.
Спасаясь от пронизывающего холода, Сатрэм спешил к Сен-Долор, единственному месту во всей Актории, где он чувствовал себя в безопасности с наступлением утра. Время от времени озирался, не преследует ли кто? Он знал, как ненадежна и изменчива стылая предутренняя мгла.
От пробоины в стене полуразрушенного дома, выпустив облако едкого дыма, отъехала машина Акторианской патрульной службы. Увернувшись от света фар, Сатрэм спрятался в ближайшем закоулке.Он умел оставаться незамеченным. Он, странное ночное существо, изгой, катаморф.
Сатрэм накинул на голову капюшон и, низко опустив голову, перебежал на другую сторону улицы. Пройдя несколько метров вдоль высокой чугунной ограды, свернул с дороги и вышел на соборную площадь.
Сотканный из мглы и света, отливающего красным там, где сохранились стёкла витражей, Сент-Долор вздымался к небу. Чистая готика – строгий фундамент, стрельчатые арки, шпили, башни, пинакли, химеры и горгульи по краям контрфорсов. Казалось, это строение существовало всегда, на протяжении всех дней и ночей, до начала дней. До Кольца...
Направляясь к западному входу, Сатрэм пересёк площадь, влажную от росы, и прошёл мимо мёртвого фонтана, покрытого толстым слоем бледно-зеленой ряски. Земля у стен собора, липкая и вязкая, при каждом шаге чавкала, неохотно отпуская ногу. Здесь, на почве богатой мёртвой органикой, густо разросся просвирник, до самой зимы обжигающий глаза кроваво-красными цветами.
Через потайную дверь проник в западный неф. Возле центральной колонны опустился на колени. Сунул окоченевшие пальцы под слой мха, нащупал отверстие люка и потянул на себя тяжёлый металлический круг. В ноздри ударил тошнотворный запах.
Сатрэм сошёл вниз на несколько ступеней, осторожно опустил крышку и, прислонясь спиной к стене, откинул голову назад. Затылком он почти физически ощущал, как, цепляясь за известковые швы между камнями, ползут вглубь почвы корни растений, изо всех сил стараясь как можно прочнее укрепиться в ней.
«А вот люди оторвались от своих корней», – думал Сатрэм. – «В борьбе за выживание о многом успели позабыть».
Новая Актория, по сути, так и осталась хрупкой конструкцией, отчаянно нуждающейся в защите. Бетонные сваи, опасно высокие и, при всей кажущейся надёжности, возносили город слишком высоко, к самому небу. Но к небесам ли?
Осторожно, ступень за ступенью Сатрэм начал долгий спуск по крутой полуоборотной лестнице. От бесчисленных поворотов кружилась голова, его окружал зловонный мрак, но выпуклые фасеточные глаза отлично видели в темноте.
После того, как Актория вычеркнула его из списков законных обитателей, он устроил здесь что-то вроде норы. Сатрэм не знал, почему в ту ночь оказался именно в катакомбах Сен-Долор, – случайно или сработало что-то вроде инстинкта, – но здесь, среди древних, но ещё очень крепких нормандских стен он чувствовал себя защищённым.
Его бил озноб, любые попытки согреться бесполезны. Единственное, чего можно добиться, спустившись в сырое подземелье, – это перестать ощущать резкие порывы ветра. Но ему необходимоукрытиенакакое– то время, прежде чем он отомстит этому городу. И он не знал, надолго ли?
Сатрэм достиг площадки, где находился вход в один из горизонтальных ярусов. Бесконечно длинная галерея низких сводов терялась в темноте. Сатрэм поскользнулся на чём-то липком.
– Вот дерьмо! – ругнулся он.
Из проёма хлынула волна ледяного воздуха. Это вспорхнул и заметался, ударяясь крыльями о стены, испуганный микрохироптер.
– Ну, ну, успокойся, Просперо! – устало проговорил Сатрэм, подставляя локоть.
Вцепившись коготками в жёсткую ткань плаща, микрохироптер что-то проверещал.
– Не ворчи, старина, – сказал Сатрэм, почёсывая мышь между ушами. – Я ужасно устал, но кое-что тебе принёс. Вот, держи.
Сатрэм порылся в кармане и извлёк крупный перезрелый плод знаменитой атленской сливы. Он разломил его и предложил кусочек Просперо. Микрохироптер схватил фрукт и упорхнул в темноту.
Уходящая ночь, впрочем, как и все предыдущие, была потрачена на поиски пищи. И сейчас ему хотелось только одного: завернуться в плащ, натянув рукава до самых кончиков пальцев, и скорчится в каком-нибудь углублении.
Не закрывая глаза, Сатрэм впал в привычное полузабытьё, чувствуя, как привычный мрак проникает в душу. Отдаться власти холода, пока не наступило пустое, ненужное «завтра».
Тьма и безысходность.
Переживания по поводу унизительного положения обитателя акторианских подземелий мучили его только в первое время. Постоянное чувство голода свело к нулю остатки человеческого достоинства. Из прежнего дома он перетащил сюда несколько книг, но его глаза сумеречного насекомого, воспринимающее ультрафиолетовые лучи и способные различать колебания света до трёхсот герц, слишком плохо различали мелкие детали. В конце концов, подземелье одержало верх. Раздавленный собственным ничтожеством, преодолевая омерзительные импульсы животных потребностей, какое-то время он пытался сохранять прежние привычки и элементарную чистоплотность. Но, оставаясь в вынужденном заточении, он постепенно утратил почти все чувства, кроме обоняния. Вдыхать зловоние было по-прежнему невыносимо, он так и не смог к этому привыкнуть. Смрад, заполнявший ноздри, состоял из запахов экскрементов, собственного пота и одежды, снятой с мертвецов.
Как же быстро ему, профессоруАкторианскогоуниверситета, авторумногочисленных научных трудов по древним культам и религиям, удалось опуститься до полуживотного состояния! Он прекрасно сознавал степень своего падения. Но он очень хотел выжить. Впрочем, существование во тьме подземелья с трудом можно было назвать жизнью. Он не умер, но оставался ли он человеком?
Трудней всего оказалось привыкнуть к отсутствию человеческих голосов. Что он здесь слышал? Крысиный писк да шорох кожаных крыльев микрохироптеров.
Замкнутость – кошмар, и поначалу эта ноша казалась непосильной, но, пережив первую, самую страшную ночь в подземелье Сент-Долор, он понял, что не смеет пускать уныние в сердце. Скрипя зубами, разрываемый сдавленными криками отчаяния и боли, он дождался рассвета, явившегосяввидеузкихбледно-розовых полосок света после нескольких часов мрака, похожего на смерть, и изменил свою судьбу.
Что ж, теперь он обитательтрущобнижнего города, подземного мира, ада, тартара.Первоевремя, мучительновыбираямеждужизньювотьмеподземельяимракомнебытия, онпыталсяпокончитьссобой, нопостепеннотемнотапоглотилаегополностью.
За времясвоегозаточенияон понял, что угрызения совести и постоянный страх подтачивают организм сильнее любых болезней. Иногда хотелось выть от одиночества. Из тьмы выползали демоны прошлого, мучительные воспоминания. Но мрак оказывал не него странное воздействие, неожиданное и сильное. Постоянно балансируя на грани грёз и болезненной одержимости, ощущая гнетущую боль одиночестваиглубинусвоего падения, он стал страстно мечтать о превосходстве над людьми.
Разум его помутился. Он не умер, но с каждым днём менялся, и смысл происходивших перемен прояснялся медленно, пока изменения не стали явными. Он понял: небытия нет. Есть переход из одной реальности в другую. И это доказывало, что сознательная жизнь может продолжаться независимо от формы физического тела.
Как удивительно зыбок переход из одного состояния в другое. Как тонка эта грань.
***
Скорчившись в своей норе, Сатрэм вспомнил одну из университетских вечеринок, на которой зашёл разговор о Кольце, о том, что осталось за его пределами, об иных мирах…
– ЗапределамиКольцавсёиллюзорно, – рассуждал Сатрэм. – Полагаю, там нет ничего, однивибрирующие формы…
Но коллега Сатрэма с кафедры нейроморфной фотоники перебил его:
– Чушь. Идеалистическая чушь! Не станешь же ты, подобно экзальтированным, но малообразованным акторианцам, утверждать, что Кольцо – знак высшей милости, оградившей город от мерзостей, творящихся в мире? Как учит их новая религия? Актория – чистилище, Кольцо – врата в мир идеальных форм! Чудо-Об-Избранных!
Коллега нарисовал рукой воображаемую идеальную форму.
– А вдруг это действительно чудо? – спросил Сатрэм. –Если обратиться к астрологической космограмме Земли...
Коллега фыркнул:
– Я не ослышался? Астрологическая? Космограмма?!
– Именно! – воскликнул Сатрэм. – И она говорит о наличии оскулирующей Чёрной Луны. В древних трактатах, к слову, изучению которых я посвятил всю жизнь, написано: «Она Чёрная Луна, сумеречная всадница, похотливый дух, порождение тьмы, дочь огня и бурь, рождённая из лавы кровоточащей горы Атлен ещё до возникновения звёзд. Она Лилит!»
– Чёрная луна? – засмеялся коллега. – Да это какая-то ересь! Ты учёный, в конце концов! Я предпочитаю факты! Что мы знаем о Кольце? Оно появилось над Акторией после прохождения вблизи Земли гигантского облака космической пыли. На большой высоте над городом образовалась гигантская фигура в форме тора, состоящая из тёмного вязкого вещества. Можно предположить, что внутренний шлейф Кольца сформирован из продуктов горения, оставшихся после вторжения в атмосферу некоего небесного тела при его резком торможении, а затем распаде. Вот внешнее силовое поле – это загадка посложнее. Кто его создал? Что стало с миром за его пределами? Но в одном соглашусь с тобой, пожалуй, там не осталось ничего, кроме гари и пепла.
Но Сатрэм настаивал:
– Наука не в состоянии всё объяснить! Что мы наблюдаем сегодня? Оглянись! По городу бродят странные создания. Существа с клыками хищников или птичьими перьями вместо волос, с повадками гиен или мелких грызунов. Откуда они? А ведь первое предупреждение явилось в виде крепускулов. Эти твари черпали ментальную энергию людей, раскидывая что-то вроде невидимых сетей, в которые попадали легко внушаемые и управляемые люди. Кто эти создания? Продукты горения? Может быть, углеродная сажа? А давай-ка вернемся к нашим «сказкам». Вы только послушайте слова древнего пророчества! «У неё не будет ни отца, ни матери. Она явится в облике женщины путём чёрного колдовства. Она желанна и прекрасна, но недоступна обычным людям. Её поцелуй дарит смерть. Её дети ни на кого не похожи. У них по три пары рук, змеиный хвост, кожаные крылья и огромная сила. Размножаясь стремительно, через две-три генерации они достигнут численности более миллиона. Античеловечество хлынет на лицо земли». Не в этом ли ключ? Что ты скажешь на это?
Скрывая досаду, коллега возражал:
– Нельзя отрицать факт появления в Актории крепускулов и катаморфов. Но, скорее всего, постепенные изменения фенотипа человека и млекопитающих, похожие на мутации, происходили уже давно под влиянием неблагоприятных факторов среды и как результат болезней. Регрессивная эволюция организмов при переходе к сидячему образу жизни, паразитизму. А вынужденная замкнутость внутри Кольца запустила катагенетические процессы.
«Что бы он сказал, взглянув на меня теперь?» – подумал Сатрэм.
Он сутками находился в состоянии тонкого, едва ощутимого дурмана. Ему снились сны, в которых сплеталось былое и ещё не свершившееся.
Поначалу он часто возвращался в полуразрушенный дом на окраине Актории. Там давно царило запустение. Всё покрывал толстый слой пыли, на полу осклизлая грязь, на стенах бурая плесень. Память вновь и вновь возвращала его к тому роковому дню...
И он брёл в своих видениях, не разбирая дороги…
***
Сатрэму нравилась работа в Университете Актории. Он безукоризненно выполнял возложенные на него задачи, никогда не отходя от собственного стиля. Он не ведал усталости, и даже возникавшее у него порой желание отдохнуть, формировалось исключительно из необходимости сменить обстановку, и никак не было связано с физическими потребностями организма. Общение со студентами, взаимодействие с коллегами – всё это позволяло поддерживать баланс жизненной энергии и давало средства на содержание уютного дома в одном из самых престижных кварталов.
Милолика была образцовой женой. Она наводила порядок, готовила еду, встречала его с улыбкой. Она двигалась размеренно и чётко, как стрелки часов. А он… Он словно бы не позволял себе любить её слишком сильно.
Возможно, она и догадывалась о его интрижке с рыжеволосой преподавательницей с кафедры математической лингвистики, но никогда не заговаривала об этом. И всё же он чувствовал себя виноватым.
Именно он спланировал ту поездку. Покупкой изысканного тура он словно извинялся перед женой, предполагая, что это поможет им вернуть утраченную близость.
В кругу преуспевающих акторианцев считалось хорошим тоном кутить и предаваться опасным развлечениям, пренебрегая любыми запретами. Излюбленным занятием представителей высшего общества было наблюдение эффектного вращения внешнего шлейфа Кольца возле самой его границы. Иногда в Кольце возникал разрыв, и можно было увидеть древний мир.
«Откройте для себя величественную красоту Кольца. Приоткройте тайну Древнего города! Погрузитесь в волшебные миры ушедших эпох!», – зазывали светящиеся рекламные табло.
Когда они сМилоликойпоехали туда? Он не смог бы назвать точную дату, да и незачем теперь считать дни. Но события хорошо помнил.
На вокзале они сели в поезд, и уже через час вышли на тихой станции, окружённой полями и перелесками, в которых уютно прятались небольшие посёлки для персонала, обслуживающего Кольцо.
Они не былиединственными, кто вышел из вагона. Стайка громко хохочущей, хорошо одетой молодежи направилась в сторону гигантских аспарагусов и вскоре скрылась среди них.
Был тёплый весенний вечер, абсолютно безветренный, но запахи расцветающей природы здесь казались особенно сильными и яркими. Сонное солнце медленно плыло по небу.
Декорированный под живописные руиныготическогозамканебоскрёб, напичканный кинотеатрами, комнатами релаксации, спа-салонами, магазинами, настолько органично вписывался в естественную среду, что казалось, будто он стоит здесь с незапамятных времён.
Поужинав в ресторане, Сатрэм и Милолика поднялись на смотровую площадку, оборудованную на крыше. Подойдя к балюстраде, они оказались возле самого края внутреннего шлейфа.
То, что называли границей Кольца, являлось своего родабетоннойдорогой вдоль внутреннего шлейфа, более низкого и плотного, чем внешний, и почти непрозрачного, посутивыполнявшего функцию крепостных стен.
Вдоль дороги теснилась искусственные посадки гигантских аспарагусов и акаций, с площадки виднелись их пышные кроны.
Внешний энергетический шлейф едва заметно мерцал радужными оттенками, и, глядя на него, Сатрэм понял, что это хрупкое равновесие нельзя нарушать. Малейшее изменение означало бы полный крах, гибель.
Вдруг стремительно набежали тучи. Ломаные линии молний вспарывали их толстые животы, хлынул ливень.
Сатрэм схватил Милолику за руку и увлёк под навес. Несмотря на зловещие вспышки силового поля Кольца, среди уютных рукотворных руин они чувствовали себя в безопасности. Зрелище было потрясающим: среди сполохов жёлтого неурочного света возникали и исчезали тёмные силуэты людей, убегающих от дождя, Кольцо мерцало и вибрировало, потом пришло в движение и вскоре раскалилось настолько, что вблизи невозможно было находиться. Оставляя за собой ровные полосы ослепительной красноты, с той стороны летели бесформенные куски какого-то полупрозрачного вещества, расплавленные камни.
В грохоте, доносящемся снаружи, смешивались вой ветра, треск ломающихся деревьев, крики людей. Всё сливалось в монотонную, мрачную гамму.
– Словно огромное неведомое существо корчится в предсмертных муках, – произнесла Милолика и крепче вцепилась в его руку.
Гроза бушевала минут тридцать, и оборвалась также внезапно, как и началась.
На месте будущего разрыва в Кольце появилась сверкающая линия; свет её постепенно ослабевал и, наконец, исчез совсем. Оцепенев от волнения, Сатрэм смотрел на то место, где постепенно расширялся разрыв.
В бреши, появившейся во внешнем шлейфе, возникли мрачные силуэты: базальтовые блоки, сложенные в огромные тяжёлые сооружения, невероятная растительность – то ли гигантскиетравы и кустарники, то ли карликовые деревья – всё таяло и расплывалось во мгле. Жемчужный туман делал пейзаж ирреальным.
– Пойдём поближе, – прошептал Сатрэм и потянул Милолику за руку.
Её трясло, но она кивнула и пошла за ним к балюстраде.
На фоне бледного неба перемещались какие-то тёмно-серые точки. Мир праотцев – мрачный, хмурый, холодный, неприветливый – жил своей жизнью, но, вопреки всему, казался незыблемым, как сама планета.
– Этот ловушка, – прошептала Милолика, крепче схватив его за руку.
– И принцип её действия непонятен, – пробормотал он в ответ. – Там что-то есть…
Сатрэм потащил её к самому краю, поближе к Кольцу.
Они не знали, как поведёт себя силовое поле. Всё вокруг раскалилось. Неожиданно раздался оглушительный грохот. Их подбросило вверх, потом швырнуло в сторону, и сверху полетели огненные вспышки, бесформенные выплески странной серой субстанции, похожей на сгустки протоплазмы.
Сатрэма вдруг обожгло. Он не мог сказать где: рука, нога, лицо… Потелупрокатилась жгучая боль.
А потом наступил миг абсолютной тишины. Это был одновременно и короткий, и крайне долгий миг. Он увидел бескрайний багровый океан, бросающий на рифы гигантские волны… Свинцовую тучу, застилающую горизонт…
Потом видение исчезло, и он увидел, что все куда-то бегут.
Сыпалась бетонная крошка, летела удушливая пыль. Сатрэм ничего не мог понять, только вдруг почувствовал, что его опущенная вниз рука пуста.
И тело Милолики под обломками.
В отчаянии он ползал по полу, наугад хватал всё, что мог сдвинуть с места, пытаясь вытащить Милоику, но дом, как злобное насмешливое существо, выставлял напоказ бурые камни, обгоревшие стены.
Он почуял удушливый запах гниения и распада…
***
У вины ужасный привкус…
Он оставался во рту каждый раз после того, как проходил очередной приступ фатальной ярости, в порыве которой он желал себе самой изощрённой смерти. Он пережил множество стадий чувства вины, раскаяния, гнева. И каждая отправляла его всё ближе к перерождению.
Он страдал из-за невосполнимой потери, от постоянного самоистязания, стал озлобленным, агрессивным.
Поначалу Сатрэм не замечал перемен в себе. Но стал тяготиться обществом друзей, знакомых, старался их избегать. Вскоре оставил работу в университете. Уединение стало такой же потребностью, как утоление жажды и голода.
Он заперся в доме. Неясные тени и шорохи в ночи, поскрипывание стволов деревьев за окном… Порой он задавался вопросом: неужели где-то за пределами этой отрешённости существует реальность?
Сатрэм оказался выброшенным за пределы нормального существования. Вскоре стал понимать: во всём, что его окружает, появилось нечто необычайное. Всё изменилось.
Кем он был? Кем стал?
Пища питала тело, но духтребовал иных источников пополнения энергии. Требовал, но не находил. Этот дисбаланс изматывал. Он перестал есть, худел, слабел. Вскоре стал задумываться о смерти.
Через тримесяца после катастрофы возле Кольца он впервые испытал тридцатисекундную остановку сердца. Вскоре стали беспокоить странные ощущения между грудью и спиной: пустота внутри, потом сердце замирало, ионбудто взлетал, высоко и резко. А потом дикий неконтролируемый страх.
Однажды ему стало страшнокакникогда. Он слышал чьё-то дыхание, завывающее, подобно ветру в туннеле, отчаянные крики, мольбы о помощи, предсмертные стоны…
***
В один из тех ужасных дней, когда он, не находя себе места, бродил по городу, на пересечении Главной Магистрали и одной из её боковых веток он поймал пристальный взгляд человека, шедшего навстречу. Сатрэм отвык от внимания, и почувствовал себя неуютно. Человек явно хотел с ним поговорить.
Сначала Сатрэм решил свернуть, но потом заставил себя идти дальше. Когда они поравнялись, незнакомец протянул руку, жестом останавливая его.
– Сатрэм? – спросил он. – Не узнаёшь меня?
Сатрэм узнал коллегу из университета, но имени вспомнить не смог.
Потом они что-то пили в небольшом дешёвом ресторанчике на семнадцатом уровне. Сатрэм запомнил этот день, потому что это был последний день из тех, что связывали его с прежней жизнью, с Милоликой.
– Они совершенно вышли из-под контроля, – говорил коллега, имея в виду крепускулов. – Сомнений нет, их цель – тотальное господство!
Его глаза лихорадочно блестели.
– Только представь себе размах силы, которой обладают эти твари! – фанатично продолжал он. – Трансглюкация, деформация реальности, создание иллюзий – вот их неполный арсенал. Мы требуем от властей Актории искусственного регулирования популяции этих существ. Все, чего добивается наша организация – это право жить не прячась, ведь мы истинные хозяева Актории. Скажу тебе так: мир между людьми и крепускулами невозможен. Всё, чего добиваемся мы – возможность жить так, как того желают люди, истинные хозяева города.
– Кто это, «мы»? – перебил Сатрэм.
– Члены организации «Лига противодействия», – слегка понизив голос, но заявил коллега. – Власти не имеют права игнорировать нас! К нам присоединилась вся элита Актории.
– Нокакжебытьскатаморфами, людьми, подвергшимсявоздействиюкрепускулов, инезавершившимциклпревращения? –заметилСатрэм. –Имтрудно. Человеческоеобществобольшенепринимаетих. Какимбыть?
– А нападения катаморфов на горожан, грабежи и множество других преступлений? – парировал коллега. – Разве это не достаточные основания для того, чтобы считать их угрозой?
– Но...
– Сатрэм, – с горечью произнёс коллега. – Мы, учёные Актории, должны чувствовать свою ответственность за происходящее. Разве не наша вина в том, что мы, проповедуя так называемое «саморазвитие» и «самосовершенствование», тем самым повышали количество потенциальных катаморфов? Разве не наша вина в том, что мы использовали новые разработки, повышая мозговую активность? И когда явились крепускулы, эти огромные человекоподобные бесполые существа, тупые и невероятно сильные, они оказали на людей воздействие, подавляющее волю. Рождённые за пределами физического мира, они черпали ментальную энергию людей. Множась день ото дня, они словно раскидывали невидимые сети, в которые попадались легко внушаемые и управляемые люди, постепенно меняя этот город и его обитателей. Чтобы избежать столкновений с крепускулами, город поднимался на сваях всё выше и выше, но нижний город буквально кишит ими. Особенно возле Сен-Долор, вот уж настоящее логово! Надо было сразу предать его огню, но мы упустили время, и теперь нижний город кишит ими. А мы? Мы не способны даже контролировать появлениекатаморфов. Но выход есть. Тотальная проверка на потенциальную предрасположенность с самого рождения! Полное сканирование мозга с последующей блокировкой потенциальных способностей путём нейрокоррекции! Только это способно повысить безопасность!
– Но…
– Принятыенамимеры, – настаивал коллега. – Абсолютно адекватная реакция на инородные элементы, угрожающие всеобщей безопасности! Мы не имеем права отказываться от контроля. Ради человечества!
Прядь белёсых волос упала на его лицо, раскрасневшееся от возбуждения. Смахнув её резким движением головы и упершись локтями в стол, он посмотрел в лицо Сатрэму.
– Ты что, – с угрозой спросил он. – Предлагаешь терпеть эти нарывы на теле общества? Эти гнойники, которые в любой момент могут лопнуть и похоронить всех нас в зловонном хаосе?
