Текст книги "Тавро Лилит"
Автор книги: Галина Евдокимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)
По щекам священника ползли слёзы, руки тряслись. Он видел! Замирая, он всматривался в пламя ада, разгорающегося в глазах великого грешника. Этот голос звучал внутри черепа раскатами грома.
– …я искал вас. Как собака я шёл по вашему следу от Тулузы, откуда вы с другими «псами Господа» вслед за Яцеком Одровонжем двинулись во владения Киевского князя. Это был мой поход! Великий крестовый поход. За детей, которых вы предали. И вот я нашёл вас в этом монастыре. Я пришёл смыть ложь кровью искупления. И да взойдут семена детей пустоты. Да прольётся кровь жертвы во имя будущего знамения! Первой жертвой станете вы, отец Максимилиан. Но перед этим я в последний раз спрашиваю вас: узнаёте ли вы меня? Вы без запинки назвали имена демонов ада, но назовёте ли вы имя ребёнка, которого когда-то крестили? Теперь моё имя не более чем надгробная надпись. Зато в ней так мало спорного. Так назовите его! Я помилую вас и погибну сам, если вы вспомните…
Сердце отца Максимилиана защемило.
– …ну же, вспомни, отец! Ведь ты так любил меня! И я тебя любил…
Священник отчётливо представил холодную ночь, мальчика-язычника у порога храма...
Вспомнил маленького пришельца в лоне святой церкви. Сколько молитв не произносили его детские губы, сколько часов он не проводил за изучением священных текстов, он так и остался пришельцем. Он вспомнил особенное свойство мальчика замечать ложь в неискренних молитвах, чуять обман в речах проповедников, видеть похотливый огонёк в глазах прихожан. Всегда внутри себя, словно искал что-то, всё больше погружаясь в собственную инаковость.
Светлые шелковистые волосы, нежная кожа и тёмные глаза, из глубин которых взирала тьма. Отец Максимилиан так часто смотрел в них, что однажды там, в холодной глубине, где обычно его ожидало Божественное откровение, он обнаружил Дьявола.
И тогда он отослал его от себя.
– Бог охраняет своих крещёных рабов огненной оболочкой, и демоны, видя праведника, не могут к нему подступиться, ибо сгорят, – бормотал отец Максимилиан, целуя крест, но губы, прижатые к символу веры, предательски дрожали.
– А если крещёный согрешил? – возразил грешник. – Преступил закон и заповедь Божью? Тогда Божьей огненной защиты грешник лишается, ангелы уходят от него, и подступают демоны. Прислушайтесь, отец Максимилиан, вы уже слышите их шёпот? Они уже видят вас, и видят всё, что видите вы. Чувствуете привкус безумия? Отец, скорее, через мгновение мы не узнаем друг друга! Умоляю, скорее!
– Не помню, не помню, – лепетал отец Максимилиан, сползая со скамьи и торопливо открывая дверь исповедальни. – За что, за что, за что…
– За тьму в твоих глазах, – ответило рогатое существо с бездонно-чёрными глазами, вставшее перед ним.
Отец Максимилиан рухнул на пол и на четвереньках пополз к алтарю. Последние метры пришлось ползти на животе, потому что внутренности его разрывала жестокая боль, конвульсии ужаса вперемешку с дикой болью. Возле аналоя он судорожно вцепился рукой в крест, бормоча молитву, и с трудом поднял голову.
Сверху, с алтарной перегородки, на него смотрело вырезанное из дерева суровое лицо Спасителя.
– Господи, Господи, не покидай меня, защити! – зашептал он одними губами.
Но позади уже слышалась тяжёлая поступь.
На храм словно смерч обрушился, сминая и круша купол. Стены содрогнулись, сбрасывая с подставок богослужебную утварь, в чаше вскипела святая вода. Но вместо падающих на пол предметов, послышался свист ураганного кружения. В воздух поднялось всё – чаши для причастия, подсвечники, зажженные свечи...
– Отче наш… – забормотал священник, вращая глазами вслед за дьявольской круговертью.
– Нет-нет, – ухмыльнулся крестоносец. – Это мой Отец, мой! Князь летающих вещей!
Раскаты громоподобного хохота раздались под куполом храма.
Отец Максимилиан пополз к выходу.
Внезапно сильнейший порыв воздуха потушил все до единой свечи, водрузив в храме многозначительное молчание.
Священник замер. Он понял, кого увидит сейчас.
Во тьме воссияла пламенная броня стражника бездны. Из непроницаемых глубин мрака он взвился под потолок громадиной с гигантской прорезью рта и бездонными глазницами.
Демон взревел, поднял блистающий меч, указывая им на отца Максимилиана. Невидимая сила отбросила настоятеля к выходу. Он покатился вниз по ступенькам, ведущим в крипту, ударился спиной о деревянную дверь, открыв её, соскользнул на пол и упал навзничь возле гробницы.
Вслед за ним по храму прокатился шипящий вздох, затем грохот, вой ветра и пронзительно высокие звуки флейты. Отец Максимилиан схватился за голову, как будто тонкая обжигающая игла вонзилась в висок.
– Нечистый проклятый дух, – застонал он. – Ты, что радуешься обманам, кощунствам, блудодействам и убийствам... Тебя изгоняю именем Господа нашего Иисуса Христа...
Со словами молитвы, изгоняющей дьявола, священник попытался выбраться из крипты, но могучее тело посланника ада загородило выход.
Терпкое зловоние заполнило ноздри отца Максимилиана. Демон стоял возле стены, кренясь чуть влево, потому что одна нога была короче. Опираясь на меч одной рукой, второй он раскручивал длинную цепь с жуткими крючьями.
Демон гортанно провозгласил его имя и грузно шагнул вперед. Подняв руку, он описал цепью дугу, и рубанул ею по жертве.
Крюк врезался в бок отцу Максимилиану, застряв между рёбрами. Наматывая цепь на руку, демон потащил его к себе.
Пуская кровавую пену, отец Максимилиан схватился за крюк, отчаянно пытаясь его вытащить. Несмотря на глубокую рану, он продолжал сопротивляться и даже попытался отползти. Ударом ноги демон отбросил его к гробнице.
У отца Максимилиана помутилось в глазах; хватая воздух широко открытым ртом, он попробовал встать. Но воин ада резко развернулся и обрушил на каменную плиту гробницы пылающий меч.
Плита отлетела в сторону.
Отец Максимилиан увидел чёрный провал и ужаснулся мысли, прошедшей в голову.
Схватив священника за шиворот, демон произнёс:
– Огненной дорогой под рокот брани воинств небесных я шёл за тобой!
Надгробная плита накрыла гробницу и с громким скрежетом встала на место.
Темнота и ужас погребённого заживо. Отец Максимилиан отчаянно забился в бесполезной попытке выбраться. Упершись плечом в каменную створку, он попробовал приподнять её, но не сумел даже сдвинуть.
Ему предстояла мучительная смерть, но демон ада ждал его и на другой стороне.
Тело настоятеля от ступней до тонзуры постепенно, но неумолимо сковывал паралич. Прежде чем окончательно онемели руки, отец Максимилиан попытался начертить крест на плите, но силы покинули его прежде, чем он успел это сделать. Язык больше не слушался, а память не подсказала ни единого слова молитвы. В последней отчаянной попытке выбраться он приподнял голову, но тяжёлая шестипалая ладонь невидимого крестоносца придавила его к холодному дну гробницы. Священник почувствовал, как правое ухо и кожа щеки прикипают к камню.
Могильная тьма и безмолвие. В миг, когда отец Максимилиан выдохнул в последний раз, на надгробной плите адским огнём вспыхнуло: «За тьму в твоих глазах».
…Торжествующий крик петуха прорезал утреннюю тишину.
Мчащийся к монастырю кортеж из тринадцати всадников Галаш заметил ещё издали. Сердце забилось в недобром предчувствии. Он перекрестился.
Кортеж остановился у ворот. Возглавлял его немолодой всадник. Он сидел верхом подбоченясь, меч у пояса, кистень на седле.
Галаш отворил ворота.
– Откуда вы, и какая нужда заставила ехать к нам? – спросил он, кланяясь в знак гостеприимства.
– Послание от митрополита Киевского Кирилла привезли, – вместо приветствия велел главный. – Настоятеля зови!
Всадники хмуро разглядывали вышедших им навстречу доминиканцев, как каких-то странных созданий, невесть откуда явившихся и имеющих наглость стоять перед ними.
Монахи молча жались друг к другу, пока не подошёл монастырский вигиларий в длинной белой рясе с капюшоном.
– Не могут никак настоятеля найти, – сказал он. – Да ты, государь, огласи посланье-то.
Предводитель отряда кивнул одному из своих людей. Тот развернул пергамент и прочёл:
– Сего дня 1233 года от Рождества Христова повелеваю: да будет се во всех епископствах: предать осуждению веру латинскую, и к ней не прилучаться. А, кроме того: обычая их не держать, учения их не слушать, ни молитвы взимать у них, ни дружиться с ними, ни пить, ни есть с ними из единого сосуда, над сосудом, в котором дают им пищу или питье, творить молитву. А посему повелеваю: изгнать доминиканских монахов из Киева, а монастыри их сжечь.
Предводитель повернулся к всадникам и приказал:
– Приступайте!
Он спрыгнул с коня, и, заметно припадая на левую ногу, двинулся в сторону храма. Смуглое лицо выражало мрачную решимость.
– Да укрепит Отец руку мою, – тихо, но грозно произнёс он.
Монахи в испуге наблюдали, как в его руке вспыхнул факел. Когда до церковной двери ему оставалось сделать несколько шагов, Галаш безотчётно бросился вслед, схватить предводителя за рукав кафтана.
Тот обернулся.
– Ты? – изумился Галаш, узнав паломника, которого подвозил вчера. – Как же так? Откуда?
Тёмные глаза паломника блеснули беспощадно и яростно, а вместо ответа тело Галаша пронзила жгучая боль. Он выпустил край кафтана, с недоумением глядя на торчащую из живота окровавленную рукоять меча. Галаш упал на колени, пытаясь вытолкнуть его из себя.
Паломник резким движением выдернул меч.
Кровь выходила сильными толчками. Галаш прижал руку к ране и поднял голову.
Он был потрясён, как быстро меняется облик старого паломника. Сквозь кровавую дымку в глазах Галаш видел, как на лице цвета грозовой тучи пылают жёлтые глаза. Сквозь шум в ушах слышал последние в своей жизни слова:
– Я разрушу все поганые пристанища мерзкого духа.
– За что? – пробормотал Галаш, захлёбываясь кровью.
– За тьму в ваших глазах.
Крестовый поход детей – принятое в историографии название народного движения 1212 года.
Боже небес, Боже земли, Боже ангелов, Боже архангелов, Боже патриархов, Боже пророков, Боже апостолов, Боже мучеников, Боже исповедников, Боже дев, Боже, власть имеющий жизнь по смерти и отдых по трудам даровать, ибо нет иного Бога, кроме Тебя, и не может быть иного, ибо Ты еси Создатель видимого всего и невидимого, и царствию Твоему не будет конца: смиренно пред величием славы Твоей молим, да благоволишь освободить нас властию Своею от всяческого обладания духов адских, от козней их, от обманов и нечестия…
Кирилл II прозванный «философом» – первый русский митрополит Киевский и всея Руси, поставленный патриархом Германом II в 1224 году.
1228 г . в Киеве с позволения князя Владимира Рюриковича создается католический доминиканский монастырь на Оболони.
1233 г . Киевский князь Владимир Рюрикович изгоняет доминиканских монахов из Киева.
Яцек Одровонж (1183 или 1185–1257) – католический миссионер, доминиканский монах. Во время четырёхлетнего пребывания в Киеве обратил в католичество множество клириков и мирян, воздвиг костёл в честь Девы Марии на Оболони.
Николас из Колони – юный проповедник из Германии. За несколько недель собрал 20000 последователей – детей, подростков и юношей, которые были готовы идти за ним на Святую Землю.
Стефан из Клуа, пастушок, проповедовал во Франции. Собрал 30000 последователей.
Битва под Дамиеттой (1217г.) произошла во время Крестового похода (1217-1221 гг.)
Вигиларий – в католических монастырях монах, который будил братию и созывал на общую молитву.
Нао́ с (от греч. ναός – храм, святилище) – центральная часть христианского храма.
Змея подколодная
1.
Гай засвистел – громко, пронзительно. Конь его закрутил головой, подставляя ухо под звук, и помчался по выбеленному ромашкой полю. Высоко в небе звенел невидимый жаворонок. Сильно пахло травами, разогретыми зноем.
Нагайя стояла рядом с Гаем, всматриваясь в его лицо – с восхищением, обожанием – и никак не могла налюбоваться.
– Любовь моя к тебе, как смерть необратима, – сказала она ему.
– Это Дый застилает тебе очи, затмевает разум, – хмуро ответил Гай.
Конь подбежал к нему и покорно остановился рядом. Гай накинул ему на шею повод, сунул ногу в стремя, рывком сел в седло и сказал, натягивая поводья:
– Знаешь ведь, что сосватали меня. Против отцовской воли не пойду.
Ухватившись за стремя, Нагайя попросила:
– Останься со мной.
Гай подхлестнул коня и крикнул:
– Ступай прочь, отродье блуда!
Конь рванулся, пришпоренный. Нагайя упала.
Долго рыдала, лёжа на остывающей земле. Кровь из носу хлещет, а ей вроде и не больно. Понемногу успокоилась.
– Что же ты наделал, Гай! Ты сам всему виной. Будет тебе тоска, будет тебе маята.
Ночью Нагайя снова плакала, а в самый тёмный час перед рассветом вышла из дому. Над дальним лесом висел лунный серп – прозрачный, лёгкий, белый – кажется, дунет ветерок, он тронется и улетит. Побрела Нагайя, сама не зная куда. Обогнула заросший тёрном и татарником овраг, осторожно ступая босыми ногами по ушедшей в быльё тропе, прошла вдоль извилистого ручья, ведущего в самую чащу леса и остановилась посреди папоротников, возле древнего явора.
– Мать Сыра Земля! – позвала она, прильнув к прохладной чешуйчатой коре. – Оберни ты страсть кипучую в смолу горючую!
И послышался вдруг тихий гул – будто ответила ей земля.
Тогда Нагайя решилась.
– Дай мне щит, Мара! – попросила она. – Открой стези незримые, в ночи хранимые!
А в самом перекрое луны, на исходе третьего часа ночи у самого лица со свистом рассекли воздух крылья Огненного Сокола Рарога. Высоко в небе над топями болотными, над лесом праведным полыхнул дух огненный, а под ногами вспыхнул цветок, как звезда багряная.
И казалось, в небе пожар, и кончается белый свет.
А под утро стало заносить небо облаками, и Сида – провожатая в мир Нави – указала путь…
Вечером следующего дня Нагайя вывела во двор двухнедельного козлёнка, затолкала его в мешок и отправилась к заповедному озеру. Знала, если в нужный час оказаться возле жертвенного камня да принести Великому Змею кровавый дар, то можно просить о самом тайном, и исполнится желание.
Шла, не замечая, как цепляются за подол репьи. Всё оглядывалась, боясь, что вездесущие ребятишки увяжутся следом, а при них разве попросишь у Змея сокровенного.
На месте оказалась уже в сумерках. Пробралась сквозь заросли рогоза к самой кромке воды и остановилась на узком песчаном мыске, на самом краю которого, обласканный с трёх сторон озером, лежал древний камень-валун. Поверху почти ровный, слегка наклонённый к узкой стороне, а по бокам весь в разноцветных прожилках, проступивших на гладкой синеватой поверхности, как старческие морщины.
Нагайя опустила ношу на песок. Делала всё обстоятельно, как положено: развязала верёвку, – в мешке жалобно блеял и рвался на волю козлёнок – высекла кресалом огонь, запалила костёр.
Когда она заговорила, то почуяла, как дрожит воздух от её слов.
– Пусть пылают костры горючие, пусть горят костры ярые! Радею тебе, Мара! Кладу заклятье великое!
Жадно обгладывая поленья, костёр шипел и плевался во тьму искрами. Загораживаясь рукой от едкого дыма, говорила Нагайя, не узнавая собственного голоса:
– В седьмой день седьмого месяца мною, Нагайей, дочерью Хота, принесена жертва. Тяжесть тягучую, ярь пудовую налагаю на тебя, Гай, сын Скола. Как сей камень тяжёл, так слова мои крепки. Да исполнится то в ходе одной луны!
В теле животного ещё чувствовалось движение – ноги били воздух, – когда из перерезанного горла на каменный алтарь брызнула кровь.
Влажный песок под ногами на мгновенье вздыбился и снова опал. А потом расступилась земля, открывая вход в подземный мир, где сон и смерть. Снизу доносились странные звуки, будто кто-то по камню иголками царапает. Нагайя почуяла чужое недовольство, изумление.
И тогда заглянула Нагайя за край.
Дно двигалось, меняло цвет, искрилось. Медленно выходил Змей из оцепенения. Поднял голову, содрогнулся до самого кончика хвоста, и, струясь радужным ручьем, пополз наружу.
Выбрался на поверхность, потёк по влажному песку к озеру. Приняв его, вода забурлила. Пил Змей и никак не мог напиться. А напившись, встал на хвост возле камня. Не взглянув на окровавленную жертву, остановил огненный взгляд на Нагайе, легко скользнул вниз.
Цепенея от страха, следила она за тем, как тянется по песку длинная чёрная тень. Подполз змей, обвил её ноги сыромятным ремнём.
И грянули невидимые бубны, будто кто-то плакал, стонал и смеялся. А когда могучие звуки замерли, по небу рассыпался сноп молний.
Радостно хохотала Нагайя, стоя босыми ногами на камне:
– Гай! Гай! Всю соль выкачаю из крови твоей, и станет она водою. Погибнет в тебе сердце. Сам придешь ко мне, бездушный, бессердечный, с водой вместо крови. Станешь рабом моим, коль не захотел быть суженым!
…Семь дней и семь ночей не смыкала она глаз. Сидела в самом тёмном углу дома, прислушиваясь к судорожным вздрагиваниям внутри. Ждала, когда сможет напиться. Ждала, хоть и опасалась, что не выдержит долго, умрёт от страха и неизвестности. Никогда прежде она не испытывала такой жажды. Словно глотать разучилась.
А под самым сердцем что-то теснилось, свёртывалось, сжималось.
Через неделю жажда отпустила, и пришло безразличие – к холоду, зною, боли.
Тёмные настоявшиеся воды заповедного озера силой своей, с которой и не поспоришь-то, прибили её к неведомому древнему причалу.
Как жила она раньше! Полола свой огородик, таскала воду для полива, доила корову…
Незаметно отдалялась она от всего, превращаясь в кого-то другого, кто проникает вглубь земли, не испытывая печали за тех, кто остался на поверхности…
2.
Это был странный день. С самого утра каждая мелочь волновала и трогала Марка. Он безуспешно пытался отыскать в памяти частицу исчезнувшей прекрасной действительности. Он старался разобраться в своём отношении к Натке, которую всё ещё любил. Нет, не хотел он бежать от судьбы, какой бы она ни была. Но обдумав всё той долгой ночью, принял решение.
И всё-таки… Зачем он приехал сюда, в этот забытый богом городишко, где никто уже не помнил его, не узнавал?
Марк остановился, оглянулся. Городок тихо поднимался по склону холма: шоссе с редкими огоньками машин, крыши маленьких, словно игрушечных домиков, прихотливые линии изгородей, над рекой храм с золотым куполом и четырьмя белыми колоннами, дорога, мощёная тёмным булыжником, кладбище за невысокой каменной стеной.
Он подошёл к ограде и долго смотрел на могилы, гоня прочь тяжкие воспоминания. Теперь он всего лишь призрак, потому что перестал быть прежним Марком. Здесь, у чужих могил стояло, в сущности, только его тело, потому что душа осталась там, на другом кладбище, возле свежевыкрашенного серебрянкой креста.
Неужели это и есть всё, что он заслужил? Одинокий дом, каменистая тропинка вдоль кладбища и тишина под низким пасмурным небом.
Он прошёл по шаткой доске, перекинутой через овраг, и вскоре оказался на берегу узенькой речушки. Долго брёл вдоль кромки воды. Может, час, может, больше. Иногда останавливался, смотрел на своё отражение в покрытой рябью поверхности, и думал о том, из чего же всё-таки слеплен человек? Из странной смеси глины, мутной воды и чего-то ещё, совершенно ненужного. Каждый в своих пропорциях.
Берега речушки словно тянуло друг к другу, и она уже походила, скорее, на ручей, убегающий вглубь леса.
Марк подошёл к опушке. Уже смеркалось, и лучше было бы повернуть обратно, но что-то смутно влекло его дальше, возможно, ощущение таинственности, старое, как мир.
Он побрёл по тропе, которая вскоре вывела его к лесному озерцу, поросшему вдоль берега папоротником-орляком. На плоских листьях, пронизанных волокнистыми пучками-сосудами, поблескивала вечерняя роса, и казалось, будто бродит в них дикая кровь древних растений, освоивших эту землю куда раньше человека.
Откуда-то пришло ощущение, что он знает это место. Вот сейчас увидит женщину, стоящую в зарослях...
Но легкий порыв ветра всё развеял.
Марк остановился, осматривая берег. Неподалёку заметил большой, отливающий голубизной валун. Покрытый проплешинами мха, он почти не выделялся из окружающего ландшафта, но, когда случайный луч заходящего солнца упал под острым углом на обращённую к нему грань, на влажной поверхности проступили тонкие линии.
Марк подошёл к камню, наклонился и смахнул мусор. Он обнаружил надпись, частично сбитую, что-то похожее на руны. Марк едва успел вспомнить, что слышал о древних камнях, имеющих магическую силу, как вдруг рядом послышался звук отлетевших в воду камешков. Марк оглянулся.
Возле камня, опершись на кольца и поблёскивая радужными пятнами на коже, стояла крупная змея.
Марк зажмурился. Когда снова открыл глаза, никого не было, только над озером курился бледный прозрачный туман. Спящий мокрый песок лежал тяжело и неподвижно, но вода слегка покачивалась, дробя отражение потемневшего неба. Среди ряби вспыхивала и исчезала тёмно-красная звезда.
Где-то в лесу ухнула сова. В голову пришла нелепая мысль: стать птицей какой-нибудь, да улететь отсюда поскорее.
Рядом раздался тихий всплеск, а по воде скользнула тень, постепенно приобретшая очертания человеческой фигуры.
Из воды кто-то следил за ним.
– Кто тут? – окликнул Марк.
Тишина.
Марк решил, что ошибся, но тень зашевелилась, снова послышался плеск, и на фоне тёмной воды появилось женское лицо – продолговатое, бледное.
Она легко и свободно подплыла к берегу, поднялась из воды и выпрямилась во весь рост. Совершенно голая, похоже, она не испытывала чувства стыда. Взгляд был чист и спокоен. Ступая осторожно и неловко, будто мелкие камешки кололи ей ступни, пошла к нему, на ходу смахивая ладонью с плеч блестящие капли.
Если бы Марк захотел представить себе русалку, то он представил бы её именно такой: прозрачно-белой, слегка голубоватой, с узкими бедрами и маленькой грудью. Её изящная головка, такая крохотная по сравнению с длинным туловищем, была грустно опущена. Мокрые чёрные волосы блестели.
Девушка молчала, и от её молчания Марку стало жутко.
Она подняла на него спокойный взгляд. Мягкое восковое лицо с безмятежным выражением мгновенно преобразилось, стало напряжённым и озабоченным.
– Я знаю тебя, – произнесла «русалка».
Когда она говорила, два передних зуба торчали над нижней губой.
Что она могла знать о нем?
– Ты… зачем здесь одна так поздно? – удивился Марк.
– Я люблю бывать возле синего камня, – ответила она и кивнула в сторону валуна.
Потом нетерпеливо повела плечами и спросила:
– А что здесь делаешь ты?
Марк смутился, ответил неопределённо:
– Я… хочу узнать что-нибудь о том, чего не знал прежде. Например, о том, что делают девушки ночью в лесу?
Он смущённо улыбнулся, а её взгляд стал отсутствующим, словно она забыла о нём.
– Никогда прежде не говорила с кем-то, кому это кажется необычным, – сказала она почти равнодушно.
А Марк, напротив, впервые за долгое время испытал интерес. Казалось, эта девушка прячет что-то внутри себя.
– Как тебя зовут? – спросил он, ёжась то ли холода, то ли от её взгляда.
– Нагайя, – ответила она, пристально глядя ему в лицо.
– Нагайя, – повторил Марк, словно пробуя слово на вкус. – Странное имя.
Но, смутившись под её взглядом, он кивнул в сторону валуна:
– Ты говоришь, что камень синий, а он и не синий-то совсем.
Она ответила охотно, словно давно мечтала поговорить с кем-нибудь об этом:
– Камень меняет цвет и синеет ближе к ночи. Синий – цвет нави.
…Она заговорила о том, что сегодня им по-настоящему открылась красота и тайна синего камня, что камни живые, как и люди.
– Этот камень имел жену и сына, тоже каменных. Жили они на том берегу озера. Но пастухи стали жечь на них костры и осквернять их. Рассерженные камни поползли на другой берег. Девять дней и девять ночей со страшным рёвом ползли они. Сын перебрался через реку и уполз далеко от берега. Отец переполз на другую сторону, но, оглянувшись, увидел, что жена увязла на дне. Он остановился и долго звал её, но не дождался. Так и стоит теперь здесь один.
Удивительно, но в этот момент Марку не казались странными ни её слова, ни её появление из воды, ни она сама. Он почувствовал, что обратного пути нет, всё предопределено и предначертано. Но всё ещё стараясь оставаться в пределах объяснимого, он сказал:
– Послушай, если так пойдёт дальше, ты заработаешь воспаление легких. Кажется, ты даже не понимаешь, что холодно. Будет дождь. Может, тебе лучше пойти домой?
Нагайя отвела взгляд и внимательно посмотрела на что-то позади него. Марк оглянулся. Чуть поодаль небольшим холмиком на песке лежала одежда.
А Нагайя, неторопливо надевая платье, продолжала говорить, как ни в чём не бывало, так спокойно, словно повторяла хорошо выученный урок:
– А ты знаешь, что написано на камне? Вот послушай.
Она подошла к валуну, присела рядом и, водя ладонью по надписи, прочла:
– Камень сей жертвенный, привратник Волота, отпиратель врат на Тот Свет. Только боги сдвинут сей камень, Лунную Ладью. Макошь и Мара вместе. Макошь, чуй руку Мары! В мрак, к Маре!
Нагайя поднялась, расправляя на себе одежду, а Марк подумал, что никогда не видел такого истрёпанного и мятого платья как у неё, выцветшего, белёсого.
– Пойдём ко мне, – неожиданно для себя предложил Марк, подспудно чувствуя, что в чём-то ошибся.
Но когда они пошли по тропинке среди папоротников, он вдруг с облегчением понял, что всё естественно и просто, как, в сущности, проста и естественна сама жизнь. Он даже взял девушку за руку. Ладонь у неё была мягкая, влажная и холодная.
Тот вечер они коротали вдвоём в его доме. Но, похоже, этот летний день сыграл с ним злую шутку, потому что его тоска расцвела вдруг ядовито-красным цветком папоротника:
– Ты говоришь, что синий – цвет Нави. А знаешь ли ты, Нагайя, какого цвета горе? Оно темно, как подземный поток, текущий неведомо откуда и куда. В моей жизни было время, когда я находился на грани сумасшествия. Почему я ещё жив, почему цепляюсь за это бессмысленное существование?
…С того дня, как умер их с Наткой ребёнок, прошло недель шесть.
Несколько дней, как уже никто не приходил выразить соболезнование. Именно в эти дни Марк впервые по-настоящему понял, что семьи больше нет. Ничего нет. Дом опустел. Что-то невыносимо тягостное было в бессильно поникших Наткиных плечах.
Читая сухие медицинские термины, за которыми пряталась безуспешная попытка объяснить причинно-следственные связи, которые называются жизнь и смерть, Марк видел какое-то чистое, необъяснимое зло.
Постоянная усталость и бессонница привели его на грань нервного срыва. Ох, и не спится же с горя. Закрывая глаза, Марк снова и снова слышал приглушённый говор тризны. Дом наполнялся гомоном прощания.
– Какой-то странный фокус с комбинацией генов… Едва исполнилось три года, – доносились до него сказанные кем-то слова.
И Наткин голос слышался. Как же она кричала! В доме полно людей. Подходили, здоровались, пытались сказать что-то в поддержку, а он и вспомнить не может, кто такие. Взяли деньги на обряд, и вроде им больше ничего не нужно. Сделали всё честь по чести и разошлись. А ему ещё предстояло пережить, переварить, перемешать всё, что случилось.
Их связь с женой теперь была подобна соприкосновению замёрзших ладоней. Семья? Нет, это тёплое слово больше не подходило к их с Наткой отношениям! В тишине, окружённые отравленным горем воздухом, они просто существовали рядом.
Опрокинуться бы в беспамятство, в благодатное забытьё!
Однажды ночью он проснулся от тишины. Взглянув на часы, понял, что проспал всего час. Натка долго плакала, ближе к рассвету затихла, прилегла. И теперь в соседней комнате царило безмолвие. Только на улице буянил ветер.
Он старался делать всё как можно тише, но… Натка вышла к нему в белой ночной рубашке, похудевшая, подурневшая, бледная как призрак. Спросонок её голос звучал глухо и хрипло:
– Ты чего не спишь?
– Я ухожу, – тихо ответил он.
– К другой? – с горькой обидой бросила ему Натка, когда он уже стоял в дверях. – Но запомни: такие, как ты, неинтересны женщинам, потому что не способны их понять. Женщина никогда не полюбит такого как ты!
Она как будто с трудом выговаривала слова…
…Рассказ о прежней жизни звучал нелепо в этом полузаброшенном доме под стук дождя, в присутствии чужой женщины, лица которой он не мог разглядеть в темноте. Марк только отчётливо чуял терпкий запах травы, земли и воды.
Слушая его, Нагайя рассеянно улыбалась, теребя край платья. Когда он прервал рассказ, её улыбка угасла, только бледные пальцы по-прежнему рассеянно перебирали подол.
Вдруг Нагайя встала и, расхаживая по комнате, с жаром принялась говорить что-то о служении богам любви, о Синем камне. А Марк тотчас увидел, как воздух сворачивается в дымную спираль, кружится над её головой, по малейшему знаку её руки приводя в движение подол старого блёклого платья.
Как потусторонне прозвучали её странные, неуместные слова:
– Есть силы, Марк, которые нельзя объяснить никакими законами. Горести прошлые не считай, ибо горести будущие горше.
Лицо её вдруг потеряло невинность, а глаза отразили совсем другую реальность – будто она отсутствовала, хотя физически находилась в комнате...
– Природа всех душ – любить, – сказала она.
И тут же послышались отдалённые звуки бубнов и свирелей: то ли где-то у озера тоскует по Сиринге козлоногий Пан, то ли бродит по лесу могучий Волот.
Пленительная, влекущая, Нагайя глубоко вздохнула. Казалось, этот вздох, усиленный ветром, подхватил озёрный тростник, издав звук, похожий то ли на жалобу, то ли на любовный стон.
Это был призыв.
Потрясённый, Марк судорожно перебирал бившиеся в глотке слова, хотел произнести её имя, но дыхание перехватило от бесконечного желания и ужаса.
Нащупав ледяную руку Нагайи, он повёл её за собой. Знал, надо идти до конца.
Она разделась без малейшего трепета. Просто ждала. Напряжённая, как пружина. Марк порывисто прижал её к себе, но тут же отпрянул. Ему показалось, что он обнял мертвеца.
Волосы Нагайи обвили его пальцы гладкими, холодными, живыми змейками.
Вот они, шевелятся, глядят на него бусинками-глазками.
Нагайя словно поглощала его.
Он падал в яму без дна. И ему было всё равно, что ждало его там: жизнь или смерть. Всё равно…
Когда Марк очнулся, за окном брезжило утро. Сколько времени? Долго ли он спал?
Вдруг вспомнил: девушка – бледная, худая, с оттопыренными ушами и длинными чёрными волосами.
Нагайя… Имя возникло как остов, лишённый плоти.
Она лежала рядом спиной к нему, но он мог поручиться – не спит! На бледной тонкой шее пульсировала жилка.
Марка охватило тягостное чувство, смутное, почти безотчётное желание оправдаться: страдая из-за утраты семьи, он просто искал средство, способное угасить эти страдания. Но, заключив минувшей ночью некий союз с Нагайей, он во всей полноте ощущал – никакой надежды вернуться к прошлой жизни больше нет. И это непоправимо.
