Текст книги "Лея Леса (СИ)"

Автор книги: Галина Гончарова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 24 страниц)

– Гена, поссоримся…

Врач пожал плечами, а потом вдруг подмигнул из-под темных очков, залихватски сдвинутых на кончик носа.

– Может, тогда твоя девчонка моего больного посмотрит? Поступила… всю ССС* проглядели, хоть бы что и где было не так! Но болячка есть, а причины нет.

*– ССС – сердечно-сосудистая система, сокращение, прим. авт.

– Хмммм… – Владислав был бы не прочь утереть коллеге нос, но это не от него зависело. Так что мужчина поглядел на Салею.

– Скажите, Салея, а вы сможете поглядеть на пациента?

– Лечить не буду, – спокойно предупредила девушка.

– Хорошо. Только посмотреть…

– Что с ним? – уточнил Владислав.

– С ней. Аритмия жуткая, девчонке двадцать лет, а пульс под двести шкалит. Сознание теряет, боли за грудиной, головокружения, при этом само-то давление и не такое высокое, выше ста пятидесяти не поднималось. Но пульс – зверь.

– Хм. И сосуды в норме?

– Вообще. Все.

– Тогда уж и не знаю, в чем дело.

– И я не знаю. Может, твоя барышня поможет?

Салея на подколку не обратила никакого внимания, и молча ждала, пока договорятся медики. А потом так же молча проследовала за Геннадием в небольшую палату, в которой лежала симпатичная, но жутко бледная девушка лет двадцати.

Геннадий присел рядом с ней на кровать, взял запястье, посчитал пульс.

– Как самочувствие, Катюша?

– Спасибо, Геннадий Викторович. Хорошо.

– А если не врать?

– Тогда голова кружится, и вставать тяжело.

Салея кивнула. Потом посмотрела на девушку. Вслед за ней поглядела и Таня. Аура вроде бы как была здоровая, черных пятен нет, ничего такого, болезненного нет, но словно серые кровеносные сосуды идут по всей ауре. Пронизывают, приглушают здоровое сияние рядом с собой… как паук все паутиной заплел.

– Ничего не понимаю. Никогда такого не видела.

– Что удивительного? – пожала плечами Салея. – Все в порядке, просто это – яд.

– Яд⁈

Теперь опешили все окружающие. Включая и саму девушку.

– Ну да, – Салея пожала плечами. – Какие-то вещества в вашей крови, которые приводят вас в такое состояние. Не знаю, что именно.

Задумались все.

Первым отмер Геннадий.

– Анамнез мы собирали. И все же… Катенька, перечислите, пожалуйста, все, что вы пили.

– Я таблеток вообще не пью. Только когда гриппом заболела…

– А вот здесь у вас что? – тонкий пальчик Салеи коснулся левого предплечья девушки. Там пятно серого было ярким и отчетливым, и ощущалось что-то чужеродное. Таня пока такое не почувствует, но носитель Дубовой Короны – легко. Катя покраснела.

– Н-ничего…

– А если подумать?

Краснота поползла выше и дальше.

– Ну… я…

– Катенька, поведайте нам, что у вас тут такое? – вклещился врач, который понял, что ему чего-то не договорили.

Катя побурела окончательно.

– Только пожалуйста…

– Никому. Даже попу на исповеди.

– Геннадий Викторович!

– Катенька, я помню, что у вас муж очень верующий. И что?

– Вот… я доучиться хочу, профессию получить. А он предохраняться не желает, и мне не дает, и свекровь у меня такая…

История была грустна и проста. Ну да. Верующая семья, в которую попала Катенька, к детям относилась однозначно. Надо рожать. Сколько и когда Бог пошлет. Аборт – грех, таблетки – кошмар, презервативы – изобретение Сатаны. И точка!

Как потом все это счастье обувать – одевать – кормить?

Неважно! Бог дал детку, Бог даст и на детку. Про миллионы детей, которые умерли от голода, холода, болезней, подобные умники предпочитают не вспоминать.

У свекрови восемь детей, и от Кати они ждали такой же производительности. А девушке хотелось дать детям хоть что-то. Не обноски с распродажи, не халупу из одной комнаты… сначала семья должна встать на ноги. А уж потом можно и размножаться.

Поэтому девушка перед свадьбой отправилась в Москву к подруге. И там совершила преступное деяние: грохнула все свои деньги на контрацептив. Да-да, такой, который под кожу вводится. И на год…

– Я Мишу люблю, – оправдывалась она, хлюпая носом. – Но детей же не только любить надо, а еще и обеспечивать…

– Понятно, – сообразил доктор. – Вот эта зараза и дала осложнения. Может, прореагировала с препаратами… Катенька, мы с вами так сделаем. Вы мне сейчас напишете, что вы вкололи и телефон клиники, в которой были. А я, не внося это все в историю болезни, поговорю с врачом. Назначим вам симптоматическое лечение, и скоро бегать будете. Заодно и узнаете, что именно вам не надо принимать.

Катя засияла.

– Спасибо громадное! Геннадий Викторович, вы…

– Не благодарите.

Из палаты врач выходил весьма и весьма озадаченный. И уже на выходе из отделения треснул кулаком по стене и выругался.

– Нет, ну надо же! Семья, м-мать, верующая! И эта дуреха молчит, как партизан, чтобы муженька не расстраивать! Так бы и сдохла ведь!

Салея посмотрела на Таню.

– Не понимаю.

– Я тебе потом объясню, – пообещала девушка. – Понимаешь, мы тоже верим в Бога.

– Ну да. Он же есть…

Салея явно подразумевала Дараэ – лес. Таня кивнула. Она Бога представляла чуточку иначе, но какая разница?

– Вот. Он есть, и в этом никто не сомневается. Но представь себе, что нельзя входить в лес с правой ноги, например. Или не поклонившись шесть раз…

– Что за бред? – Салея так распахнула глаза, что они пол-лица заняли.

– Ну, вот так… Есть принципы, которые верны для всех времен и народов. Не убей, не укради, не позавидуй… это и здесь верно, и у вас, и в космосе пригодится. А есть то, что сформировалось просто, потому что народ жил в определенных условиях. К примеру, женщине не входить в церковь с непокрытой головой. Откуда это идет? Да потому, что давным-давно христиане жили в очень жаркой стране, погуляй там с непокрытой головой – мигом солнечный удар отхватишь. Вот платки и носили. А потом обычай перешел в глупый запрет. Или женщинам штаны не носить… опять же, в свое время там все ходили без штанов. И мужчины, и женщины. А окажись те, кто писал заповеди, в нашем климате, мигом бы тулуп, штаны и валенки напялили, не разбирая пола и возраста. Понимаешь? Есть то, что действительно от Бога. А есть то, что от людей. Не всегда умных, порядочных или хотя бы верующих. Просто им так удобнее было. Верующие люди это различают четко. А религиозные – не всегда. У девочки второй случай, она попала в семью, где считают нужным соблюдать не дух, а букву.

Салея вздохнула.

– Я понимаю. У нас такое невозможно, но я… жалко ее.

– Мне тоже жаль, – кивнул Геннадий Викторович. – Дурочка же… спасибо вам, синьорита Сантос.

– Можно просто Салея, – девушка глядела на него чуточку прищурившись. И что-то такое видела… – Вы тоже так можете.

Владислав хмыкнул.

– Салея, то есть и его вы можете научить?

– Могу. Дать упражнения, дать толчок, и он тоже сможет видеть, как и я, и Таня, и вы, в перспективе.

– Вот это, что вы увидели? – сообразил врач, отродясь не бывший дураком.

Салея кивнула.

– Это самое.

– НаучИте, пожалуйста, – тут же решил Геннадий. – Если деньги нужны, я заплачУ, сколько нужно, займу, кредит возьму… ведь схоронили б дуреху, если не вы.

Салея сомневалась, что все было бы так страшно. Но…

– Конспекты упражнений возьмете у Владислава.

Мужчины переглянулись, один с вопросом, второй кивнул.

– Хорошо. И дам, и пригляжу…

– А я… дайте мне руки. Оба.

Салея не собиралась как-то сильно воздействовать. Или пробуждать мужчин. Или…

Просто каждый человек живет в своего рода скорлупе. При рождении ребенок воспринимает мир остро и ярко, именно потому, что не сформировалась еще защитная оболочка, та самая скорлупа, которая закрывает его от негативного воздействия. Но ведь и от позитивного тоже – закрывает.

И воздействовать человек потом ни на что не может, как цыпленок не может клюнуть, находясь внутри яйца.

Обычно цыплята вылупляются сами. Или – не вылупляются.

Люди тоже или открываются миру под воздействием каких-то внешних факторов, или не открываются. Но есть и третий вариант. Как тот же цыпленок, который пробивает клювом даже не дырочку, а просто – надламывает изнутри скорлупу, а выбраться-то не может. И нет знает куда, и как, и силенок не хватает, все ведь на инстинктах…

Вот, оба врача такими «цыплятами» и казались. Вроде бы и пытались, и ломились, а как, куда… нет, не знали.

И можно было им самую чуточку помочь. Вот капельку. Дальше они и сами справятся. Если на то пошло, Владислав и так проснулся бы. Поделал бы годик-другой упражнения, и скорлупа бы треснула. Но это время, время… почему бы ей чуточку не ускорить процесс? Не помочь двум хорошим людям? Ведь правда, если бы они умели видеть, как Салея… хотя бы, как Таня, они бы могли определить болезнь раньше, могли бы помочь своими средствами. И были бы счастливы и тому!

Салея подумала, это потому, что они неравнодушны к человеческой боли. Врачи ведь тоже разные. Есть и те, которым наплевать, они преотлично себя в скорлупе чувствуют, платили бы деньги. А есть те, кто приходит и горит на работе. Только вот первым и живется легче, и кушается вкуснее, и в семьях у них достаток. А вторым всегда очень-очень сложно. Вот и выбирают люди, что попроще.

Владислав касался тонких пальцев девушки не без внутреннего трепета.

Геннадий – равнодушно и спокойно. Не ожидал он ничего такого. А такое – получилось.

Ровно на долю секунды ладонь в его руке вдруг налилась жаром, полыхнула таким огнем, словно он не руку держал, а уголь раскаленный. А потом мгновенно заледенела, да так, что холод до плеча пробежал. И – потяжелела. Словно руку Геннадия сдавили в каменном кольце, и сейчас пальцы расплющат, хотя касалась Салея его ладони едва-едва….

В глазах от неожиданности поплыли круги, или…

Не круги?

Просто все, совершенно все, виделось теперь иначе. И у каждого живого существа был свой ореол вокруг. Даже над травяной клумбой он был – зеленоватый, невысокий, ровный такой…

Таня смотрелась смесью белого, зеленого, голубого, золотистого цветов. Причем зеленый сейчас пронизывал всю ее ауру, словно кровеносная система.

Владислав – более яркие тона, белый, синий, почему-то коричневый, два алых пятнышка, совсем небольших… в районе легких. Но это и понятно, он же курит. И если не прекратит – будет у него рак. Гена это четко понял, словно кто-то на ухо шепнул. Пока это просто источник воспалений, бронхитов, прочих болячек, но во что он потом переродится?

Салея…

Геннадий перевел на нее взгляд – и зажмурился. Такой неистовой зеленью полыхнуло на него, такой яркой и искристой глубиной, что смотреть дальше было нельзя.

Кто бы… что бы ни стояло рядом с ним… это – не человек. Такого у людей не бывает.

Но тогда…

Рука упала, освобожденная. Геннадий сделал шаг назад, пошатнулся, сел на клумбу, которую только что рассматривал.

– Ты… вы… Бог?

Салея покачала головой, отпуская и Владислава.

– Нет. Я не Бог. Я его ребенок, равно, как и вы – дети Бога. Только в вас кровь спит, а во мне проснулась.

Мужчина, который сейчас выглядел так, словно его по голове пыльным мешком прибили, дернулся всем телом.

– П-проснулась… и м-мы так же?

– Да. Вы тоже так сможете. Только не сразу. И заниматься надо будет.

Геннадий закивал.

Заниматься? Учиться? Развиваться?

Да хоть что, только дайте, ДАЙТЕ!!!

* * *

Ольга Алексеевна Углова, мать Тани, чувствовала себя странно.

А как тут будешь себя ощущать, если НЕ ЗАБИРАЕТ⁉

Выпила? Не зашло.

Покурила? Только что раскашлялась.

Устроиться с каким-нибудь мужиком? Таких вариантов у нее давно не возникало. То есть, когда она выпьет, ей было все рано, и где, и кем, и что с ней делают. А сейчас… попробовала. Но удовольствия-то никакого!

Она не знала, но Салея чуточку перестаралась. Убирала удовольствие от алкоголя, но отрезалось и все остальное. От табака, от мужчин, от наркотиков… хоть бы Оляшка и героин сейчас себе вколола, все равно не забралО бы.

И что дальше делать?

Раньше все было просто.

Выпила, получила кратковременный кайф – и упала. То есть улетела. Потом проснулась, поискала деньги на новую выпивку, и мир снова окрасился в розовые, голубые, искристые тона. И жизнь стала приятной, и мужчины вокруг – обаятельными.

А сейчас что?

И холодно, и под мостом мокро, и от мужика воняет, и удовольствия никакого…

А делать-то что?

ПропитЫе мозги ворочались с тяжким скрежетом. Не привыкла Оляшка думать над своей жизнью, да и вообще думать не привыкла. Порхать в поисках удовольствий оно гораздо легче. А делать-то дальше что?

Куда-то идти?

Чем-то заниматься?

А куда? А чем? Ничего не понять. И ничего пока не придумывается. Единственное, до чего додумалась Оляшка… сходить к матери. А что?

Там-то и примут, и помоют, и покормят… наверное. Они ж обязаны! В этом Оляшка даже и не сомневалась. Ни минуточки. Вот, сейчас посидит немножко, а потом встанет и пойдет!

Вот!

* * *

– Пап… это была королева?

– Да.

Элран поправлялся. Уже почти и следа не осталось от страшных ожогов, и кушать он мог нормально, и вставал, и ходил, и даже упражнения делать порывался.

Физически парень был почти в порядке.

А вот душевное его состояние…

День за днем Элран просто уничтожал себя. Не мог он простить смерти Шавеля.

Шавель – Щавель… такой же легкий, беззащитный, такой же наивный… это Элран должен был все предусмотреть! Должен был понять.

Должен…

Он старше, он умнее, он знает… знал, что Вель, занимаясь своими опытами, теряет всякое чувство реальности. И не предусмотрел.

Не остановил, не подумал, не помог…

Смерть Веля – его вина.

Старейшина Мирил видел, что творится с сыном, но полагал, что разговаривать с ним еще рано. Мальчишка же…

Глупый, бестолковый мальчишка, как и все его приятели. Все им кажется, что они сейчас одной левой дракона за хвост, одной правой крейсер об метеорит, что ногой махнут – ша-эмо разлетятся…

И думают они, что бессмертны, и не понимают ничего ни о своей, ни о чужой жизни.

Нет, не понимают…

А она короткая, она конечная. И сам пропадешь, и друзей подведешь.

Старейшина Мирил понимал, что может погибнуть дерево. Но тогда из семян поднимется новый лес.

А как быть, если выжигают семена? Вот этих? Молодых, зеленую поросль? То-то и оно…

Пусть Элран подумает еще. Умнее будет. Но если вопрос был задан…

– Пап, зачем она приходила?

– Она нашла для нас новый мир. Но пока молчи об этом.

Врать сыну старейшина не хотел. Да и нет в этом ничего секретного. Как Мирил и предполагал, сын аж подпрыгнул.

– Новый мир⁉ Пустой⁉

– Нет. Там живут лю-ди. Че-ло-ве-ки.

– Ша-эмо?

– Королева сказала, что нет. Они похожи, но эти лучше…

– Такие бывают? – засомневался Элран.

Мирил подумал, что размышления пошли сыночку на пользу. Уже не рубит сплеча. Уже спрашивает, думает, пытается что-то узнать, уточнить…

– Они тоже отравлены техникой. Но у них есть Лес. И они пытаются его беречь.

Элран кивнул.

Ага… видимо, и так бывает. Когда на распутье? Между даэрте и ша-эмо?

– А мы там… нас примут?

– Королева не поведет нас в неизвестность. И на смерть не поведет.

Элран помялся немного. И спросить хотелось, и совесть не позволяла. Старейшина только улыбнулся.

– Если выздоровеешь – отправишься в первой волне. Понял?

И увидев, какими огнями вспыхнули глаза сына, подумал, что все правильно. Элран ощущает свою вину за смерть Шавеля. Оставить его сейчас себя поедом есть?

Так и скушает, не подавится. Совесть – она хуже короеда источит.

А в другом мире, в центре событий, он и при деле будет, и как бы вину перед другом искупать станет… все правильно. Выздоравливай, сынок. И – вперед.

Родители ведь не станут детей при себе держать безотрывно. Но подстраховать?

Это святое.

* * *

Оляша чувствовала себя странно.

Впервые она была полностью трезвой. За столько-то лет!

Непонятное ощущение. Неприятное?

Не понять…

Денег у нее закономерно не было, в автобус ее не пустили – пахла она так, что голуби за три метра разлетались, а уж эти «короли помоек» к любым запахам привыкли. Оставалось идти пешком.

А это долго…

Барск город немаленький, да еще таежный, и расстояния там соответствующие. Из одного квартала в другой можно часа два идти, если ножками. А Оляшке не один квартал нужен был.

Да и…

Салея убрала удовольствие от алкоголя. Но лечить последствия его приема она и не подумала.

А зачем? Вот просто не пришло в голову, да и сил на это нужно больше, и времени, и… зачем?

Лечат тех, кому это надо. А если человек продолжит себя разрушать, стоит ли ему помогать? Пусть сначала докажет, что он нормальный!

Так что у Оли болело все. От ног до ушей.

Посидеть, что ли, вот, на остановке? Она и пустая почти, сидит на скамеечке малявка, книжку читает. Явно же школьница, может, ей лет десять или около того. Забавная такая, со светлыми косичками и в красной курточке.

Никакого умиления у Оляшки не возникло. И с дочкой она эту школьницу никак не соотнесла. Если уж вспоминать, Таня для нее всегда была обузой. Надоедой.

Помехой, которая не давала устроить свою жизнь так, как нравится.

Маркером – ей уже не семнадцать! У семнадцатилетней девушки не может быть взрослой дочери…

Тошно, скучно, тоскливо…

Таню она не любила.

Но это ж дочь! И родную мать она не выгонит! Обязана помочь! Оля, вот, не сдала ее в приют, кормила-поила, одевала, крышу над головой дала… чего еще надо? Вот пусть дочка и заплатит добром за добро!

Ноги гудели.

Оля смотрела по сторонам, ожидая, пока снова сможет встать и пойти. Может, потому она его и заметила.

Что уж случилось с водителем маршрутки? Она не знала. Только за стеклом никого не было, а маленький белый фургончик ехал прямиком на остановку, и тормозить не собирался.

И…

Заденет и ее, и девчонку.

Не увернуться. Не удрать.

Только вот думала об этом Оля, уже летя к девочке в таком великолепном прыжке, которого и Лев Яшин не постыдился бы.

Врезалась, отбросила в сторону, а сама уже не успевала, буквально метр, буквально одно усилие, но искалеченные алкоголем мышцы не справились.

Сильный удар.

Ослепительная вспышка.

Темнота…

* * *

– Как ты думаешь, я не зря им помогла?

Вечером Таня и Салея гуляли с Гномом. Шли по переулкам, по промышленной зоне – Гном не возражал. Обнюхивал столбики, оставлял информацию для других собак…

Можно бы и поближе к людям, но ротвейлер же…

Поди, объясни человеку, что это совершенно не обязательно собака-убийца, или страшное злое чудовище. Что от иного двуногого хомо сапиенс вреда побольше будет.

Бесполезно.

Просто – нереально. И отбиваться от налетающих «борцунов» за права всего человечества в своем лице тоже неохота. Считай, вечер испорчен.

Проще гулять там, где потише и спокойнее.

– Я думаю, не зря, – честно сказала Таня. – Самое главное в медицине – определить болезнь. Лучше на ранней стадии и правильно, тогда и вылечить ее можно. Практически всегда.

– Теперь они смогут. Не сразу, конечно… со временем. Может, через месяц или два, как заниматься будут.

– Вот и правильно. Считай, ты сегодня много жизней спасла. Это ведь во вред не применишь?

– Нет.

– Все правильно. Не переживай.

– Я внимание привлекла…

Таня только отмахнулась.

– Лея, милая, ну какое там к нам внимание? Так, на местном уровне. Думаешь, мало у нас экстрасексов и мегакексов? Вагонами грузи! Открой газету – там постоянно объявления. Почищу карму, открою чакры, почешу эго и сверх-эго. Даже если заинтересуются, решат, что ты одна из таких. Будут думать, приглядываться…

– Я уйду раньше, – кивнула Салея. – Да, пожалуй.

– Ты так спокойно об этом говоришь…

Салея пожала плечами.

– Мне не страшно. Это люди почему-то боятся, а я все знаю. Дерево уйдет, но семена останутся. И прорастут.

– Это будут другие деревья и другая жизнь.

– Разве это важно? Мы все равно остаемся…

Таня только вздохнула.

Неизвестно, что бы она ответила, но заворчал Гном. Девушка удивленно застыла на месте – перед ними стояло трое парней. И она их знала.

Попов, Мельников, Жаров…

– Вам тут что нужно? Гном, рядом!

Ротвейлер рыкнул, как бы говоря – какое рядом? Рвать нужно! Но хозяйка командовала жестко, и пес пока что держался у ее ноги.

– А ты как думаешь?

– Думаю, Попов, – Таня говорила достаточно жестко, – ты хочешь пожелать нам спокойной ночи, и пойти восвояси.

– Ошибаешься, Углова.

– Хорошо. Можешь просто пойти. К чертям, – огрызнулась Таня.

– Но ведь могу и остаться.

– Боюсь, Гном будет против, – Таня смотрела жестко и холодно. Рассеивались иллюзии, с хрустальным звоном осыпались стекла розовых очков, больно царапая кожу.

Любимый парень?

Нет. Враг. Друзья не поступают так, как он. И явно не с добрыми намерениями парни их тут подкараулили.

– Плевать на твою шавку, – Попов сделал шаг вперед.

Гном тоже.

А в следующую минуту в нос собаке полетела струя чего-то едкого.

Газовый баллончик – страшная штука при правильном употреблении. Бедный Гном завизжал, словно щенок. Едкая дрянь обожгла глаза, пасть…

– Димка хватай Углову, Олег – Сантос…

Сережа уже торжествовал победу.

Он уже видел, как опрыскивает из баллончика гадкую шавку, чтобы та точно не могла помешать, как друзья хватают девушек, как тащат их в подходящий подвал… да, есть здесь, неподалеку, и матрасы там есть, сам купил парочку надувных и привез, не зря он уже несколько дней следит за девчонками. Они тут постоянно гуляют.

Взвизгнула Таня, выдираясь из сильных рук, и получила пощечину. Пока не сильную, раскрытой ладонью по лицу. На светлый свитерок закапала кровь. Олег шагнул ко второй девчонке.

Попов уже чувствовал под собой горячее девичье тело… он обеих попробует. Но сначала – Сантос.

И что они сделают потом?

Да ничего!

Их слово против его! А парни будут утверждать, что все было добровольно… на языке уже ощущался пряный вкус победы.

Смысл тут даже не в сексе.

Во власти! Полной власти над другим человеком, который может, и умнее, и лучше тебя, и заслуживал уважения, а теперь – теперь лежит под тобой и только стонет…

О, да…

Он уже ощущал все это. И предвкушал триумф, когда по лицу хлестнул порыв ледяного злобного ветра.

– Ничтожество….

Слово было произнесено, и упало, словно камень. Потому что женщина, которая его произнесла, она… она… ой, мамочки!!!

На Таню никто из троих и не обращал внимания, потому что парней сковал жуткий страх.

Безумный, нечеловеческий, при котором сам собой расслабляется кишечник и хочется, слабо повизгивая, забраться под одеяло с головой. И молиться, лишь бы ОНО тебя миновало.

И знать – не в этот раз.

Не обойдется, не минует…

Салея смотрела гневными глазами. Что с ней хотели сделать, она тоже поняла. Да и чего тут сложного – в алых всполохах похоти и багряно-черных протуберанцах агрессии все читалось, как на ладони…

И Гном.

И Таня. Пусть у Димы и разжались руки, пусть Таня вырвалась, но кровь так и бежала тонкой струйкой по лицу, капала тяжелыми красными каплями. И Салея испытывала такую ярость, что даже стоять было тяжело. Кинуться, вцепиться, рвать, рвать когтями, пока Танина кровь не будет смыта потоками крови ее обидчиков…

Да как они посмели⁉

Гнев хлестнул так, что Салея едва сама на ногах удержалась. Дубовая Корона – это не просто так. Это – сила, которая сейчас рвалась в мир. Гневная, яростная, безжалостная… не моли о милости. Она не знает такого слова.

Девушка казалась сейчас выше, потому что от хрупкой фигурки во все стороны расходился зеленый мертвенный свет. Накатывал волнами, словно в проулке кто-то включил прожектор.

Дубовая Корона горела зелеными огнями. И такими же зелеными отблесками сияли глаза Салеи. Сейчас в них не было ни зрачка, ни белка – только зелень.

Безудержная сила Леса.

– Стоять…

Тихий голос, почти шепот. Но слово давит, слово повелевает, Олег упал на колени, заскулил тоненько, словно щенок, и почувствовал, как по ногам течет что-то горячее. Обмочился? Но – какая разница? Если страшно так, что сейчас просто помрешь на месте…

Салея сдвинула брови.

Слова?

К чему Лесу лишние слова, клятвы, молитвы… сила рванулась через нее так, что на миг потемнело в глазах. Таня подхватила подругу, не давая упасть…

– Лея! Осторожно…

Салея кивнула. Посмотрела вперед…

– Да. Вот так все правильно.

– Ой, – тихо сказала Таня. – Это…

– Да.

Ровно на тех же местах, где стояли парни, теперь высились три дерева. Три дуба. Молодые такие, зелененькие…

Таня где стояла, там и села.

Вот это – да!

Такого она никак не ожидала. Да и как тут подготовишься… ладно – исцеление. Ладно – лес. Ладно еще, когда Салея пропадает с глаз долой, и вроде как в другом мире… это почему-то не воспринималось так остро. А когда она просто рукой повела, и вместо трех парней – три дуба?

Это – как⁉

Это полный шок.

Впрочем, долго Таня в нем не пробыла, некогда.

– Гном! Гномушка!

Вот воды-то у нее с собой и не было. А промыть бы сейчас пасть, глаза… как же они ротвейлера потащат… куда за водой бежать… да где здесь колонка или хоть что… хоть бы дождь был и лужи, так сухо же!

Сейчас, маленький, потерпи… секунду…

– Отойди.

Салея командовала так, что Таня сама собой дернулась в сторону. И увидела зеленые всполохи на руках девушки. Они бежали, впитывались в ауру Гнома – и собака успокаивалась. Стихали болезненные красные пятна в районе его головы, вот Гном перестал тереть лапами глаза и нос, вот встал на ноги, слюни, конечно, бегут, но это уже мелочи, это уже такие мелочи…

– Гномушка!!! – обняла его за толстенную шею Таня. – Чудо мое…

– Все в порядке, – кивнула Салея. – Вот сволочи! Он мог бы и ослепнуть…

– Твари, – разозлилась Таня. Посмотрела на три дуба, которые росли поперек улицы, и замолчала. Вот ведь… и решать с ними что-то надо. – Лея, это… это с ними надолго?

Салея прислушалась к себе.

– На любой срок, который я загадаю. Хоть навсегда.

Искушение было громадным. Вот честно – бешеное было искушение. Пусть стоят тут, растут, и никому не мешаются. Их же никто не убивает, верно?

Абсолютно. Жить будут, а что дубами, так меньше вреда принесут. И вообще, привычное состояние. Дубовое такое…

– Я знаю, Олег в семье один.

Салея вздохнула. Она понимала, к чему клонит Таня, да и сама уже успокаивалась.

– Сколько ты предлагаешь?

– Год, – приговорила Таня. – За Гнома надо бы и десять лет, но это много для человека, а год им в самый раз…

Деревья задрожали всеми веточками. Кажется, от ужаса.

Салея качнула головой.

– Надо бы года три. А лучше пять.

– У них родители с ума сойдут.

– Напиши им письмо, что дети живы, здоровы и активно исправляются.

– А их за это время не спилят?

Салея только вздохнула. Она уже успокоилась. Пока полечила собаку, пока помогла Тане, совсем чуть-чуть, незаметно срастив обратно сосуды, да и агрессия ушла. Выплеснулась вовне. Враги уже наказаны, чего их добивать?

– Что ты хочешь с ними сделать?

Таня подумала несколько минут. И принялась излагать. Салея послушала – и кивнула.

– Да пожалуй. Так будет правильно.

И принялась командовать. По Дубовой Короне бежали яркие зеленые всполохи.

* * *

Когда девушки уходили из проулка, там все было тихо, чисто и спокойно.

Три дубка своим ходом добрались в расположенный неподалеку парк, и укоренились на окраине. Там их срубить не должны, но на всякий случай Салея еще набросила на них отвод глаз. Пока лбом не врежутся – не увидят, а потом быстро позабудут. Так спокойнее будет. А еще к отводу глаз – пробуждение. Ладно уж. Если их начнут рубить или пилить раньше, чем через год, чары спадут. Смерти соплякам девушки не хотели. Только проучить.

Пусть постоят, подумают, каково это – зависеть от других. А может, и поумнеют немного. Если повезет.

Огласки не боялись ни одна, ни другая. Пусть через год парни хоть в голос кричат, что они дубами в парке простояли. Ага-ага, у нас же такое через раз случается…

А если мстить будут – уже навечно одревеснеют. Накладывать такое заклинание Салея не стала, ни к чему. Но сказать – запросто. И кто проверит? Это же на себе придется…

Не рискнут. Жить им хочется.

Девушки никому об этом не расскажут, даже Людмиле Владимировне. Ни к чему ей волноваться лишний раз. Все правильно?

Да…