Текст книги "Тавро Лилит"
Автор книги: Галина Евдокимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)
Рядом с лежанкой, на которой она находилась, стояли двое мужчин.
Один – высокий, чернобородый, с длинными волосами, схваченными вокруг лба расшитой красной тесьмой – держался высокомерно. Одет он был богато, на поясе висел меч с рукояткой в виде головы какого-то зверя. Она видела такие мечи раньше, украшенные замысловатыми узорами и искусными изображениями животных.
Скифы, ужаснулась Арита.
Они разглядывали её, и это было унизительно.
Второй, видимо слуга, стоял ближе.
– Она, кажется, пришла в себя, – сказал господин.
Слуга наклонился так близко, что она почувствовала зловонное дыхание. Собрав последние силы, киммерийка плюнула ему в лицо. Тот отпрянул, зашипев ругательства.
Знатный скиф промолчал, только смерил их надменным взглядом и ушёл.
– Ах, ты дочь шакала... – замахнулся на неё слуга, но ударить не посмел, только погрозил кулаком и шмыгнул вслед за господином.
Арита осталась одна. Она попыталась подняться, но не смогла. Сил не было, и тело пронзила такая боль, что глазам стало горячо от выступивших слёз.
Когда боль немного утихла, Арита попробовала осмотреться.
Она лежала на тюфяке и подушке, набитых оленьей шерстью. Светильник в виде круглого котелка с ручкой-обручем, подвешенный в центре жилища, тускло освещал войлочные стены. В неярком свете, среди тревожного бега теней, по ним неслись искусно вышитые вереницы пантер, нападающих на оленей. Рядом с лежанкой на круглом столике с изогнутыми ножками, похожими на лапы какого-то животного, стоял ещё один маленький светильник, пламя которого разбрасывало золотые искры по гладкой блестящей поверхности лежащего рядом Жезла.
Арита вспомнила, как в последнюю ночь её прежней жизни получила жезл от Аракалы…
Поэтому меня приняли за царевну, подумала она.
…Возможно ли в безбрежной степи найти дорогу? Возможно ли вернуться в этот мир, когда знаешь, что того, кто связывал тебя с ним, уже нет в живых? Возможно ли, не чувствуя себя частью этого мира, страшиться смерти?
Жизнь возвращалась к ней медленно. Порой, приходя в себя, она беспомощно пыталась соединить в цельное покрывало пёстрые лоскутки обрывочных, но потом снова погружалась в беспамятство. Она поправилась бы скорее, если бы хотела жить. Только желание мстить заставляло её возвращаться из приграничных миров.
Мало-помалу, она пошла на поправку. Кобылье молоко, баранье мясо, целительный степной воздух вернули телу упругость, глазам зоркость, а сердцу страсть. Она осознала унизительное положение, в котором находилась, и снова горе овладело ею.
Но когда однажды хмурым ветреным утром Арита, наконец, вышла из убежища, она хотела одного – мстить. Каждый высохший стебель, каждая пожелтевшая травинка шептали ей о мести.
Для начала нужно было выяснить, возможен ли побег. Очень скоро она поняла, что дело это нелёгкое. Это была настоящая крепость. Окружённая с трёх сторон кольцом мощных стен, столица скифского царя Савлия казалось неприступной. Единственные большие ворота в высокой стене охранялись вооружёнными солдатами со сторожевых башен. С южной стороны цитадель защищала толстая земляная оборонительная насыпь. С внутренней стороны стен – открытое пространство с загоном для скота. Жилые постройки внутри этого пояса теснились ближе к северу. Дома были деревянными, с пристройками, выступающими с обеих сторон центральной овальной части.
От свежего и прохладного воздуха и от тяжких мыслей голова у Ариты закружилась. Она покачнулась и упала бы, если бы кто-то не подхватил её под руку.
Киммерийка подняла взгляд.
Рядом стоял молодой плечистый скиф. Тёмные глаза смотрели внимательно и хмуро, словно солнце сквозь облака. Длинные русые волосы под высокой шапкой и мех на его накидке, перехваченной поясом с золотой пряжкой, трепетали при малейшем дуновении ветра, отчего скиф становился похожим на льва.
Арита оперлась на подставленный локоть. От прикосновения её словно молнией пронзило. Она вздрогнула и испуганно отдернула руку.
Скиф ещё больше нахмурился, будто и его обожгла маленькая горячая ладонь.
– Меня зовут Тирсай, – голос прозвучал низко и глухо.
– Арита, – ответила киммерийка и поспешила уйти.
С того дня они виделись почти каждый день.
То он проходил мимо, то оказывался рядом с ней за трапезой. Они ни разу они не заговорили, но Арита никак не могла понять, почему всё чаще думает о нём? Почему так часто они оказываются рядом?
В тот день был праздник Великой богини Табити.
В честь покровительницы одной из самых могучих стихий – огня – скифы готовили общую трапезу. В бронзовых котлах варилось мясо, в собственном жиру жарились кабаньи туши и тушки птиц. Скифы с наслаждением пили из большой золотой чаши, ходившей по кругу, синеватое кобылье молоко и быстро хмелели. Было людно, возбуждённые громкоголосые скифы сновали повсюду, но Арита чувствовала себя чужой среди них, не различая голосов, не узнавая напевов. Ей захотелось остаться одной, и она решила уйти к небольшому ручью, резво вытекавшему из-под городской стены.
Девушка присела у самой воды, обхватив руками колени, и стала слушать, как звенит вода, сталкивая друг с другом гладкие камешки. Здесь было спокойно и так хорошо просто сидеть, слушать незатейливую песню ручья, вспоминать о Гирте...
– Арита, – неожиданно услышала она рядом. – Почему ты здесь? Тебе не по нраву наш праздник?
Она обернулась на голос. Это был Тирсай.
Короткий нарядный кафтан с длинными рукавами подпоясывал узкий ремень, на котором висел короткий меч. Длинные широкие штаны заправлены в мягкие кожаные сапоги.
– Киммерийцы не поклоняются скифским богам, – сказала Арита тихо и непреклонно.
– А каким богам поклоняешься ты? – спросил Тирсай, присаживаясь рядом.
Его крепкое плечо коснулось плеча девушки. От смущения она уставилась на воду:
– Богу, который внутри меня, – ответила она, не поворачивая головы, но чувствуя на себе взгляд Тирсая.
– И чему же учит твой внутренний бог?
– Он учит жить на своей земле, не убивать и не грабить...
Арита осеклась, понимая, что не смеет дерзить, если хочет сбежать отсюда до того, как её казнят за такие речи.
– Разве у киммерийцев нет культа Великой Богини? – продолжал Тирсай. – Культы богинь плодородия есть у всех народов. Египетская Сехмет, вавилонская Иштар, греческая Деметра... У неё есть и более древние имена: лувийская Ати Купапа, микенская Тейайа Матреи Матерь Богов…
– Откуда ты всё знаешь? – удивилась Арита познаниями молодого скифа.
– Я служил у Анахарсиса, брата царя Савлия. Царь отправил царевича послом в Афины. Я поехал вместе с ним. В Афинах Анахарсис изучал философию у самого Солона, одного из семи греческих мудрецов, получивших знания у египетских жрецов. Когда Савлий призвал брата обратно, тот не стал торопиться и по пути домой посетил немало городов. В Кизике, где по преданию жили потомки греческого Бога Посейдона долионы, на горе Диндим мы посетили святилище фригийской Богини Кибелы, олицетворения матери-природы. Анахарсис говорил, что святилище Кибелы Диндимены основали ещё аргонавты, посетившие город в поисках Золотого Руна. Анахарсис принял участие в мистериях в честь Богини. Вернувшись домой, мой хозяин хотел ввести культ Кибелы и среди скифов, но царь Савлий страшно разгневался на брата за непочтение к нашим богам, и убил его собственными руками…
Этот скиф, он говорил с ней так, как никто прежде не говорил. Она смотрела на его губы, как смотрела когда-то на губы Гирта. Но они были чужими, незнакомыми, как и удивительный его рассказ. Арита слушала Тирсая, чувствуя странную власть его над собой.
Вдруг, словно её обдало жаром костра, она остро почувствовала рядом плечо скифа. Арита подняла глаза и увидела в распахнувшемся вороте кафтана его могучую шею…
За полночь уставшие скифы разошлись, и всё стихло.
А перед самым рассветом, когда едва уловимый ветерок принёс из степи запахи влажной после дождя земли и посвежевшей зелени, и ещё что-то такое, от чего замирало сердце, она очнулась в полутёмной палатке. Светильники догорали.
Арита не понимала, отчего так размякла. Куда подевалась злость? Она вдруг с удивлением осознала, что совсем не хочет мстить. Напротив, ей было так хорошо и спокойно рядом с этим молодым скифом, мирно спящим рядом с ней. Она разглядывала точёный профиль и не чувствовала ненависти ни к нему, ни к себе.
Эта ночь была ночью истинной жизни и глубоко скрытых желаний сердца. Истина была обнажена, как она, а она обнажена как истина. Она не смогла бы сейчас солгать даже в мелочи, потому что поняла – всё, что она теперь сделает, будет иметь значение, каждое произнесенное слово как сакральная правда.
– Ты действительно киммерийская царевна? – спросил проснувшийся Тирсай.
Арита растерялась. Помнила, что её приняли за царевну, потому что нашли при ней Лазуритовый Жезл. А вдруг только это обстоятельство заставило скифов оставить ей жизнь?
– Я наследница Великой Царицы, – прошептала она.
Это была правда.
Получив той ночью в беспредельной степи в знак посвящения Лазуритовый жезл, она стала полноправной наследницей своего Рода. В ту ночь она утратила всё, что было у неё прежде и начала новую жизнь, приобретя нечто такое, что не совсем ещё осознавала.
Она только ступила на дорогу, по которой должна пройти.
Арита смотрела в глаза Тирсая, и видела свой путь...
...Она увидела, как уходит из города скифов…
Однажды ранним утром она оседлает коня, спрячет Жезл в сумку у седла, и отправится в степь. И никто не догонит её, ведь она умчится, как ветер. Тирсай поможет ей, она знала это уже тогда, в то пасмурное утро, когда они впервые коснулись друг друга, и её пронзило, словно молнией. Она не знала тогда, что эта вспышка была первым опытом дара прозрения, который она получила по наследству от Великой Богини.
Табити, скифская Богиня подземного огня, грозная, воспламеняющая богиня, имела и другие имена...
Огненная, могучая и властная богиня позволила киммерийке заглянуть в волшебное зеркало, в котором был виден весь мир, где отражались все людские судьбы....
Она узнала, что стрела, догнавшая её в степи, когда она мчалась мстить скифам за смерть Гирта, была выпущена Тирсаем.
Она вспомнила, как очнулась лежащей поперёк седла, услышав конский топот, как чья-то сильная рука вцепилась в узду, как качалась степь, мелькали перед глазами алые цветы, гнущиеся на тоненьких огненных стебельках, как белым пятном промелькнул лошадиный череп…
Пронзающие насквозь, как его меткие стрелы, глаза Тирсая удержат её на долгие годы, и она узнает, что и скифы умеют любить и быть преданными.
Табити, богиня жертвенного огня и молитвы. У этого огня она будет согреваться долгие годы.
Именем Табити, богини домашнего огня, принесёт ей клятву верности Тирсай.
Табити, молодая женщина в длинном платье. Такой её изображали скифы. Такой хотел видеть Ариту Тирсай.
... Всё это ей ещё только предстояло узнать. А потом она уйдёт.
…Куда она двинется дальше? Пожалуй, на север. Через степь, такую беспредельную, что понадобится не меньше года, чтобы достичь её края, да и не каждому удастся вернуться из этого странствия. Ведь там, за краем степи клубиться тот самый изначальный мрак, из которого раз в тысячелетие выходят новые народы. Именно оттуда вышли киммерийцы, потом и скифы. А потом придут другие...
Ведь исчезновение киммерийцев неизбежно, ибо они ушли со своей земли, без боя уступив её скифам. Киммерийцы исчезнут в зазеркалье истории так же, как их преследователи, скифы. Люди будущего будут спорить, откуда они пришли, кто из них был захватчиком, и на чьих землях селились оба этих народа?
Загадочные этруски изображали киммерийцев в виде всадников в высоких шапках. Такие шапки были символом Верхнего Египта. Свою страну египтяне называли Кеме. Кемет – плодородная смесь водорослей и земли, приносимая Нилом на их поля. Кемет, кеме, кемерийцы, киммерийцы...
Киммерийцы будут отступать под яростным натиском скифов в сторону Египта, возможно, своей прародины.
Хетты, этруски, киммерийцы, скифы... Кто придёт следом?
[1] Анахарсис – скифский царевич, сын правителя Гнура, годы жизни которого установлены лишь приблизительно и отличаются в разных источниках. Прославился он благодаря путешествию в Древнюю Грецию, насыщенному встречами с известными людьми – самим греческим правителем Солоном, Токсаром (Токсарисом) – знатным человеком, тоже родом из скифов, почитаемого в качестве врача и просто мудрого человека. Путешествие сына скифского царя не ограничилось одними Афинами, он ездил и по другим городам и странам. В частности, есть сведения, что был он и у легендарного царя Лидии Креза.
Тёмная лошадка
Инне опять снилось, что она лошадь.
У неё было большое и сильное тело. Непривычные приятные ощущения радовали её худую анемичную плоть. Она переступала с одной стройной ноги на другую и трясла головой, стараясь разглядеть цвет гривы.
– Да я блондинка!
Инна задохнулась от счастья и… проснулась.
– Мам, к чему лошади снятся? – спросила она за завтраком.
– Ко лжи, – ответила мать, намазывая на хлеб масло.
– Почему ко лжи?
–Лошадь, ложь… Не знаю. Так бабушка говорила. Ешь лучше… а то не в коня корм, – проворчала мать, протягивая Инне бутерброд.
И постучала пальцем по циферблату часов.
–На работу не опоздаешь?
Собиралась Инна быстро. Блузка, костюм, волосы в пучок на затылке, короткий взгляд в зеркало. Смотреть, в общем-то, было не на что. Она вздохнула.
–Мам, я ушла.
Работой своей Инна дорожила.
Место в военном суде Энского гарнизона считалось самым престижным для каждой уважающей себя выпускницы единственной в городе Энске школы. Ведь только там можно найти путёвого жениха и выйти замуж раньше ровесниц.
На этот счёт у матери было своё мнение.
–Успеешь ещё хомут-то надеть.
Зимой до небольшого старинного особнячка, в котором вершился суд над проштрафившимися военными, Инна ходила не кратчайшим путём по заметённой снегом тропинке, а по выскобленному до асфальта тротуару мимо здания городской администрации. В вечных зимних потёмках это было одно из самых освещённых мест Энска. Идти здесь было светлее и веселее.
У входа в суд Инна столкнулась с приятельницей из отдела кадров Анжелой Кобылянской. Кобылянская опекала Инну – сообщала новости, пересказывала сплетни. К примеру, о том, что подполковник Сивый называет Инну "Инной Палковной" за прямую негнущуюся спину.
–Привет! Покурим? – остановила Кобылянская Инну.
Если бы не Анжела, Инне было бы совсем одиноко в скорбном судилище. Ни секретарши, ни две девицы из архива, походившие на гарцующих шотландских пони, не воспринимали её как живое существо, называя за глаза "эта мадам". Остальные сотрудники просто не замечали. Слава богу, работы невпроворот. Таких, как она, называют рабочими лошадками. И фамилия подходящая – Иноходцева! На иноходцах верхом ездить удобнее.
Ассоциация с ипподромом возникла у Инны в первый же день, когда, сидя в кабинете Председателя суда полковника Коновалова, большого, широкой спиной и мощными конечностями напоминавшего лошадь-тяжеловоза, она услышала цоканье секретарских каблуков в коридоре. Коновалов, старинный знакомый матери, встретил Инну приветливо. Раскрыв её личное дело, он прочитал:
– Иноходцева Инна Павловна. Знаю матушку вашу. Редкой души человек, интеллигентнейшая особа, – добродушно сказал он и пообещал поддерживать морально и не обидеть материально.
Работа, работа, и ничего кроме работы. И так день за днём, месяц за месяцем, год за годом. Cкоро ей тридцать, а что она видит, кроме работы!
Коновалов, как и обещал, частенько интересовался, как Инне работается и не забывал выписывать настолько хорошие премиальные, что секретарши пустили слух, будто она его любовница.
Да разве любовницы бывают такими!
Красотой она, конечно, не блистала, но и назвать её дурнушкой язык не повернётся. Но с неё будто забыли снять упаковочную плёнку. Вот, кажется, найти краешек, стащить аккуратненько и заиграют краски, станут объёмнее.
И только во сне, становясь белым иноходцем, Инна чувствовала себя счастливой и свободной. То она мчалась мустангом по жаркой прерии, то гордо шагала арабским скакуном по прошитой караванами пустыне. А просыпаясь, вновь впрягалась и продолжала вращать мельничный жёрнов.
Кобылянская закурила и поинтересовалась у Инны:
–Идёшь завтра на новогодний корпоратив?
–Нет, я к маме, – отказалась Инна.
Вечер литературно-музыкального клуба "На струнах ваших душ" в городской библиотеке, которой заведовала мать, был единственным её новогодним балом.
Кобылянская понимающе кивнула.
– Ты ведь всё равно не пьёшь и не...
Анжела запнулась на полуслове. К подъезду подходил офицер. Инна его не видела раньше.
Высокий, лет тридцати пяти, он был очень красив. Стены, конечно, не рухнули, земля под ногами не провалилась, не разъялись небеса, даже не зазвучала музыка (хотя это было бы красиво), только сердце Инны ударило как набат. Она смотрела на офицера непозволительно долго.
Кобылянская толкнула её локтем и шепнула:
–Капитан Вороных. Новенький, на днях оформляла. Холост.
Заметив заинтересованный Иннин взгляд, добавила:
–Даже не думай.
Офицер подошёл к девушкам. Анжела бросила сигарету и кокетливо обратилась к капитану:
–Александр Евгеньевич, вы на наш праздник придёте?
Вороных скользнул взглядом по фигуре Кобылянской и, открывая дверь подъезда, спросил:
–А вы?
–Я пойду, – ответила Кобылянская, крупом заслоняя Инну.
–Тогда и я пойду, – улыбнулся капитан и скрылся за дверью.
Весь день Инна думала только о Вороных, а после работы, погружённая в мечты, незаметно для себя, свернула со светлой дороги на тёмную тропинку. Под ногами тихонько поскрипывал снег, а она беззвучно повторяла: «Александр Вороных. Саша...»
– Ай, милая, кто у тебя Саша?
Инна вздрогнула и остановилась. Рядом стояла цыганка.
"Откуда ей известно имя? Я говорила вслух?"
Она шагнула в сторону, чтобы уйти, но цыганка не отставала.
–Как мать тебе говорю, с кем хотела соединиться, не соединилась. Но я тебе помогу. Дай денежку.
Инна полезла за кошельком. Цыганка не унималась:
–Я такой приворот сделаю, этот Саша за тобой как пришитый ходить будет.
"Но откуда она знает его имя?!"
–Пойдём, красавица, я тебе помогу.
Цыганка втолкнула её в калитку, ведущую во двор небольшого домика, и исчезла.
Инна побрела к крыльцу. Три ступеньки, скрипучая дверь, какой-то тёмный ход, полоска света из-под приоткрытой двери в конце коридора. Она пошла на свет. Перешагнула высокий порог и оказалась в комнате, так обильно увешанной коврами, что помещение походило на юрту.
В полумраке вспыхнул огонёк свечи, другой, третий… В этом неверном, трепещущем свете казалось, что комната перемещается из одного измерения в другое. В глубине, за столом сидел худой горбоносый человек. Он курил трубку, и кольца дыма, свиваясь в цепь, жадно потянулись к Инне. В ноздри ударил острый запах. Лёгкое головокружение, приступ тошноты, и в голове словно образовался сгусток тумана.
С Инной произошло что-то странное. Словно разделившись надвое, она увидела себя со стороны, чуть слева и сверху. С каким-то отстранённым любопытством она наблюдала за тем, как та, другая она, подходит к столу, слушает, как горбоносый говорит что-то на незнакомом языке, берёт со стола какой-то предмет.
Потом увидела, как горбоносый выдыхает изо рта дым. Он дует и дует...
А потом провал. Словно на какое-то время она перестала существовать.
Очнулась Инна возле своего дома. Странное раздвоение прекратилось.
Она открыла дверь и вошла.
На кухне у плиты хлопотала мать.
–Доченька, где ты пропадала? Я щи варю. Поужинаешь?
Инна с трудом подавила тошноту и отрицательно покачала головой.
–Что-то я неважно себя чувствую, – выговорила она, едва ворочая сухим языком.
Мать внимательно посмотрела на дочь.
–Да на тебе лица нет. Пойди, приляг, – заволновалась мать, и, шаркая тапочками, направилась в Иннину комнату. Сняла покрывало с кровати, приготовила постель.
Инна легла лицом вниз и опустила пылающий лоб на стиснутые кулаки.
Среди ночи она проснулась оттого, что ущербная луна бесцеремонно заглядывала в окно. Инна поднялась с кровати, подошла к его бледно-голубой проекции на полу.
Болела голова. "Кажется, в сумке таблетки". Взяла сумку, пошарила по дну. Рука нащупала что-то холодное. Оказалось, маленькое зеркальце. "Это не моё".
Заглянув в зеркало, она едва не выронила его из рук. Из помутневшего стекла смотрела незнакомка. Она не сразу узнала себя.
Откуда-то издалека, среди каких-то шепчущих звуков она вдруг различила слова… гладкие, скользкие, как ложь.
… словно из глубин памяти бессвязными обрывками доносились таинственные речения о сладостной мести, предчувствиях, страхах, надеждах, желаниях… Эхо инфернальной какофонии...
Удушливый комок подступил к горлу. Смертельная усталость и полнейшее безразличие ко всему овладели Инной. Что-то невыносимо тягостное сгущалось над ней.
Утром она проснулась другой. Какое-то древнее ведовство пробудило новую Инну.
Охваченная ледяным восторгом, она взглянула в зеркало. Пунцовые губы дрогнули, на щеках полыхнул румянец.
Память о чём-то важном открылась ей в эту ночь.
… первобытный страх, утомительные дни и ночи дикой охоты, ожесточённые сраженья, погребальные ладьи, костры и ненависть тёмных веков, тревожное знание, крупицы правды, пьянящая всепожирающая любовь… Прошлое и настоящее сплелись в стремлении понять друг друга.
Окутанная туманным флёром, Инна шла к Нему. Её так радостно и неотвратимо влекло к Нему, что она с трудом подавляла лёгкую, как от озноба, дрожь. Естественный, врожденный аллюр удивительно хорош при движении по прямой. Ей, как каждому иноходцу, тяжело давались пируэты, и в экипаж такую не запряжёшь, да и к перемене аллюра такая не приспособлена. Как она шла!
Аллюр Иноходцевой произвёл впечатление. Удивлённо гарцевали у архива пони, подполковник Сивый застыл с открытым ртом, словно у него в горле застряли слова.
Но ей уже не нужны были слова. Она знала, что откроет дверь и увидит своего Вороного...
Сердце бешено колотилось. Вороных уже ждал.
Огненным фонтаном взлетела к небу радость, и не было ни сил, ни желания противиться этому чувству. Оба понимали, что между ними такая сокровенная близость, которая возникает где-то по ту сторону, в запредельных высотах. Они знали друг друга когда-то давно. Это было что-то вроде узнавания.
В ней всё отчётливей проступало забытое, прежнее Я.
… обрывки магических формул и контуры орнаментов, древние камни и руины городов, серебро и золочёные доспехи, оружие, бесконечные степи, каменистые равнины, горы, скалы, реки...
В памяти всплывали слова, жесты...
Где же оно, неуловимое начало?
… Поздний зимний рассвет занимался над городом. По свежему, выпавшему в ночь снегу, от здания военного суда Энского гарнизона тянулись две дорожки следов.
Из подъезда, смахивая застрявшие в волосах конфетти, вышла Кобылянская.
Она достала сигарету. Закурила. Глядя на следы, Кобылянская произнесла:
–Лошадиные что ли?..
И задумчиво добавила:
–Я же говорила, что эта Иноходцева тёмная лошадка...
Третий дар Хварны
1.
Завершался ещё один день на Эсти. Обычный закат. Ровная багровая полоса вдоль горизонта. Как кровоточащая царапина, отделяющая небо от океана. Ещё немного, светило вспыхнет в последний раз и исчезнет, уступая место звёздному небу, так и не ставшему родным.
Когда-то Эстианские закаты приводили Рэя в восторг. Теперь навевали скуку. Вспомнилось тёплое закатное небо родной Земли. Вот где настоящая красота!
Одного года вполне хватило, чтобы понять: спокойная жизнь на планете Хварны совсем не то, что ему нужно. Как же ему осточертела эта маленькая тихая планетка! Планета забвения…
Год прошёл как один день: усыпляющие молитвы в храме, медитации, почти никаких физических нагрузок. Бесконечная череда серых, одинаковых, ничем не примечательных дней. А может, прошёл не год, а десять? Рэй привычно отсчитывал 365 эстианских суток, 365 дней от рассвета до заката, но это ничего не значило, ведь на планете зима не сменяла осень, а за весной не следовало лето, не опадали листья, не выпадал снег. Деревья на горе Тэнно всегда украшали цветы, и день нынешний ничем не отличался от предыдущего и – можно быть уверенным – от будущего.
Но ведь так было не всегда! Когда-то жизнь бурлила подобно океану в сезон штормов. И каждый день был неповторим.
Как он умудрился попасть на эту «райскую» планету?! За какие заслуги? За какие грехи? Он, космический скиталец, проникавший в такие глубины Вселенной, что, порой казалось, ему никогда не вернуться домой. Он, считавший единственной достойной смертью – гибель в космосе при выполнении самой невыполнимой миссии. Он, кто надеялся, что могилой ему станет анабиозная капсула, в которой он будет дрейфовать от галактики к галактике, и может быть, если ему повезёт, то его захватит гравитационное поле неизвестной планеты, и ему удастся стать первооткрывателем, пусть и посмертно.
Нет, нельзя думать об этом. Как и о прошлом. Это табу.
Бродяга, бунтарь… Таким его считала Рамна. Что от всего этого осталось? Только сумасшедшие сны. Почти крамола – свободные гордые люди, без страха называющие свои имена. Рэй всё сильней тосковал по людям из этих снов.
И по ней…
Смерть Рамны сделала его слабым, уязвимым, безразличным к себе. На свете не осталось ничего, что заставило бы его держаться за эту серую жизнь.
Память снова вернула его к событиям того дня…
2.
…Это был стандартный полёт в систему Альбигойи.
Стараясь не попасть в зону излучения звезды, Рэй слегка отклонил «Карнан» от курса. Тусклое серебро диска самой крупной планеты системы – Эрмигана – беспокойно блестело на экране. Планета летела по эксцентрической орбите вокруг Альбигойи, расшвыривающей вокруг мощные потоки заряженных частиц, и искать на ней признаки жизни не имело смысла. Эрмиган был слишком молод. Местами раскалённая магма ещё вырывалась наружу, вздымая кору. Лава вытекала из жерл вулканов, огненные вспышки озаряли затянутое пеплом небо.
В галактике Колесо Эла столько звёзд, и уже были обнаружены многообещающие планеты, но как же неприветлив был Эрмиган! Их маленькая экспедиция должна была только провести стандартные исследования.
Рамна была молчалива. Может быть, она что-то предчувствовала? Рэй был устроен не так. Он всегда словно нарочно искал нелёгких путей.
Зачем, зачем он отпустил её одну?! Но задача казалось такой простой: капсула опускается на поверхность планеты и после выполнения программы возвращается на орбиту к основному кораблю.
А ведь Эрмиган предупреждал вспышками испепеляющего огня, внезапно вырывающегося на поверхность: не приближайтесь!
Рэй открыл внешний отдающий люк герметичного автономного отсека. Капсула выплыла в пустоту. Маленький вспомогательный капсульный модуль безвольно вращался на фоне тревожного мерцания планеты.
Рэй посмотрел на приборную доску, потом в обзорный экран. Рамна помахала рукой удаляющемуся звездолёту.
Он хорошо помнил жуткое мгновенье тишины после того, как в последний раз сказал ей:
– Будь осторожна.
Это было пасмурное и страшное утро Эрмигана. Сумасшедший ветер, бесконечные чёрные горы, пористый грунт, цепочки полостей, пещер и фонтан огненных искр, рвущихся наружу из недр бесноватой планеты.
Внезапно изображение на обзорном экране пересекла огненная линия, острый хищный язык пламени ударил по модулю.
Что это было? Враждебная цивилизация? Что? Этого он так и не узнал.
Капсула Рамны по траектории метеорита полетела к планете.
Последовательность дальнейших событий он мысленно прокручивал сотни раз…
Он бросается к катеру, хотя знает, что на таком расстоянии у него не будет возможности догнать, схватить модуль и транспортировать обратно.
Рэй ужаснулся решимости на лице Рамны и угадал, что произойдёт…
Её глаза испуганно смотрели на него с экрана, красивые, чуть отрешённые.
Она нажала кнопку самоуничтожения капсулы…
3.
…Рэй уловил лёгкое дуновение со стороны двери и повернул голову.
В просвете дверного проёма стоял ангел. Хмурый ангел.
Девушка редкой, неизвестной на Земле гуманоидной расы, тоненькая, невысокая, с голубоватой кожей и белыми кожистыми полупрозрачными крыльями, сложенными за спиной, смотрела на него огромными немигающими глазами.
Рамна была другой, сильной, решительной, страстной. И такой земной...
– Ты что оглох, Хепи? – строго спросила девушка и маленькой перепончатой ладонью стряхнула со лба прядь пепельных волос. – Колокол уже давно пробил. Все только тебя и ждут!
Дерзкий ангел. Рэй нехотя поднялся.
Опоздать на общую вечернюю молитву – это же неслыханно.
– А ты помнишь свое настоящее имя? Помнишь, откуда ты? – спросил он неожиданно для себя и тем более для неё.
Девушка задохнулась от негодования. Прозрачные плёнки век дважды захлопнулись посередине зрачков, и дважды изменился цвет её глаз: с голубого на лиловый.
– Ты ответишь за свое любопытство! – прошипела она и, расправив крылья, взлетела.
Настоящее имя Эстианского монаха, как и вся его прошлая жизнь, остаётся навсегда забытым после проведения специального ритуала в день посвящения. Интересоваться прошлым брата или сестры считалось преступлением. И кто его тянул за язык?
Но ему так и не удалось забыть своё имя и прошлую жизнь.
Рэй был уверен, Учитель обо всём догадывается, хоть и продолжает обращаться к нему не иначе как «Хепи», по имени, данному при посвящении.
Но сегодня было совсем неохота думать об этом. Да и не боялся он ничего. Изгнание? Смерть? Пусть! Он не дорожит тихой заплесневелой жизнью на Эсти и готов умереть, исчезнуть. Потому что Рамны больше нет.
Рэй вышел из дома, проводил взглядом улетающего «ангела» и направился к храму.
Сказочно красивые деревья на горе Тэнно мягко светились на фоне темнеющего неба крупными белыми цветами, слегка подкрашенными алым светом заката. Всюду царила атмосфера задумчивости. Скорее, полного забвения…
Впереди в зарослях хрустнула ветка. Рэй заметил высокую, чуть сгорбленную фигуру Учителя. Старец свернул с тропинки и осторожно, как будто боясь поскользнуться, стал подниматься к храму по крутому, поросшему колючим кустарником склону. На вершине Тэнно на портике храма в лучах заходящего светила ярко выделялись размашистые буквы, словно написанные от руки: Дом Хварны.
Рэй медленно стал подниматься по склону вслед за Учителем. Он не торопился, хотя мог без усилий успеть к началу молебна.
Монахи уже собралась в центральном нефе. Пройдя между массивными колоннами, своей непомерной толщиной и высотой подчёркивающими ничтожность каждого создания Хварны перед лицом его, Рэй опустился на колени у самого входа. Не для того, чтобы скрыть опоздание, просто привык наблюдать за происходящим чуть со стороны.
Тут же поймал на себе взгляд Учителя.
