Текст книги "Тавро Лилит"
Автор книги: Галина Евдокимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)
Пересекая путь, с глухим хлопаньем вздымались над лодкой крылья нетопырей. То вспучивались гладкими бледными животами песчаные отмели, то чернели под бортами глубокие омуты. В тишине раздавались мощные всплески рыбин, уходящих из-под гребка. Звёзды отражались в реке, и Стефану казалось, что проще до неба дотянуться, чем до дна достать.
По берегам темнел лес. Всё какой-то бурелом да чёрные протоки. По поверхности реки закручивались широкие круги, словно под водой кто-то крутил огромное колесо. В лесу единожды ухнула сова. И всё, тишина. Даже плеска никакого не слышно.
Перед рассветом доплыли до поворота, где река расслаивалась на несколько ручейков.
– Волок где-то тут, – сказал Ярыга, когда лодка вошла в узкую протоку.
Берега так густо заросли ивняком, что приходилось продираться сквозь путаницу стволов и ветвей.
– Не меньше трёх аршин, – испуганно бормотал Ярыга, работая гребком. – Дна не достать.
Коварно петляя, река, наконец, растворилась в большом низовом болоте. Плавучая трава буквально замуровала долблёнку посреди топи. Сом вылез на нос лодки и стал руками разгребать зелёное месиво.
– Вот оно, Фроново болото, – крестясь сказал Стефан.
Над топью висело тускло светящееся марево. По бортам шуршали камыши и осока. Ныли комары, вилась мошкара. Из вонючей, подёрнутой ряской жижи поднимался гнилой бурелом, густо заросший жирной плесенью. Всюду что-то чавкало, урчало, словно под водой непрерывно возились неведомые твари, теснилась холодная, склизкая, смрадная жизнь болотной нечисти.
В мутной серой мгле поднималось солнце.
Храп отломил сук от поваленного дерева и, стоя на носу, расталкивал им плавучую дрянь.
– Ну, где волок-то? – сердито спросил он.
– Ничего, ничего, – приговаривал Ярыга. – Днепр, и тот в болоте начало берёт. Бог даст, выберемся.
До полудня Ярыга гонял долблёнку по узким протокам. Лодка то и дело застревала в путанице водорослей, утыкалась в завалы, и тогда Сом и Храп отталкивали стволы, надеясь разгрести воду.
Наконец, они выбрались из трясины.
– Причаливай! – взмолился Сом.
Долблёнка ткнулась носом в заросший осокой бережок.
– Всё, – Ярыга пнул Сома в бок. – Вылазь.
Сом выбрался из лодки и сделал несколько шагов по чавкающей земле, следом за ним пошёл Храп.
От кромки болота, куда взгляд ни кинь, на полверсты болотное редколесье – хвощ, березки низкорослые да мелкий лохматый ельник. Кое-где открывались небольшие залысины опушек.
Ярыга вытащил долблёнку на берег.
Сом сделал шаг в сторону, наступив в вязкий мох. Под ногой хлюпнуло.
– Стой, – окрикнул Храп. – Нечего там делать. Чуешь, вонь какая?
– Нехорошее место, братие, уйдем отсель, – бубнил Сом, пробуя ногами дёрн. – Твёрдой земли тут нет, одно сплетенье травы, корней и мхов. Эва, как почва качается под ногами. Другое место поищем!
– Ещё чего! – недовольно заворчал Ярыга. – Умаялись, отдохнём.
Храп шагнул на сырую, почти незаметную в высокой траве тропинку, вьющуюся между низенькими сосенками, криво торчащими с обеих сторон.
Тропа привела к невысокому холмику, обходя который, они наткнулись на позеленевшего каменного истукана, глядевшего на небо чёрными провалами глаз.
– Неужто мольбище идольское? – испугался Ярыга, пялясь в пустые глазницы идола. – Мало иноки-черноризцы шастали по лесам, низвергая столбы, выворачивая камение и в воду их метали!
– Разве ж всех-то низвергнешь! – отозвался Сом, указывая рукой в сторону. – Гляньте-ка, что это там? Никак гроб?
Стефан присмотрелся. Поодаль ваялась разбитая перевёрнутая лодка, похожая на опрокинутую домовину. Сом торопливо перекрестился и, затравленно глядя на неё, сказал:
– В позатом году в Свирской слободе, говорят, в пруду гроб всплыл, а из него мертвец торчит.
– Пустое, – успокоил Ярыга, – видишь ведь, что лодка. Ну, садитесь, братие, согреемся хоть.
Он засуетился, сгрёб немного сухих прошлогодних листьев и мелких сучков, добавил пригоршню ломкой хвои, достал трут, кремень и ударил кресалом. Загорелся слабый огонёк.
Храп присел на днище лодки. Сом примостился рядом на поваленном трухлявом стволе.
Усталые братья жались к огню, наливали дымящуюся похлёбку, сваренную Ярыгой из овсяного толокна. Накрапывало.
Где-то в глубине болот раздался протяжный звук, похожий на церковное пение или на бабий плач – глухой, монотонный, как будто бы он с трудом пробивался сквозь толщу глины.
Братья переглянулись.
– Прошлым летом, – дрожащим голосом пробормотал Сом. – Родион-лесник в бучиле утопился. Так теперича, говорят, его душа жалобится, стонет из бучила…
– Много беспокойства и страстей от самоубивцев бывает, – подтвердил Ярыга, суетясь у костра. – Ино место ночами лезут прямо в окошки.
– Тьфу ты! – сплюнул Храп. – Ну, что заладили – гробы да покойники!
– Чур меня! – побледнев, пролепетал Ярыга, глядя куда-то поверх кустов. – Чур!
– Да что ты как язычник поганый чураешься! – прикрикнул на него Стефан.
– Вы чьи будете? – неожиданно раздался над их головами глубокий низкий голос.
За спиной Ярыги стоял рослый, оборванный, заросший длиннорукий мужик.
– Родион-утопленник! – шарахнулся Сом, от страха даже не в состоянии перекреститься.
– Родион, Родион, выходи из круга вон! – прогудел мужик в бороду, серьёзно глядя холодными голубыми глазами.
– С нами крестная сила! – запричитал Сом.
– Эх, Васька-васёнок, худой поросёнок, ножки трясутся, кишки волокутся – почём кишки, по три денежки, – пропел Родион, широко улыбаясь. – Да не тряситесь вы, ничего я вам не сделаю. Мы ж теперь, считай, побратимы. Неспроста вы, видно, на наших болотах очутились.
Мужик опустился на землю рядом с костром, аккуратно, обеими руками пристроив негнущуюся левую ногу.
– Никак древяница у тебя заместо ноги? – опасливо кивнул на неё Ярыга.
– Ага, – кивнул мужик, – Ногу-то я ещё при князе Станиславе потерял.
Сом, крепко зажмурясь, шептал молитву, прося избавленья от наваждения.
– Вишь, как получается, – балагурил, между тем, Родион. – Хорошо-то как, что мы с вами встретились. Я ведь про это болото всё знаю. Знаю, где анцыбал водится. Знаю, где форонтовы ведьмы колдуют. Знаю, где некрещёных младенцев топят.
Он назидательно поднял указательный палец.
Вдруг над топью пронеслась звонкая дробь дятла и тут же потонула в протяжном женском плаче:
– Ооо-ой-ы-ой-ыо-о-оеее...
– Слышите? – вздрогнув всем телом, прошептал Стефан.
– Это трясина поёт, – успокоил Родион. – В топь завлекает. Ты её не слушай, она щас затихнет. Пойдёмте-ка лучше в мою в землянку.
Родион поднялся и кивнул, приглашая идти за собой. Стефан заметил, что лицо у него бледное и влажное.
Несмотря на неловкую деревяшку, передвигался Родион бойко, и вскоре ушёл вперёд.
Бледный свет разливался по болотистому редколесью. Невдалеке на берегу, в притопленной ложбинке, едва возвышаясь над землей, поднимался холмик сажени три высотой. На вершине торчала корявая сосна. Сбоку зиял раскоп, где виднелись почерневшие бревна подпор. Из щели под бревнами струился синеватый дымок. Рядом стоял заброшенный колодец со срубом из чёрной ольхи.
– Куда ты нас привел? – медленно спросил Храп.
– Это место вам для постоя, – растянул рот в улыбке Родион. – Лучшего в нашем болоте не найти.
Из раскопа донеслось тихое пение, можно было даже различить отдельные слова, – ласковые, страшные, сводящие с ума:
– Оой-ты-гостюууй, гос-тюууй…
Пытаясь найти какой-то другой исход, Стефан озирался вокруг. В развилке двух сосновых веток он заметил чёрную иконку. Он поднял руку, чтобы перекреститься, но он не успел, потому что Родион, положив ему на локоть тяжёлую ладонь, пригласил:
– Ну, милости прошу. А то позднему гостю – кости!
Улыбка Родиона казалась злой ухмылкой.
– Был царь Додон, костяной строил дооом, назвал гостееей, да набрал костеееей, – пропел он и осторожно, словно не желая попасться кому-то на глаза, нырнул в щель под бревнами наката.
Стефану стало жутко. Так жутко ему бывало только в детстве, когда иной раз мать посылала его, маленького, отнести ужин отцу в кузницу. Идти приходилось через погост, где зловеще скрипели в сумерках кресты, а он бежал, слушая гулкие удары собственного сердца. С годами он научился проходить это расстояние медленнее, приучая себя не трусить.
Стефан полез в тёмную дыру за Родионом, следом сползли Ярыга и Сом.
Стефан огляделся в полумраке.
Они стояли в тесном помещении, опоясанном вдоль стен скамьёй в одну доску. В центре стол. Дощатый потолок кое-где пропускал воду, она капала со свисающих корней на выстланный камышами земляной пол.
В дальнем углу Стефан разглядел то ли иконостас, то ли алтарь. Висела там всего одна чёрная доска или икона, почерневшая от времени, потому что лик изображённый на ней, был почти неразличим. На полу под иконой, на плоском камне, вбитом в землю, зловеще светились багровые угли.
У очага сидела старуха в чёрном монашеском платке. В одной руке она держала длинную иглу, в другой куклу, от вида которой у Храпа застучала кровь в висках. Выпятив нижнюю губу, старуха что-то пробормотала себе под нос и поднесла к кукле иглу.
Стефан поднял, было, руку перекреститься, но старуха повернула голову и посмотрела мимо него тёмными провалами глаз.
– Неча тут кресты чертить, – прошипела она. – Нет у нас образов!
Ярыга толкнул Стефана в бок.
– Язычники поганые, – шепнул он ему в самое ухо.
Сом то и дело мелко крестился, беззвучно шевеля губами.
Старухино лицо осталось невозмутимым. Она осторожно встала, словно боялась уронить что-то, и двинулась в угол. Когда она проходила мимо, Храп заметил, что она глядит прямо перед собой мутными, выморочными глазами, не обращая внимания на гостей, как будто они бывают здесь так часто, что перестали её интересовать.
Стефан продолжал следить за старухой.
Делала она всё, по-прежнему глядя прямо перед собой, но несмотря на это, быстро находила и брала в руки нужные вещи.
– К столу садитесь, – приказала она, что-то доставая с полки.
Стефан опустился на скамью, Сом и Ярыга сели рядом. Старуха взяла связку лучинок, с треском переломила, подожгла, и, выждав, пока разгорятся, ловко воткнула в стену. Потом выложила на стол краюху хлеба и небольшую лепёшку масла, завёрнутую в тряпицу. Храп рассматривалеё, пока, наконец, не понял, что старуха слепа.
Хотя света было мало, Храп заметил, что стены покрыты жирным слоем копоти, в почерневших углах жирные пауки ткали свои тенета, внизу зиял большой крысиный лаз.
Из полумрака внезапно возник Родион с чаркой в руке, в которой было налито что-то горячее, даже горящее, потому из неё поднимались голубые языки пламени.
– Пейте! – приказал он Стефану и братьям. – Согреетесь.
Храп взял чарку в левую руку и встал со скамьи. Сом с Ярыгой, сделали то же самое, всё норовя спрятаться за его спину. Была, не была, подумал Стефан, размашисто перекрестился и сделал большой глоток.
Огненная влага обожгла нутро, побежала по жилам. Стефан крепко зажмурился, не в состоянии даже вздохнуть.
Когда открыл глаза, стоявший рядом Родион вдруг вырос под самый потолок.
– Хмель не вода, а человеку беда, – пробасил он. – Выпил бы две, да и не помнит где.
Слова звонко ударяли Стефану по голове. Чёрная икона, висевшая на стене, вдруг сорвалась с гвоздя и грохнулась на пол.
Стефан рванулся к выходу, но старуха неожиданно проворно бросилась к нему и преградила дорогу. Она беззвучно захохотала, обнажив бледные десны. Старуха стояла прямо, вытянув руки вдоль тела, а шея набок гнёт, гнёт, пока не послышался хруст ломающихся костей. Тело осталось стоять, а голова висит, как у куклы. Лицо в сторону сползло – жёлтая кожа съехала, расплющив нос, а рот надулся пузырём, как рыбье брюхо.
Храп попятился, и остановился, только упершись спиной в стену. А стена липкая, сладкой гнилью пахнет. В углу послышалась возня. Храп повернулся.
В нескольких шагах, подняв косматую голову и скаля жёлтые клыки, стоял Родион и принюхивался. Изо рта пар валит, слюна шипя капает на пол.
Храп заслонился открытой ладонью, а Родион, не сводя с него красных глаз, набрал полную грудь воздуха и дунул. Очаг и лучина разом погасли.
В темноте послышалось шумное дыхание Ярыги и испуганное причитание Сома.
Что-то гулко хлопнуло, будто крышка гроба упала.Из тьмы раздался голос Родиона:
– На колени! Просите пощады за грехи свои!
– Да что ты знаешь про мои грехи-то, нехристь? – застонал Храп. – Для всех моих грехов и названий не хватит!
– Знаю, – басил Родион. – Ну, повторяй за мной: чудак покойник умер во вторник, в среду хоронить – а он в окошко глядить; стали гроб тесать, а он вскочил, да ну плясать!
Хохот, громкий и безрадостный – кра-ха-хааа – сотряс стены.
– А поол лубяноой! Потолоок-то землянооой! – гулким басом пел Родион, притопывая ногами. – Мертвецы в земле лежат, благим матом верещат!
Неожиданно откуда-то из темноты возник Ярыга с тлеющей лучиной в руке. Лицо бледное, под глазами чёрные круги. Он молча наступал на Стефана, делая глазами какие-то знаки.
– Ты чего, чего? – закрываясь от него локтем, заговорил Храп.
– Беги! – прохрипел Ярыга, протягивая ему догорающую лучину. – Не землянка это!
Потом зашатался и боком бухнулся наземь, и как-то неловко, словно пытаясь пролезть в щель между досками, исчез в темноте.
Храп заметался, в потёмках ища выход, споткнулся обо что-то мягкое. Чьи-то пальцы крепко схватили его за лодыжку.
– Стефанушко… – раздался задушенный шёпот Сома, а потом послышалось смачное чавканье.
Стефан повернулся на ватных ногах, вытянув вперёд руку с лучиной.
На полу безвольно вздрагивало тело Сома, к ключице которого присосался Родион. Упругие щёки упыря надулись как паучье брюхо, того и гляди, лопнут, а он всё сосал и не мог остановиться.
А вокруг на земляном полу валялось истлевшее тряпьё, зеленоватые заплесневелые кости, лоснилась чёрно-бурая жижа.
Скудельня это поганая, осенило Стефана, здесь язычников закопали.
Тяжело дыша из-за смрадаперепрелого дерева, гнили и нечистот, он полез из землянки. Ухватившись рукой за бревно кровли, он высунул голову наружу, жадно вдохнув влажный, тягучий болотный воздух.
Стефан выбрался из землянки. Из ямы всё ещё доносились невнятные звуки, похожие на урчание, и вдруг из-под наката, скаля зубы, выглянул Родион. Стефан изо всех сил ударил его ногой прямо в окровавленную морду. Родион исчез, от удара струйки земли потекли в яму. Столб, поддерживавший бревна кровли, с треском рухнул.
Храп торопливо забрался на верхушку земляной кучи и стал ногами ссыпать в яму оставшуюся землю. Скинув всю, он принялся старательно её утаптывать. От ударов снизу земля вздрагивала, как брюхо издыхающего зверя. Толчки становились всё реже, а крики невнятнее. Храп топтался, приминая поверхность, но земля какое-то время ещё шевелилась.
Наконец, возня прекратилась, и совсем стихло. Над головой темнело ночное небо. В лунном свете блестела роса на траве.
Стефан наобум пошёл вглубь редколесья, даже не боясь свалиться в болото в темноте. Только прислушивался, вдруг кто-нибудь из них – старуха или Родион – идут следом. Но никто и ничто не двигалось.
Он то и дело и озирался. Под луной всё вокруг плыло в хвойных узорах ельника.
– Ооо-ой, ты гостюй, гостюю-юй, – пронёсся над болотом женский голос. – Недолго тебе у нааас гостеваа-ать! Ты и на этом свете-то ещё гоо-ость.
Он увидал бабу, голую и простоволосую. Она не шла, а скользила, перетекая, будто вода. Баба тихонько пела и протягивала руки, подзывая кого-то, кто прятался в ельнике:
– Ооо-ой, ты мой сыно-о-очееек…
Среди деревьев он заметил маленькую щуплую фигурку, облачённую в такие же, как у него, монашеские одежды. Отделившись от дерева, этот кто-то вышел на свет.
Под чёрный куколем, надвинутым на лоб, белело лицо покойника, который вот-вот начнет разлагаться. И Храп вдруг с изумлением узнал в этой личине черты сына, полузабытые, изменённые временем и разложением, но такие узнаваемые.
Он был…
Словно с него содрали кожу, а потом вернули, натянув плотно, как скуфью. В этом образе отражалось страдание и злоба. Вот так, кажется, и бродил он долгие семь лет в ожидании Страшного Суда, чтобы найти и проклясть своего отца.
Не открывая глаз, мальчик протянул руку – то ли к нему, то ли к женщине – и Стефан увидел, что на каждом пальце по четыре сустава и жёлтые загнутые птичьи когти. Ребёнок шарил ею в воздухе, словно искал, за что ухватиться. Храп неловко попятился. Когда суставчатые пальцы ухватили его за рукав, мальчик неожиданно открыл глаза.
В это миг его кто-то окликнул. Он обернулся.
– Анница! – выдохнул Стефан.
Она стояла, прислонившись спиной к дереву, голая, прикрываясь зажатым в руках красным платком.
Храп подбежал, смеясь от счастья, склонился к её губам, чуя запах сладкого вина, молока, медовой пряности. Он тихо застонал, ткнулся носом ей в щёку, гладя ладонью чёрные распущенные косы.
Слегка охрипший голос Анницы, словно простуженный на лютом морозе в той скорбной скудельнице, в которую он её сбросил, пропел:
– Соскучился?
Он закрыл ей рот платком, поцеловал через него смеющиеся губы, потом подхватил на руки и перекинул через плечо. Она пинала его, смеялась, вырываясь в шутку, понарошку, а он не отпускал. Потом положил в траву и смотрел на смеющиеся алые губы.
Всё происходило словно бы с кем-то другим, а он только наблюдал откуда-то сверху. Может, его и нет? Может, никто и не увидит? Можно было бы и дальше представлять, что они с Анницей будут делать, если бы он вдруг не почувствовал, что она холодная, как утопленник. Стефана передёрнуло.
Земля вдруг перевернулась, и Анница оказалась над ним.
– Нет тебя! – крикнул он. – Ты мёртвая!
Она ощерилась, зашипела, и, крепко обхватила ногами поперёк живота.
Он с силой оттолкнул её, вскочил на ноги. Упав, она глухо ударилась о землю спиной, но быстро поднялась. Седые волосы на лицо свисают, ладони и живот в засохшей крови. И пахло от неё не молоком и мёдом, а тиной и гнилью.
А сзади шустро, как ящерица, подползал мальчишка.
Крепко вцепившись суставчатыми пальцами в подрясник, он стал карабкаться Храпу на спину.
– Крест на мне, крест на земле, крест на ребёнке, что некрёщеный в земле! – выкрикнул Стефан.
– Опоздал ты, – забравшись Стефану на плечи, скороговоркой пробормотал мальчишка. – Вчера семь лет минуло, как душа моя не окрещена. Теперь она в собственность дьяволу переходит.
А ветер гнал с болота голоса – тёмные, манящие. Неужто и его сын стал как Родион, как те, в землянке? Страх сменился неприязнью, а затем ненавистью.
Злоба, огромная, яростная, словно зревшая в душе много лет, овладела им. Рванув на груди подрясник, Стефан закричал. В лунном свете на коже расцветали спелыми сливами гнойные язвы, чёрными гадюками ползли переплетения сосудов, по которым разливался нестерпимый жар.
Руки наполнились гневной силой. Он схватил мальчишку, поднял в воздух и бросил. С отвращением рассматривал Храп корчащееся на сырой земле существо. Нежить насмешливо взглянула на Стефана и нетерпеливо указала на что-то нечеловечески длинным пальцем.
Стефан услышал за спиной треск ломающихся веток.
Звук раздавался откуда-то сверху:
– А-аа!
Это было пение – громкое, сильное.
– Аааа-о-ааа-оо-аааа!!
Тот, кто кричал, кем бы он ни был, должен иметь исполинские размеры и силу, его ни за что не одолеть.
Стефан подобрал с земли длинную толстую жердь, и быстро пошёл, опираясь на неё, не зная, куда идёт. Он долго шёл, пока не понял, что стоит по пояс стылой болотной воде. Над ним зудели комары, клубился туман, в лесу хохотала ведьма. Он не знал, где берег. Ощупывая слегой дно, он брёл и брёл, тяжело ступая по вязкому дну.
Рядом что-то громко плеснуло.
С испуга он поскользнулся и с головой ухнул в гнилую воду.
Когда вынырнул, в паникевыплевывая болотную жижу, над ним беззвучно нависала огромная тень.
– Господи, – прошептал Стефан.
Он услышал, как над ним бесшумно машут могучие крылья и поднял голову.
Огромная птица медленно пролетела в полумгле и зависла над болотом. Чёрные когти хватали воздух, крылья сильно били воду. Блеснуло шелковистое оперение и атласная кожа женской груди, а на бледном, как мёртвый ребёнок, лице зажглись огненные круги глаз.
Он едва успел вскинуть руку, чтобы закрыться, как что-то влажное окутало его, обернуло, прилипнув к коже. Храп закричал, дёрнулся, пытаясь вырваться из склизких тенет, опрокинулся, повалился навзничь и закрыл глаза. Страха не осталось ни капли, – только бредовая, вязкая, предсмертная тоска. Он ждал, что птичьи когти вырвут ему горло. Не видеть! Не думать, не чувствовать! Но птица не нападала. Всё не нападала, хотя была здесь, её огромная чёрная тень парила над Фроновым болотом, он ощущал на лбу её ледяное дыхание.
Храп безнадежно заплакал, а птица подхватила его и одним взмахом могучих крыльев утащила с собой.
Стефан распахнул глаза, надеясь на последнее чудо. Но только дьявольский глаз подмигнул ему с высоты:
– Рождение и смерть, то и другое проклято!
От камышовой заводи с тихим плеском отчалила старая лодка-долблёнка…
Отчалила, и поплыла по протокам Фронова болота. Направляемая то ли попутными ветрами, то ли скрытыми течениями, то ли чьей-то незримой волей, несла она в чреве своём инока-черноризца, не живого и не мёртвого, но лишь ненадолго задержавшегося там, откуда не возвращаются.
Лодка плыла вверх по реке, туда, где далеко-далеко впереди сверкала зеркальная гладь Ильмень-озера, да неуклюже, словно из-под земли, поднимались над водой приземистые, с неровными белёными стенами зеленокупольные церкви Новгорода, оттуда плыл, удаляясь вдоль Ловати, колокольный звон.
А далеко-далеко позади простирался чёрно-лунный тракт Днепра, и со стороны горящего Смоленска с каждым порывом дымного ветра, с каждым движением старой лодки-долблёнки надвигалась, плыла следом за ней чума.
Стрела скифа
Как ветер мчалась Арита по степи на самом быстром в мире коне. Жёсткие комья земли разлетались из-под копыт. Горячий ветер обжигал лицо.
Молодой беркут, блеснув шёлковым оперением, взметнулся справа и полетел рядом, западая то на правое, то на левое крыло.
Арита оглянулась. Голубоватые волны травы катились следом, словно наперегонки со всадником, мчащимся за ней вдогонку.
Смеясь, она крикнула:
– Эй, Гирт! Не отставай!
Она представила его губы, плотно сжатые от напряжения, и, придержав коня, спрыгнула в траву.
Беркут, летевший за ней, устремился к одинокому валуну и сел, кутаясь в крылья.
Степь уже буйно цвела. Серебрились ковыль и типчак. У самого горизонта, там, где степь сливалась с небом, пламенело море цветов. Девушка сорвала метёлочку тонконога и стиснула стебелёк зубами. Каждое дуновение ветра приносило терпкий аромат, щекотавший ноздри. Воздух дрожал от стрекотания сверчков и кузнечиков.
Наконец-то, Гирт рядом.
Спрыгнув с коня, он угрюмо взглянул на неё.
Злится, подумала Арита.
– Не догнал? Это никому не под силу! Ведь в моих жилах течёт кровь киммерийских царей, – засмеялась она, дразня его.
Гирт ударил плёткой по гладким стеблям типчака, путавшегося в коленях.
– Завтра я пойду к твоему отцу! – воскликнул он.
– Сумасшедший, он велит вышвырнуть тебя вон! Отец никогда не позволит, чтобы я стала женой простого всадника.
– Тогда я украду тебя! – тихо сказал он.
Не отводя взгляда от его губ, Арита подошла ближе и прошептала:
– Я убегу с тобой, Гирт.
И земля, вечно юная, переполненная весенней пробуждающейся силы, раскрыла им свои объятия.
В становье они вернулись затемно. Арита осторожно вынула ладонь из руки Гирта и бесшумно проскользнула в шатёр.
– Ата! Бесстыжая, – послышался свистящий шёпот няньки.
Старая ведунья детства звала её Атой.
– Замолчи, Аракала, – ответила девушка, блаженно растягиваясь на шкуре. Она знала, что нянька не сердится.
– Замолчи, замолчи... – проворчала старуха. – Ты хоть знаешь, что отец сосватал тебя?
– За кого?! – подскочила девушка.
– За старшего сына Пушты, главы рода Палаков. Отец хочет объединить два наших рода. Поодиночке нашим племенам теперь не выжить, не те нынче времена настали, – горько добавила Аракала. – Скифы опустошают наши земли. Народ хочет покинуть страну, а не оставаться лицом к лицу с огромным войском. Но главы родов держали совет и решили, что слишком много несчастий постигнет их в изгнании. Киммерийские цари предпочитают умереть и покоиться в своей земле, а не бежать вместе с простым народом.
Но Арита не слушала, о чём говорит старуха. Из всего сказанного, она уловила только одно – скоро ей не уже носиться по степи с Гиртом.
– Но я не хочу! – громко прошептала Арита. – Я не могу...
Аракала внимательно смотрела на девушку.
– Что ещё? – допытывалась старуха.
Арита потупилась.
– Опять в степи пропадала? С Гиртом?
Старуха словно мысли её читала.
– Какая же ты глупая, Ата. Ох, и влетит тебе! Вот отец-то узнает...
– Ничего он нам не сделает! Мы убежим с Гиртом... – начала было Арита, но старуха не дала ей договорить.
– Ох, какая же ты глупая, Ата. Куда ты убежишь?! Степь кругом! Скифы кругом. Не те уж времена... Завтра на закате держи коня наготове. Я буду ждать тебя.
Вечером следующего дня женщины отправились верхом в сторону солнца, наполовину погрузившегося в ковыль. Закатный ветер мчался по степи, шелестя тонкими стеблями чия. Лиловатое марево неподвижно висело над травой. В небе медленно кружил гриф, и две женщины, как две большие птицы, плыли по серебристому полынному простору.
Ехали не торопясь. Легко и свободно сидела Арита на своём высоком чёрном коне. Рядом на рыжей лошади Аракала. Несмотря на возраст, она прекрасно держалась верхом. К поясу шаманки была привязана кожаная сумка.
Покачиваясь в седле, Арита думала о Гирте, о том, что по доброй воле она никогда не станет женой сына Пушты.
Когда над степью стали загораться первые звёзды, они были уже далеко, очертания родного становья едва угадывались вдали.
Женщины спешились. Аракала принялась разводить огонь. Едва заплясали, разгоняя тьму, язычки пламени, она налила немного воды из кожаного бурдюка в небольшой котелок, добавила туда пучок сухих растений и принялась готовить снадобье.
На степь опустилась ночь, напоённая запахами трав, шорохами степных звёрьков, выкриками ночных птиц. Невидимая глазом ночная жизнь степи, утратив разноцветье, источала ароматы, рождала таинственные звуки. Арита вслушивалась, словно ждала от степи совета.
Старуха протянула Арите небольшую глиняную чашку с пахучим питьём и велела отхлебнуть. Девушка подчинилась, хотя знала, что никакое зелье не заставит её разлюбить или забыть Гирта.
Аракала затянула заунывную песню. От снадобья колдуньи, от её странного напева и от хмельного аромата цветущих растений у Ариты закружилась голова.
Она подняла глаза к небу...
С удивлением наблюдала она, как оттуда на землю льются звёзды, а потом снова поднимаются. Словно кто-то огромный, стоящий НАД небом и землёй, перемешивает звёздный бульон. И Арита плывёт в этом сверкающем вареве.
Небо, степь, звёзды – всё слились воедино. Воздух застыл, и даже ковыль не решался пошевелить ни единым волоском.
– Аракала, где ты? – тихонько позвала Арита.
– Я здесь, – откликнулась старуха-ведунья.
– Что за небесный круговорот? – удивлённо спросила Арита
– Это светлячки. Смотри, Ата...
Аракала протягивала ей странный предмет. Копьё – не копьё, стрела – не стрела. Немного похож на молот кузнеца, только без бойка. В неровном свете маленького костра, сквозь круженье звёзд и головокруженье Арита всё-таки смогла рассмотреть, как по синему камню серебряной змейкой ползут таинственные знаки.
– Что это?
Шаманка ответила, вкладывая в руку Ариты странный предмет:
– Есть три круга познания, но они открываются только жаждущим его. Ах, надо было раньше подготовить тебя, я едва не опоздала. Скоро ты выйдешь замуж. Твой род слишком древний, чтобы ты могла поступать бездумно, как простая смертная. Тебе пора знать, что ты единственная хранительница Лазуритового Жезла, Посоха Богов, облекающего огромной властью своего владельца…
…Гирт сидел у догорающего костра, задумчиво вороша палочкой горячий пепел. Над умирающим огнём поднимался едва заметный столбик дыма. Рядом с юношей лежали лук и колчан со стрелами.
Он всматривался в степь, туда, где на закате скрылись за горизонтом две всадницы. Неровное, как дыхание влюблённого, дуновение ветра приносило оттуда лишь сухое и горькое веяние степных трав.
Он пел. По степному безмолвию неслась его песня вслед за любимой.
Ты смотришь на звёзды, звезда моя...
В твоей степи твои травы и злаки так хороши!
Он пел о том, как любит девушку с золотистыми косами и синими, как вечернее небо, зоркими как у орлицы глазами. О том, как мчится она верхом по цветущей степи, и никто не может догнать её, кроме ветра. Но он, Гирт, обязательно её догонит…
…Ночь без звёзд, пространство без предела, время без конца и начала. Вечность...
Арита никогда не думала о бездне. Теперь всей душой хотелось верить, что в великом Ничто есть Кто-то. Туда она и уйдёт, когда настанет час, познав земные радости, насытившись плодами Земли...
…Арита прилегла и почувствовала, как стебельки трав щекочут щёку. Долго лежала без сна, размышляя о Пути Сюда и Пути Обратно, о котором поведала ей Аракала, о других немыслимых Когда и Где.
Потом погрузилась в забытьё.
Утром их разбудил запах дыма.
Арита вскочила. Там, где вчера на закате виднелись очертания становья, на фоне розовеющего восхода поднимались к небу чёрные струи дыма.
Арита вскрикнула, и в мгновенье ока оказалась в седле. Конь мчал её как ветер...
Скифы напали на становье ночью, подожгли жилища их племени, угнали скот. К утру от шатров остались лишь дымящиеся остовы.
Слезились глаза, едкий запах дыма раздирал горло. Арита металась от одного пепелища к другому, но никого не осталось в живых.
Гирта она нашла на самом краю становища возле мёртвого костра. Пронзённый скифской стрелой, он лежал на спине, широко раскинув руки, словно пытался оттолкнуться от земли. На груди темнело пятно. Он даже не успел выстрелить из своего лука.
Арита упала на колени, всматриваясь в бледное лицо.
– Гирт...
Тонкие губы с запёкшейся струйкой крови, губы, которые так любила, оставались неподвижными…
Словно подхваченная ветром, вскочила Арита и с разбега взлетела на коня.
Жажда мести подхлёстывала её. Она мчалась так, что ветер свистел в ушах. Глаза застилали слёзы. Она рычала как разъярённая волчица.
Она думала, что её никому не догнать. Но скифская стрела догнала.
Арита коротко вскрикнула и упала в ковыль.
Очнулась она от жгучей боли. Голова гудела.
Сквозь шум в ушах уловила властный мужской голос:
– С чего ты взял, что она знатная киммерийка?
– При ней нашли царский жезл, – почтительно ответил другой голос. – Возможно, это символ могущества её рода.
Арита открыла глаза и с трудом повернулась в сторону голосов.
