Текст книги "Сара Бернар. Несокрушимый смех"

Автор книги: Франсуаза Саган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

Сара Бернар – Франсуазе Саган

Милое мое дитя, Вы очень правильно заметили: свалить нас с ног могут либо большие несчастья, либо скука! Но, поверьте, у меня не было времени скучать. Кроме безрассудных поступков, каждый вечер приходилось совершать определенное усилие, чтобы завоевать публику. Я забывала о поездах, ибо вечером я оказывалась во дворце доньи Соль или в саду Маргариты Готье, в любом случае эти два места я знала досконально; изнуряя меня, они приносили мне отдохновение. К тому же я находилась в окружении своей маленькой семьи, своей труппы, своих животных. Нет, я не чувствовала себя одинокой, в том числе и среди огромной толпы. Это забавляло меня, мне все было интересно. Не думаю, что я многое разглядела в самой Европе и в развитии ее народов или почувствовала приближение великих исторических веяний, признаюсь в этом. Впрочем, у меня не было на это времени. То тут, то там я соприкасалась с некой душой, с неким образом мыслей, с иным взглядом, вот и все. Что же касается правителей и королей, они все были похожи друг на друга, как бывают похожи между собой мясники или столяры, то есть иногда вроде бы люди совершенно разные, но их манеры и поведение одинаковы, вот и все!

Увы! Увы! Это было слишком прекрасно. И я пустила на ветер все это обрамление, весь этот успех и триумф. Живет во мне некий неукротимый зверь, который не выносит долгой ходьбы мерным шагом. Полагаю, впрочем, и у Вас тоже есть такой недостаток… судя по Вашим письмам…

Позвольте мне рассказать Вам, как это произошло, все эта глупая история, невероятная, фантастическая история. Забудьте на время великую Бернар, непревзойденную трагическую актрису, которую осыпали лестью все властители Европы, и вернемся к некой Саре, артистке и романтичной женщине, которая в тридцать восемь лет влюбилась в двадцатишестилетнего вертопраха. Жак Дамала считался сердцеедом, и действительно был таковым. Он был очень красив. Лицо у него было юное и вместе с тем порочное. Самым поразительным у него был рот: с пухлой нижней губой и вытянутой верхней, сильно изогнутой и очень подвижной, нервной верхней губой, которая непрерывно вздрагивала. Все время хотелось положить руку на этот рот, но не столько для того, чтобы заставить его замолчать, а для того, чтобы избежать его искушения. Ибо это слишком красивое лицо, в силу своего простодушия и порочности, бросало вызов. У Дамала были восхитительная кожа лица, такую мне доводилось видеть лишь у женщин, и совершенно изумительный разрез глаз, прекрасная шевелюра, лепка носа. Будучи чрезвычайно мужественным, он обладал женской грацией и интуицией; было в его глазах нечто такое, что давало понять женщинам: он знает, чего они хотят от него в данную минуту. Он был искусителем и сам постоянно подвергался искушению. Этот мужчина был создан для женщин, для их любви, даже если сам себя не любил, что влекло губительные последствия. Ибо нельзя было сослаться на его прихоти, можно было лишь осознать причиненный им вред; нельзя было назвать его злым, хотя он наносил обиды; нельзя было сказать, что он глуп, хотя он делал глупости; нельзя было сказать, что он навязывает свою волю, но делал он только то, что нравилось ему; нельзя было назвать его ленивым, однако он ничем не занимался; нельзя было назвать его одаренным, но и плохого он тоже ничего не делал. Моя сестра Жанна представила мне его перед отъездом в турне, и я обнаружила у него тот несколько двусмысленный шарм, которым обычно обладали его приятели и который его репутация, на мой взгляд, скорее умаляла. Я никогда не верила в донжуанов. И тем не менее, направляясь в Санкт-Петербург, я знала, что он там, и уже несколько дней мысль о том, что я встречу его, вселяла в меня странное чувство, ощущение некоего ожидания… А между тем я была не одна. Я путешествовала вместе с Гарнье, чудесным Гарнье, который после Анжело радостно и ласково делил со мной и сцену, и постель. Гарнье, кроме всего прочего, был очень хорошим актером, и его ярость при виде того, как Дамала вошел в мою жизнь и какую роль в ней занял, не знала границ. Позже я его поняла. Но в тот момент я, как обычно, сознавала лишь свое желание, лишь свое удовольствие. Признаюсь, теперь, размышляя об этом, я только диву даюсь, до какой степени мои страсти могли быть слепыми, слепыми в отношении других, хочу я сказать, и жестокими, и беспощадными, но что касается меня, то редко, к счастью, непоправимыми.

Дамала был родом грек, а по профессии дипломат. И во второй раз я встретила его во французском посольстве в России. Когда я вошла в зал, он стоял ко мне спиной, но я с первого взгляда узнала его по блеску черных волос. Он был затянут в свой фрак и действительно был самым красивым мужчиной из тех, кого я встречала в жизни, и самым соблазнительным, подумала я, когда он повернулся ко мне и одарил меня сияющим взглядом. Я слышала о его скандалах, о его успехах. Тогда, по слухам, у него была связь с двумя дочерьми князя Ростопчина, двумя сестрами, и их трио вызывало толки всего Санкт-Петербурга. Он держал под руку обеих, и я успела увидеть, как побледнели и та и другая, когда он отпустил их руки и шагнул ко мне. Я опиралась на Гарнье, который не вздрогнул. У мужчин не такая острая интуиция, как у женщин. По крайней мере, в отношении того, что они могут потерять. Зато те, две юные русские, сразу поняли это. Мы с Дамала не промолвили ни слова, мы едва взглянули друг на друга, едва улыбнулись, но уже целиком принадлежали друг другу, во всяком случае, физически. И так было все время, пока длилась наша история.

Дамала был, наверное, самым слабым и самым несчастным мужчиной из всех, кого я знала. Ему не нравилось ничего из того, что он делал, не нравилось даже ничего из того, что он мог бы сделать. Он мог бы стать нигилистом, если бы у него достало сил иметь хоть какое-то политическое убеждение, но такового у него не было. Он придерживался лишь одного: удовлетворять женщин и заставлять их страдать, как только они начинали дорожить им. И к тому же, в довершение всего, он принимал морфий. Но об этом я узнала гораздо позже, хотя могла бы заподозрить и раньше, ибо, как друг моей сестры, он должен был разделять и ее пороки, или, если хотите, ее привычки. А у Жанны такая привычка появилась уже лет пять назад, несмотря на мои нравоучения и порки, какие я устраивала ей время от времени. Раз или два я застала ее со шприцем в руках и однажды даже избила до потери сознания, но все напрасно. Теперь мне думается, что это было не лучшее средство, что, возможно, были и другие способы. Но, похоже, и для нее тоже иного решения, чем этот порошок, эти шприцы и скрытность, не было. Наркотик не нравился мне, как все тайное, то, что прячется, замышляется, таится, то, что скрывается, чего стыдятся. Но Дамала не стыдился, он говорил о морфии как о дополнительной любовнице, причем наверняка самой дорогой. Он никогда ничего не скрывал от меня, ни своего эгоизма, ни своих пристрастий, ни своей неверности. Он ничего не скрывал от меня и не извинялся. Только время от времени признавал, что тоже любит меня, и за эти мгновения, не скрою, я в течение двух лет понапрасну тратила остаток своей жизни. Не могу назвать это любовью, ибо любовь, мне представляется, это взаимное чувство. «Любовь – это то, что происходит между людьми, которые любят друг друга». Так написал человек Вашего поколения, некий Роже Вайян. Дамала не любил меня. Впрочем, возможно, и я тоже не любила его. Я питала к нему страсть, которую и он разделял какое-то время, но утратил раньше, чем я. И в этом заключалась моя ошибка. Словом, он заставил меня ужасно страдать. Я выглядела смехотворно: я ревновала, была пылкой, глупой, неловкой, смешной, легковерной, жалостливой, нежной, подозрительной, была какой угодно, только не такой, какой следовало быть, то есть безразличной. Я отдала ему все роли Гарнье, который в ярости ушел от меня, причем с полным на то основанием. Дамала с легкостью портил все роли, которые я ему поручала, причем, можно сказать, делал это от души, ибо он любил сцену как истинный уроженец Востока, каковым и являлся. Я не отдавала себе отчета в том, что он плохо произносит текст, – я находила его прекрасным. Я не отдавала себе отчета в том, что он плохо держится, – я находила его прекрасным. Я не отдавала себе отчета в том, что он наносит мне вред, – я находила его прекрасным. Я не отдавала себе отчета в том, что он заставляет меня страдать, – я находила его прекрасным. Это глупо, да? В своем безумии я дошла до того, что стала его женой. Втайне от своей труппы и своего семейства я отправилась в Лондон, чтобы сочетаться с ним браком, и вернулась в Париж с новоиспеченным мужем. Ко всеобщему удивлению, я не нашла сказать ничего другого ни «моей милочке», ни своему сыну, ни ошеломленным друзьям, кроме как: «Не правда ли, он прекрасен?» Это показалось им довольно слабым аргументом.

Так продолжалось год, два, а мне показалось, что лет десять. Я перебиралась с одной сцены на другую, терпела один крах за другим, все шло из рук вон плохо. Я избавляю Вас от рассказа о моих трудностях с «Амбигю Комик», со всеми театрами, со всеми казино, со всеми полициями мира. Я избавляю Вас от рассказа об обидах, которые он наносил мне своими связями с актрисами, об оскорблениях, которые он позволял себе высказывать в мой адрес публично и наедине, я опускаю все, что мне пришлось вынести. А еще говорят, что я была холодна! Боже мой, как, признаюсь, мне хотелось быть таковой в ту пору! Я руку готова была дать на отсечение, чтобы стать ею! Но, увы, я такой не была, и если мне пришлось лишиться ноги, то совсем по другой причине.

И вот наконец! Наконец! В один прекрасный вечер мне чудом удалось изменить ему с Жаном Ришпеном [39] . Хотите верьте, хотите нет, но я без малейших отклонений целый год хранила ему верность, этой жалкой полуразвалине, этому слишком красивому отбросу. Вся эта любовная история, замужество и развод были для меня губительны со всех точек зрения, кроме одной. После Дамала я играла Федру лучше, чем когда-либо ранее.

Франсуаза Саган – Саре Бернар

Дорогая Сара Бернар,

Поверьте, я искренне сочувствую Вам. Такого рода ураган всегда неприятен, даже в узком кругу. А уж обсуждаемый, подстерегаемый и подогреваемый сотней людей должен стать настоящим кошмаром. И можно еще считать удачей, что Вы ждали тридцать восемь лет, прежде чем Вас настигла такая беда, это все-таки утешение!

Сара Бернар – Франсуазе Саган

Да, если хотите, утешение! Возможно… С ранних лет несчастья действительно, не обходили меня стороной, но я умела противостоять им. И отчасти горжусь этим. Перейдем, однако, к продолжению, это более интересно, вернее, перейдем к следующему: речь о Ришпене, том самом, кто сумел отторгнуть меня от Дамала, или, точнее, заставил нарушить верность ему. Представьте себе, что я, как это ни глупо, поклялась быть верной этому скоту, хотя он изменял мне, словно зверь в лесу. И в своих апартаментах, и за кулисами, я всюду с трагическим видом хранила величественное молчание. Рассердившись, Ришпен холодно изнасиловал меня. И тут я поняла, что моя верность была не так уж естественна. Несчастная любовь заставляет вас, бог знает почему, верить в добродетель, во всяком случае в вашу! Ришпен всеми силами старался вывести меня из этого заблуждения. Он очень был похож на Муне-Сюлли. Того же средиземноморского происхождения, смуглый, мужественный, отменного здоровья, он обладал точно такой же энергией и силой. Он писал немного глупые, скучноватые, но поэтичные пьесы, лично указывая на малейшие нюансы игры с трудно вообразимым кривляньем. Он любил важничать, носил колец больше, чем я, и, надо сказать, был на редкость забавен. А, кроме того, он был нежен и безумно в меня влюблен, что приятно разнообразило мою жизнь. Мало-помалу ко мне возвращалась вера в мою судьбу, тем более что я встретила Сарду, автора Сарду, который после «Федоры», русской пьесы, дал мне возможность сыграть «Теодору», пьесу византийскую. Это был двойной успех – и проникновение Византии в парижское общество, и несколько затрудненное проникновение некой Византии в мои финансы. После всех моих глупостей я, разумеется, снова оказалась на мели; я даже вверила свой театр сыну, которому тогда исполнилось всего пятнадцать лет, это было губительное начинание, и я вновь оказалась в самом плачевном положении. Благодаря Сарду я стремительно поднялась. Теодора с ее нарядами, драгоценностями, ожерельями, безумствами, императрица Теодора вновь вернула меня на трон, мой временный актерский трон, но все-таки трон. Правда, ненадолго! Долгов становилось все больше. Моим домам и моему театру не удавалось уравновесить друг друга. Словом, мне вновь пришлось отправиться в турне, на этот раз в Южную Америку. Признаюсь, я была рада уехать из своего города, из приходившей в упадок Европы, где на меня сыпались оскорбление за оскорблением, по крайней мере в частной жизни. И я снова двинулась в путь, естественно с «моей милочкой», а также в сопровождении Анжело и Гарнье, прекрасно ладивших друг с другом, и некоторых из тех, кто составлял прежнюю мою труппу. А такие были. Я не стану рассказывать Вам о Южной Америке и моих блестящих успехах. Скажу только, что ее жителям свойственны американское простодушие, американская роскошь в сочетании с некоторыми итальянскими оттенками, греческими и болгарскими безумствами. От императора Бразилии я попадала к правителю Перу, потом Чили и Уругвая, и повсюду делалось все возможное, чтобы доставить мне удовольствие. В Панаме, увы, Анжело и Гарнье сразила желтая лихорадка, но я спасла их. Одно лишь омрачило это турне, организованное, разумеется, Жарретом, который с давних пор оставался мне верен, во всяком случае как импресарио. Тем временем я поняла, что его молчание и загадочность были, скорее всего, проявлением значительного недостатка интеллекта, и очень боялась, как бы он не надумал возобновить со мной тот любовный дуэт, который был так мил в первый раз, в Северной Америке, но здесь, в Южной Америке, показался бы мне тягостным. По моему виду он понял, что я уже совсем не в том расположении духа, и стал на редкость сдержанным, спокойным и приятным деловым человеком. Я снова прониклась к нему определенным уважением и даже восхищением и радовалась возможности считать его своим другом и опорой в жизни, когда в Монтевидео он внезапно умер от сердечного приступа. Его с печалью похоронили. Собралась вся труппа, немного ошалевшая, в довольно пестрых одеждах, утративших былой приличный вид из-за бесконечных переездов с вокзала в гостиницу и пересадок с поезда в коляску, с судна в фиакр. Эта смерть всех нас застала врасплох, мы пришли без головных уборов, непричесанные, всклокоченные, с наполовину снятым гримом. Это были невообразимо странные похороны под палящим солнцем Монтевидео. В солнечной, карнавальной атмосфере тропиков Жаррет с присущим ему видом делового человека в своей благопристойной куртке был совершенно неуместен в качестве покойника. Пока бросали на гроб землю, мне вдруг вспомнились рдеющее солнце и задняя площадка поезда, вновь безмятежно продолжавшего свой путь, прекрасный первозданный пейзаж, руки, обнимавшие меня, и невероятный, поразивший меня запах. Я рыдала, но только внутренне, и меня снова, в который раз, наверняка сочли холодной и бесчувственной. Я уже говорила, что не умею плакать, когда меня постигает настоящее горе. С неким правдоподобием я плачу только на сцене.

Четыре года спустя мне пришлось хоронить Дамала, для спасения которого между тем я сделала все, но он умер от наркотика в одной парижской больнице. И если на его могиле прилюдно я проливала приличествующие слезы, то не испытывала и десятой доли той печали, которая одолевала меня, когда я хоронила Жаррета. А ведь я любила Дамала, страдала из-за него; я стремилась к нему, желала его и всегда ждала. Странно, до чего наша скорбь безучастна к нашей любви. Нас очень долго преследует тоска, жестокая, неизбывная, связанная с людьми, которых, как нам казалось, мы любили из прихоти, которые занимали наши мысли всего один сезон и которых, думалось нам, мы давным-давно забыли… А когда они умирают, сердце разрывается… Зато если умирает другой, тот, за кого мы готовы были отдать жизнь, нас одолевает лишь скука! Смерть и та не умеет хранить верность!

Франсуаза Саган – Саре Бернар

Прошу прощения, что прерываю Вас, но я заметила некую странность в Вашем рассказе: может показаться, что эти годы, эти восемь или десять лет были для Вас чередой путешествий, любовных увлечений, но с точки зрения чисто театральной ничего по-настоящему интересного не произошло (если оставить в стороне финансовые затруднения, от описания которых Вы так любезно избавили меня и которые я, если не охотно, то вполне легко могу себе представить). Неужели не было ничего, что увлекало бы Вас в Вашем искусстве, или не было пьесы, которая воодушевляла Вас, а может, Вам изменил успех? Нет, я знаю, что это не так, Вы были на вершине славы. Тогда почему Вы не говорите о театре? Может, Вы утратили то, что примитивно именуется «священным огнем»?

Сара Бернар – Франсуазе Саган

Это верно, я не говорю Вам о театре того времени, потому что он был для меня скорее источником огорчений, чем радости. Как Вам сказать… Не то чтобы отсутствовали пьесы или я хоть сколько-нибудь скучала: я арендовала «Амбигю Комик», я арендовала «Ренессанс», я делила свое время между этими театрами – и конечно, разорялась. Я не переставала работать, ставить новые пьесы: пьесы Ришпена, Сарду, Дюма-сына, Банвиля! Я не останавливалась, и успех сопутствовал мне, особенно с пьесами Сарду. Но вот что странно: хотя эти женские роли, особенно у Сарду, были великолепны, Теодора, Федора и Жисмонда – невероятные, удивительные персонажи (не говоря уж о Тоске!), причем Сарду, а потом и я так постарались, что публика принимала пьесы с восхищением, и успех не покидал меня, но творениями эти роли назвать было нельзя.

Мне казалось, что внутренне я не развиваюсь в своей профессии. Если Вы прочтете Сарду теперь, полагаю, Вы будете смеяться или сочтете это чересчур мелодраматичным – что ж, вполне возможно. Но в то время людям нравилось именно это, и мне тоже нравилось! Однако я обладала здравым суждением, заставлявшим меня выбирать друзей среди самых утонченных и восприимчивых парижских писателей и артистов. Но об этом я расскажу Вам позже. Как бы там ни было, если моя жажда блистательных успехов была полностью удовлетворена, то для себя самой мне хотелось чего-то иного, мне хотелось трудностей, которых я не находила.

Моей первой попыткой и наиболее обсуждаемой в ту пору был Лорензаччо. Я решила сыграть Лорензаччо Мюссе, роль, никогда не исполнявшуюся женщиной. Это как никогда вызвало много толков. Роль была великолепная, и полагаю, она такой и осталась. Я невероятно много работала над Лорензаччо, этот персонаж завораживал меня, и думаю, мне немного, ну хотя бы отчасти, удалось передать его неоднозначность.

Франсуаза Саган – Саре Бернар

На этот раз Вы грешите скромностью. Позвольте мне привести отзывы критиков того времени. Жюль Леметр, например, не отличавшийся мягкостью, писал: «С первого ее выхода в черном камзоле, со смуглым лицом – как это было похоже! А какой у нее был вид – печальный, загадочный, двусмысленный, томный, пренебрежительный и порочный. Да все – контроль над собой, едва заметное волнение, скрытое под маской подлости, вызывающая, дьявольская усмешка, которой Лорензаччо отыгрывается за ложь своей роли, истерия мести, нежность и мечтательные передышки. Госпожа Сара Бернар по-королевски расплатилась с тайными духами Мюссе за долг Рашели!»

Мне кажется, это весьма неплохой отзыв. Если бы я была актрисой, то мне приятно было бы читать подобные вещи. А Бернард Шоу, который по своей природе отнюдь не был восторженным человеком, сказал о Вас так: «Мы прощаем ей неправдоподобие. То, что она таким образом навязывает нам свою волю, вполне сочетается со столь эгоистичной и даже ребячливой игрой. Это искусство не предполагает заставить вас мыслить более высоко и более серьезно, это искусство призвано заставить вас восхищаться вместе с Сарой Бернар, защищать ее, плакать, смеяться вместе с ней, хохотать над ее шутками, затаив дыхание, следовать за ней в ее удачах и неудачах, а когда опускается занавес, безумно аплодировать ей».

Это тоже, мне кажется, совсем неплохо. Согласитесь! Странно все-таки, что именно мне приходится приводить высказывания лучших Ваших критиков, словно я должна поддержать Вас… Похоже, Вы чем-то опечалены, или я ошибаюсь? Меня сильно огорчит, если моя просьба обратиться к воспоминаниям навеяла такую грусть. А тот несокрушимый смех, о котором мы говорили, – что с ним сталось?

Сара Бернар – Франсуазе Саган

Тот несокрушимый смех, моя дорогая, слава богу, меня не оставил! И если мне взгрустнулось, то потому, что именно в 1895 году, возвращаясь из Южной Америки, я ударилась ногой на этом проклятом судне, и с тех пор у меня стало болеть колено. Из-за этой скверной травмы моя жизнь вплоть до самой ампутации была отравлена, и порой мне трудно было смеяться. Но поверьте, я все-таки хорошо посмеялась в этот период успехов и легкой жизни. Не сомневайтесь, я все-таки имела возможность иногда по достоинству оценить «весь Париж», как теперь говорится, – да и тогда уже это было принятое словосочетание. Представьте себе, ко мне в гримерную явился однажды некий Леконт де Лиль [40] , надменный, как павлин, мрачный, измученный, немногословный, с нахмуренными бровями и сердитым видом, готовый презирать или ненавидеть меня. Я мгновенно избрала наилучшую тактику: усадила его, приложила ладонь к своим губам, словно умоляя его молчать, и, вскинув руку, стала читать его собственные стихи. Благодарение богу, память у меня была прекрасная. А она, поверьте, необходима для постановки трех огромных пьес за один сезон, и я запоминала даже самые мелкие реплики. Так вот, я с воодушевлением начала декламировать своим железным или хрустальным голосом, моим золотым голосом, глядя на этого зачарованного старого орла; я читала его стихи, все, какие только знала. Он был без ума от меня. Следует признать – полагаю, это тоже осталось неизменным, – что писатели не могут устоять перед собственной манерой письма. Достаточно продекламировать им их творение, и они тут же лишаются чувств от восторга перед вами, но на самом деле – перед самими собой!

Монтескью был одним из лучших моих друзей. Он был безумно забавным, безумно одаренным и порою, должна признаться, безумно злым. В 1880 году он был очень красивым и живым, даже неподражаемым. Это он привел меня, чтобы я почитала, ну конечно же, его собственные стихи, к графине Греффюль, которая, думается, стала прообразом герцогини «У Германтов» Пруста; это он брал меня на светские празднества, это он нередко помогал мне репетировать классические роли, и с помощью Кью-Кью я познакомилась с Поцци, Д’Аннунцио и самими Гонкурами. Но зато уже без его помощи я встретила Жюля Ренара. Он был самым недоверчивым мизантропом на земле, самым нелюдимым и самым настоящим, какого только можно вообразить. Он пришел ко мне случайно, как приходят посмотреть на колдунью; я только и сделала, что поговорила с ним непринужденно, и мы сразу стали хорошими друзьями. Его я очень любила. Несравнимо больше, чем иных, считавшихся более блистательными.

Франсуаза Саган – Саре Бернар

Самое замечательное в Вашем случае то, что Вы нравились таким разным людям, как Жюль Ренар и Монтескью, как Генри Джеймс и Лоти, как Пруст и Уайльд, как Жан Лоррен и Леметр. Людям столь разным, столь фанатичным, столь пристрастным в своем выборе, этике, вкусах. Исключительным людям. Вы, безусловно, обольстили каждого из них, и каждый из них написал о Вас. В романе «Актриса Фостен» Эдмон де Гонкур создал Ваш портрет, который мне очень нравится. Он писал: «Она сохранила стремительный ритм деятельной, подвижной, кипучей жизни, непохожий на вялое колыхание светских женщин, а скорее напоминавший неуемное бурление крови, подаренное детством, жизни такой животворной, что встреча с ней таила в себе нечто пьянящее для других, делая их разговорчивыми, общительными, остроумными. И если в определенные дни она, подобно всем женщинам, бывала раздражительна, и даже сильнее, чем другие, то приступ длился совсем недолго и она вскоре начинала дурачиться».

Вы обольстили даже мужчин, не имевших особого пристрастия к женщинам. Монтескью, разумеется, но то был друг. Однако был еще и Оскар Уайльд, который говорил, что мог бы жениться на трех женщинах: на Вас, Лили Лангтри [41] и королеве Виктории (последняя, полагаю, была названа в шутку). Вы обольстили Лоти, который, думается, отдавал предпочтение матросам, но в то же время был без ума от Вас. Вы обольстили… А кого Вы не обольстили? Скажите, кого Вы не обольстили в свое время, меня это очень интересует. Разумеется, я говорю о людях, которых Вы встречали. Это все равно как если бы некая актриса теперь, в наше время, в мой век, приходится признать менее забавный, безумно ценилась бы, вызывала восхищение, желание у Сартра, Ануя, Барийе и Греди, у Беккета, Мальро, Дюра, д’Ормессона, Пуаро-Дельпеша и Леклезио. Можно ли в действительности вообразить такое? А что касается Вас, то я уж не говорю ни о себе, ни о Бернаре Франке: со мной и так все ясно, а его я достаточно хорошо знаю, чтобы не сомневаться: он сразу же, заодно с Шазо, разумеется, и с Бобом [42] , был бы покорен Вами. Вам это может показаться удивительным и даже самонадеянным, но я очень хорошо представляю себе Вас в гостях у меня, в Нормандии, в Экмовилле вместе с «Вашей милочкой», Вашим сыном и Вашими друзьями. Думаю, мы хорошо провели бы время… А как бы мы смеялись! Странно, начиная эту книгу, я ни минуты не думала, что могла бы мечтать о том, как Вы приедете провести уик-энд ко мне. А теперь мне действительно этого очень хочется!

Сара Бернар – Франсуазе Саган

Ну что ж, откровение за откровение! Я с радостью приехала бы к Вам, обожаю Нормандию, но должна признаться, что я всегда лишь проезжала мимо, ибо есть более прекрасное место, чем Нормандия, это Бель-Иль! Вы знаете Бель-Иль? Это рай на земле! Как раз примерно в то самое время, до которого мы с Вами дошли, я и обнаружила Бель-Иль.

А пока в окружении всех тех поклонников, которых Вы мне приписываете, восхваляемая толпой, охраняемая и превозносимая множеством прекрасных господ, со следующей за мной по пятам оравой молодых любовников, я все-таки ощущала, что мне чего-то недостает, чего-то существенного в моем ремесле. Мне хотелось найти автора, который увлек бы публику как-то иначе, без историй о роковых женщинах, хотя их роль пришлась мне по душе, тем более что в театре это был новый персонаж, и мне интересно было создавать его, к тому же я сама была таковой в глазах публики, а порой и в своих собственных. Правда, совсем в ином смысле: публика видела во мне женщину, управляющую своей судьбой, а я считала себя ее жертвой. Разумеется, не переставая при этом смеяться. Всегда смеясь. Ибо порой было над чем посмеяться.

Но мне хотелось нового дыхания, нового веяния, сама не знаю чего. Мне не удавалось ни определить это, ни отыскать человека, который бы создал нечто подобное. И тем не менее в один прекрасный день он явился. Он отыскался даже еще до Бель-Иля, что упростит мой рассказ и облегчит Вашу запись. Но прежде чем перейти к этой героической и возвышенной ступени и оставить позади все мое войско, хочу сообщить Вам, что если Лоти очень любил матросов, то он очень любил и женщин, во всяком случае меня, и вполне убедительно доказал мне это. По поводу Лоти, как, впрочем, и других, у меня всегда вызывало досаду вот что: как только мужчина, который любит женщин, начинает любить еще и мужчин, все говорят лишь о его любовниках и уже никогда о любовницах, даже если он всегда отдавал предпочтение последним. Ну да ладно! Со своей стороны, признаюсь, что если бы я была мужчиной, то, выбирая между добродетельными женщинами, которые, глазом не моргнув, зачинают детей, принуждая вас к браку, и женщинами легкого поведения, которые, не задумываясь, награждают вас сифилисом, признаюсь, что если бы я была мужчиной, то, возможно, сочла бы более безопасным проявить интерес к лицам того же пола, что и я. Надеюсь, что теперь, когда прогресс, похоже, доказал свои преимущества, в Вашем обществе мужчины подобного рода подвергаются меньшей опасности.

Франсуаза Саган – Саре Бернар

О, нельзя сказать, что это действительно как-то уладилось. По-прежнему очень трудно предаваться любви, не получая самых различных осложнений. Но поговорим о вещах более веселых. Эта история с Мари Коломбье, Вашей подругой, написавшей «Сару Барнум», чудовищную книгу о Вашей персоне и Вашей жизни, которую я пролистала и нашла гнусной, эта Мари Коломбье, кажется, она действительно причинила Вам вред, или Вы всегда только смеялись над этим?

Сара Бернар – Франсуазе Саган

О, не говорите мне о Мари Коломбье! Это одна из тех «подруг», которые забирают у вас ваши платья, когда они еще совсем новые, и одновременно пытаются отобрать у вас любовников. Ей это зачастую не удавалось, и отсюда ее смертельная ненависть ко мне, тем более что я не раз выручала ее. Видите ли, признательность порой служит началом ненависти. В ее случае это верно. Словом, по возвращении из Америки она написала ужасные вещи. Я имела глупость обратить на это внимание и ринулась к ней, чтобы отстегать ее хлыстом, да еще, помнится, прихватила нож. Смешно, конечно. А главное, я имела глупость подписать вместе с Ришпеном книгу о ней, полную таких же ужасов, причем ужасов низких. Я до сих пор в себя не могу прийти. И страшно сержусь на себя за то, что ответила в таком же тоне на столь пошлую книгу. Окажите любезность, не говорите мне о Мари Коломбье. Если Вам нравится, читайте и перечитывайте ее книгу сколько угодно, но не говорите мне о ней. Это одна из ошибок моей жизни, недостаток вкуса, а я этого терпеть не могу.

Франсуаза Саган – Саре Бернар

Тысяча извинений! Я не знала. Я не читала Вашей книги о ней, я читала ее книгу о Вас, и этого достаточно. Впрочем, я не могу представить себе Вас, пишущей низости. Зато легко представляю себе Вас, подписывающей их, чтобы доставить кому-то удовольствие. Забудем Мари Коломбье и поговорим о том героическом веянии, о котором Вы только что упомянули и которое вернуло интерес к театру, вернее, удовлетворило Ваш интерес к новому театру. Кто это был?