Текст книги "Сара Бернар. Несокрушимый смех"

Автор книги: Франсуаза Саган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

Сара Бернар – Франсуазе Саган

Это был Ростан. Я встретила Ростана в 1894 году, и тогда я была скорее ближе уже к сорока годам, чем к тридцати. Не возражайте! Я прекрасно знаю, что Вы собираетесь мне сказать, и меня это не интересует. Повторяю Вам, и это правда, что я была скорее ближе к сорока годам, чем к тридцати! Начиная с этого момента, мы больше не говорим о моем возрасте. Как только мне исполнилось сорок лет, я перестала говорить о своем возрасте. Не вижу никакой причины менять что-либо теперь, в этих «Мемуарах», где, в конце-то концов, я могу говорить все, что захочу. Надеюсь, что Вы добросовестно напишете в точности то, о чем я Вам рассказываю, а не что-то другое. Иначе я тут же умолкаю…

Франсуаза Саган – Саре Бернар

Обещаю Вам, я скажу исключительно то, о чем Вы мне рассказываете, и ничего другого. Что же касается Вашего возраста в 1894 году, то я об этом даже не думаю. Меня это тоже не интересует.

Поговорим лучше о Ростане. Даже и теперь еще многие задаются вопросом, была ли у Вас с ним связь. Рискуя показаться Вам смешной, лично я думаю, что нет. У меня такое впечатление, что насколько его манера письма воодушевляла и увлекала Вас – принимая во внимание публику той эпохи, менее сдержанную, чем мы, – настолько его персона лично Вас не вдохновляла. В самом деле, он, такой поэтичный, был, верно, одухотворен патриотизмом и великими чувствами; а мне кажется, что Вы, как истинная женщина, любили и по-настоящему ценили лишь тех мужчин, которые мало говорят или, по крайней мере, делают это в разумных пределах. И не всегда рассуждают о Родине или искусстве. Я ошибаюсь или, может, приписываю Вам отторжение и неприятие, свойственные лично мне?

Сара Бернар – Франсуазе Саган

Нет, Вы не ошибаетесь, я даже нахожу Вас все более и более проницательной. Похоже, впрочем, что всякий раз, как Вы обращаетесь к собственному здравому смыслу, Вы наталкиваетесь на мой. Правда, сейчас у меня нет желания говорить о Ростане. После долгого пребывания за кулисами и в альковах меня тянет на свежий воздух. Не знаю, смогу ли я соблюдать хронологическую последовательность, к которой Вы стремитесь, но сначала я буду рассказывать Вам о Бель-Иле, как о Лондоне или как о Нью-Йорке. Вы бывали на Бель-Иле? Готова спорить, что нет.

Франсуаза Саган – Саре Бернар

Вы готовы спорить, что нет, и еще два месяца назад Вы выиграли бы. Но случилось так, что в июле этого года я провела там десять дней, десять дней на Бель-Иле, которого я не знала и который, признаюсь, воодушевил меня. Как я Вас понимаю! Есть у этого острова некое свойство, обращенное к прошлому, там вспоминаются каникулы, графиня де Сегюр, Зенаида Флерио, пикники и прогулки на велосипедах. Туристы, которых, впрочем, там очень мало, вежливы, а в воздухе ощущается некая мягкость, действительно напоминающая иные времена, даже мне, хотя я, конечно, принадлежу этому веку. Я вполне понимаю, почему после Бразилии, Америки и этой разнузданной Европы Вы полюбили Бель-Иль. Как Вы его отыскали? Сказать Вам правду, я была там не для того, чтобы собрать воспоминания о Вас, я оказалась там случайно, и если дошла до Вашего форта и до Ваших мест, Вашей косы, как здесь говорят, то ничего не увидела. Все дома, или то, что от них осталось, скрывают стены, стены скрывают места, где Вы смеялись, играли, шутили с Вашими мимолетными или давними друзьями. И странно, но мне не хотелось идти дальше и искать Вас в ныне существующих местах, в столовых, спальнях или на вершинах скал. Я прекрасно представляю себе Вас отвлеченно, в отрыве от реальности, и, любопытно, у меня такое впечатление, что все реальное, все, что осталось от Вас в конкретном смысле слова, будь то платья, предметы, люди, которые знали Вас и от которых я, с тех пор как думаю о Вас, странным образом бегу, словно от чумы, у меня такое впечатление, что все материальное помешало бы моему воображению и моей интуиции в отношении Вас. Но даже если и то и другое ложно или неточно, это должно помочь обрести некую правду о Вас, хотя бы с помощью того чувства, каким я мало-помалу проникаюсь к Вам. В отношении Вас я прошла от неосведомленности – а возможно, и безразличия – к любопытству; от любопытства – к снисхождению, от снисхождения – к интересу, от интереса – к пониманию и от понимания – к любви. А теперь я продвигаюсь в сторону восхищения. Говорю Вам это, разумеется, со всей искренностью, но знайте, что я несказанно рада этому. Я ни за что не смогла бы долгое время писать о ком-то, кого по тем или иным причинам не люблю.

Сара Бернар – Франсуазе Саган

А я, Вы думаете, что я могла бы надолго вверить себя какой-нибудь тупице или синему чулку? Нет, нет и нет! Я навела справки. Около меня на кладбище Пер-Лашез есть несколько приятельниц, которые более или менее знали Вас, они умерли очень молодыми, и вот иногда они нахваливают мне Вас. Впрочем, кое-какие Ваши замечания свидетельствуют о достаточно хорошем нраве, свойственном Вам. Если бы я Вас знала, то тоже полюбила бы. Само собой разумеется, у меня никогда не хватило бы мужества написать Вашу биографию, признаюсь в этом, до самой смерти у меня не было бы времени интересоваться кем-то другим, кроме себя. Но я рада, что Вы пишете мою и даже полюбили меня. Мне всегда нравилось быть любимой, даже издалека, а мы бог знает как далеки.

Но вернемся на Бель-Иль, это сблизит нас, раз Вы побывали там месяц назад. Первый раз, когда я увидела Бель-Иль, он представился мне гаванью, раем, убежищем. Я была измучена, я явилась из Парижа или из какого-то турне, уж не помню, во всяком случае позади осталось множество драм. Не забывайте, что если я и декламировала Расина, то жила чаще всего за счет Фейдо, не стану скрывать этого от Вас. Мне, как и моим деньгам, нередко случалось войти в дверь и уйти через окно, или наоборот, причем в еще более сумасшедшем темпе. Я достигла возраста, показавшегося мне достаточным, чтобы притормозить немного свои бешеные скачки. Именно тогда я и наткнулась на это место, такое дикое и одновременно цивилизованное, такое неистовое и ласковое, каким был Бель-Иль. Я обнаружила его благодаря Клэрену, моему спасителю, моему художнику, моему любовнику, хотя теперь я больше не уверена в этом, но наверняка лучшему моему другу. Клэрен был основательным малым, светским парижским художником, имевшим определенный успех, большой успех. Он писал портреты женщин, достаточно лестные, чтобы они узнавали себя, и достаточно точные, чтобы окружающие тоже их узнавали. Именно поэтому среди тысяч моих портретов я по-настоящему дорожу лишь тем, на котором я, очаровательная, изображена лежащей на диване. Знаменитый портрет Сары Бернар кисти Клэрена – действительно единственный, который воздает мне должное. Смейтесь, смейтесь сколько хотите, только не говорите мне, что находите похожими фотографии, которые уродуют Вас. Тогда Вы будете святой и мученицей, но уже не той, кому я писала в начале этой книги. Ладно, итак, Клэрен обожал Бретань, он нам все уши прожужжал о ней, и в конце концов мы отправились туда вместе с ним. В ту пору это было непросто. Понадобилось двенадцать часов поездом от Парижа до Киброна и уж не помню сколько часов, чтобы добраться на катере из Лорьяна на Бель-Иль. Там мы сели в двуколку. Представляю себе, что теперь там полно кучеров, поездов и пароходов, но в то время стояла полнейшая тишина. Мы объехали остров на старой двуколке, которую тащила лошадь, покачивавшая головой, ей вторил кучер. У Бель-Иля два облика: один – вид с моря: крутые, обрывистые берега, скалы, волны, пугающие расщелины, пена. Настоящая трагедия разыгрывается на этих берегах, вернее на этих закраинах. Но внутри, стоит лишь преодолеть рифы, простирается приятнейшая сельская местность, ласковая, умиротворяющая, с небольшими ложбинами, косогорами, полями, деревьями, аккуратными рядами домиков, дорогами, рощицами, словом, предстает своего рода лубочная картина деревни, и это полностью соответствовало моим двум обликам, тем двум ликам, к которым я обычно прибегала. Со стороны моря, когда я поворачивалась к нему лицом, это была трагическая актриса Сара Бернар, это был Расин, это были страсти, ярость и пена, отражение которых я видела своими глазами. Когда же я поворачивалась в сторону суши, то видела приятную, легкую жизнь, то был мой собственный характер, моя веселость, моя несколько игривая манера относиться ко всему, словом, моя забота о счастье. Разумеется, прибыв на Бель-Иль и прогуливаясь там, я не облекала это в такие слова. У меня появилось ощущение убежища, а я нуждалась в убежище; возможно, даже Клермон-Ферран произвел бы на меня такое же точно впечатление. К счастью, это убежище было к тому же очаровательным. Там, на самой ветреной оконечности, я обнаружила форт, самое недоступное место, практически необитаемое и очень неуютное, которое именно поэтому и привело меня в восторг. Я тотчас бросилась покупать его, что мне и удалось сделать. Добавлю, что, несмотря на столь суровые эпитеты, форт Бель-Иля был одним из самых чудесных мест в моей жизни и одним из самых уютных – в моральном смысле. А главное, думается, на Бель-Иле мной овладел соблазн благоустройства и уюта, о которых коренные парижане, измученные до отвращения тротуарами, лестницами, автобусами, всевозможными помехами и бесконечными вынужденными передвижениями по городу, всегда смутно мечтают. Я действительно мечтала о каком-нибудь месте, где можно было проводить время без осложнений, о комнатах, где можно сразу почувствовать себя в надежном укрытии, о ступенях, сойдя с которых можно оказаться непосредственно на природе. Я мечтала о такой жизни, при которой не существовало бы барьера между мной и блаженством. Надо признать, что в Париже такое случается редко, если не принимать в расчет нескольких миллионеров, которые, не считаясь с расходами, доставляют природу к себе на дом. У меня же не было средств этих миллионеров (которые, впрочем, не находят покоя нигде, и в особенности на природе). Подобно многим горожанам, я тоже воображала сельскую природу местом, где я буду шагать по лугам, вместо того чтобы бегать по улицам, где по утрам я буду лениво лежать в постели, вместо того чтобы стремительно вскакивать с нее, и где, наконец, я буду обстоятельно беседовать о разных умных вещах с друзьями, а не обмениваться с ними какими-то междометиями. И еще я воображала, – почему бы и нет? – что на природе мои воздыхатели подождут после нашей встречи месяца три, прежде чем безмятежно подарят мне и свое сердце, и букет фиалок, вместо того чтобы, как в Париже, уже через день предложить бриллиантовую заколку и свою постель. Ну конечно, я преувеличиваю. Мои мечтания не были столь томными, а действительность столь грубой. Но все-таки я воображала, что на этом острове у меня появится свободное время, которого мне так не хватало в Париже. В действительности, относительно Бель-Иля я мало в чем ошибалась. Если мое доброе здравие, мой задор, моя болезненная энергия (как говорил Кью-Кью) помешали мне по-настоящему отдыхать, заставив, напротив, придумывать игры и шутки, одна другой глупее и беспокойнее, зато на протяжении тридцати лет, что я туда ездила, я обретала там свободу, прелесть и сладость каникул, о которых всегда мечтала. Меня постоянно сопровождало множество друзей, и думаю, что именно там мной овладевал самый безумный смех, именно там я познала величайшие радости в обществе тех, кто ныне умер и похоронен. Боже мой, как мы смеялись в этом прелестном, поэтичном и диком месте! А кстати, что сталось с Бель-Илем? Остался ли он таким же очаровательным и спокойным? В мое время мой дом был практически нежилым, а как теперь?.. Как Вам известно, на Бель-Иле у меня, наверное, было десять домов. Я жила в одном, а когда он переполнялся друзьями и разными приглашенными, я оставляла их там и перебиралась в другой. Я купила также огромный дом несчастного торговца, который имел дерзость и глупость загородить своим владением чудесный пейзаж. Я непрерывно пыталась выдворить его оттуда. Однако этому несчастному пришла хорошая мысль установить центральное отопление и водопровод. Признаюсь, это было блаженством после нескольких месяцев сельской жизни, когда приходилось довольствоваться дровами и ведром горячей воды. Но прежде чем уступить конформизму и просто комфорту, у меня было время нарисовать и построить на Бель-Иле несколько интересных домов, сгруппированных вокруг первого, дома Клэрена, и форта. Вы посетили их? Полагаю, что нет. Думаю, я могла бы стать достаточно видным архитектором, точно так же, как могла бы быть, хотя это уже доказано, достаточно видным скульптором. Был в моей жизни период – тогда я жила на авеню де Виллье, – когда, измученная театральными нравами, я чуть было не отказалась от преходящей и пустой славы актрисы, чтобы посвятить себя надежному и вечному делу, работе творца. Я чуть было не посвятила себя скульптуре. Быть может, напрасно я этого не сделала. Долгое время я работала в белой блузе в мастерских; работала упорно, с утра до вечера, у меня были мозоли на руках, нередко я ранила себе пальцы ужасными инструментами скульптора и деревянным молотком. Ко мне заглядывало множество друзей, они молча смотрели на меня, приходя в замешательство при виде пыла, мрачного пыла, овладевавшего мной в такие минуты. Ах, творить! Творить! Это нелепая и мучительная мечта актера.

Франсуаза Саган – Саре Бернар

Возможно, но пока я хочу напомнить Вам, что с двадцати пяти до семидесяти лет, с того момента, как Вы поднялись на сцену, и до того момента, когда покинули ее за три недели до смерти, Вы как трагическая актриса были поразительной личностью, самой всемирно знаменитой женщиной, и на удивление остаетесь все такой же и после смерти. Везде, в любой среде, в любой стране, в любом возрасте каждый знает Ваше имя. Мне неизвестно, сумела бы достичь того же скульптор Сара Бернар, но я не знаю ни одного скульптора, живого или мертвого, который мог бы сравниться известностью с трагической актрисой Сарой Бернар, – разумеется, если мы говорим о славе. Ну а то, что в те времена Вы воспринимали похвалу и критику Ваших скульптур гораздо острее, чем Ваше исполнение ролей, меня не удивляет. Мы всегда особенно чувствительны к тому приему, который оказывают нашим пристрастиям, нашим увлечениям, но чтобы следовать такому увлечению, надо иметь за спиной солидную кисть художника, которая умеет хорошо работать! Раньше, да и теперь я с особой настороженностью отношусь к тому, что говорят о моих песнях. Я написала слова к нескольким песенкам, которые не слишком хорошо пошли и не стали, как теперь принято говорить, шлягерами, и я очень горюю по этому поводу. Это смешно, я понимаю, но ничего не могу с собой поделать. Так что в моем случае действительно хорошо, что это было всего лишь увлечением, да и в Вашем, в конечном счете, я думаю, тоже. Если бы Вам пришлось жить Вашими скульптурами и архитектурными сооружениями, а мне моими песенками, не знаю, представился бы нам случай встретиться даже в переписке, и я бы очень сожалела об этом! Так что Бель-Иль? Поговорим немного о Бель-Иле. Как Вы проводили свои каникулы? Каждый делал что хотел, мог где угодно гулять, или же все спокойно отдыхали в своих комнатах? Расскажите немного! Прежде чем вернуться в раскаленный, хищный Париж, куда Вы вступите львицей…

Сара Бернар – Франсуазе Саган

Да, вероятно, в отношении скульптуры Вы правы! Но можно, в конце-то концов, и помечтать! Даже если был в чем-то посредственностью! Бель-Иль? Делать на Бель-Иле что хотелось? Вы шутите! Весь мой маленький мирок я подчинила строгому распорядку. Нет, я шучу! Но что правда, то правда, как я Вам уже говорила, здоровье у меня было отменное, и с рассвета я всегда была на ногах, бежала на берег, а следом за мной мой сын, три собаки, удав боа и носорог, которых я покупала то тут, то там, ибо моему животному зверинцу нечего было завидовать человеческому. Затем мы отправлялись в деревню, потом завтракали. За столом нас всегда было восемь-десять человек; существовала, если можно так сказать, основа дома: мой сын, «моя милочка», Клэрен, Луиза Аббема, Рейнальдо Ан и еще, разумеется, все те, кто проезжал мимо и хотел встретиться со мной, например Эдуард VII или прекрасный хирург Поцци, в которого совсем недавно я была безумно влюблена. Был еще Эмиль Жоффруа, который ничего собой не представлял, разве что был влюблен в меня, и еще Артюр Мейер, директор газеты «Голуа», который красился, как молодая женщина, и еще… еще… Не знаю, кто был еще, но все мы очень веселились. А кроме того, естественно, приезжали те люди, которых в течение года я приглашала, находясь в состоянии эйфории или веселья. Они, довольные, высаживались в одно прекрасное утро на набережной, к моему величайшему отчаянию и отчаянию моих разъяренных и напуганных друзей. Но если у Вас действительно есть загородный дом в Нормандии, то, думаю, с Вами это тоже случалось. Могу предложить Вам отличную хитрость (если только Вы уже не прибегали к ней): это одна из самых надежных и действенных уловок среди тех, что я испробовала. Однажды ко мне пожаловала англичанка, некая мисс Кадоган, почтенная мисс Кадоган. Это престарелая барышня, очень богатая и весьма претендующая на изысканность. Я, наверняка по глупости, пригласила ее посетить мои владения в августе. Клэрен, мой дорогой Клэрен, как обычно облаченный в костюм бретонского рыбака, с трубкой во рту, метал громы и молнии. И тут мне пришла гениальная идея. «Ладно, – сказала я, – раз ты с ума сходишь от злости, сойди с ума по-настоящему. Притворись сумасшедшим. Прими растерзанный вид, сунь трубку в рот задом наперед и вопи что есть мочи. А мой сын Морис скажет, что ему поручено следить за тобой, что ты умалишенный кузен, которым я должна заниматься во время каникул». Так мы и сделали. Едва чемодан мисс Кадоган доставили в ее комнату, а сама она с чашкой чая расположилась в кресле и уже собралась было насладиться открывающимся видом, как вдруг послышался чудовищный вопль, и в комнату ворвался одетый в красное и черное мужчина с фальшивой бородой и вилами в руках (ибо Клэрен никогда не скупился на красочные детали), он с воплем протиснулся между нашими стульями. Следом за ним бежал мой сын Морис с криком «Ловите его! Да ловите же! Он убежал от меня! Ловите его!». Не дрогнув, я объяснила этот прискорбный случай мисс Кадоган, которая поставила свою чашку чая и, казалось, внезапно лишившись аппетита, утратила интерес к пейзажу. Та же безумная пантомима возобновлялась два-три раза во второй половине дня, и на следующий день рано утром мисс Кадоган с огорченным видом сообщила мне, что она забыла о важном заседании в Лондоне, назначенном на завтра. Она исчезла со следующим катером. Разумеется, для этого требуется определенное самообладание, но, полагаю, у Вас найдется достаточно друзей безумного вида, чтобы без особых трудностей изобразить сцену безумия?

Франсуаза Саган – Саре Бернар

Это очень хорошая идея, к которой я действительно никогда не прибегала! Я использовала другие, тоже весьма неплохие… Но почему Вы так уверены, что у меня есть друзья безумного вида? Я вот думаю – разве это не обидно? И по правде говоря, жаль, что Вы не можете приехать в мой обветшалый барский дом «Усадьба дю Брей». Ну да, так он называется – название более пышное и более достойное, чем все остальное, приходится признать это.

Сара Бернар – Франсуазе Саган

«Усадьба дю Брей»? А где это точно находится?

Франсуаза Саган – Саре Бернар

В Экмовилле, через Онфлер. Но отчего вдруг такая страсть к точности?

Сара Бернар – Франсуазе Саган

Потому что, моя дорогая, я веселилась в Вашем доме до Вас! Я делала глупости в Вашем доме еще до того, как Вы родились! Эта усадьба принадлежала Люсьену Гитри [43] , Вы этого не знали? Так вот, я там была свидетелем на бракосочетании Ивонны Прентан и Саша, Саша Гитри [44] ! Я была свидетелем! Я спала в комнате третьего этажа, наверху, той, что слева, и как-то утром мы кидались подушками! Я разбросала перья по всей Вашей лестнице! О, как забавно! Обожаю совпадения!

Франсуаза Саган – Саре Бернар

Меня это не удивляет! Я знала, что этот дом – ведь существует множество фотографий Люсьена Гитри в усадьбе, – я знала, что этот дом принадлежал ему и что Гитри проводил там каникулы, но я и представить себе не могла там Вас! До чего же я глупа! Ну конечно, комната наверху, на третьем этаже слева, это моя комната! Со времени Вашего пребывания там до сих пор царит дух безумия! Ночью, даже когда нет ветра, ставни хлопают или громко скрипят, независимо от того, смазывают их или нет. Это все Ваши шалости! Я буду думать о Вас каждый раз, как ставни снова примутся за свое. Это правда, там очень весело! Я тоже кидалась подушками как-то утром на Рождество! И я тоже один раз выходила там замуж! Но сегодня речь не о моей жизни, а о Вашей. Вернемся на Бель-Иль! Однако я в восторге от этой истории.

Сара Бернар – Франсуазе Саган

Я тоже рада. А что, дом по-прежнему виден из аллеи? А деревья… они… Ну хорошо… Чтобы покончить с Бель-Илем: там я была счастлива, и там, между прочим, меня очень ценили местные жители, которых я одаривала лодками, спасательными кругами, благотворительными праздниками; я оказывала им разного рода любезности, и со временем меня стали называть доброй дамой Бель-Иля, подобно тому как Жорж Санд называли доброй дамой из Ноана. Когда я думаю о Бель-Иле, то не знаю почему, но всегда вспоминаю одну и ту же сцену. Это час перед ужином, такой прекрасный, когда солнце клонится к закату слева от дома, море спокойное и очень голубое, а тени становятся все длиннее. Мы сидим за садовыми столиками – мужчины в костюмах из белого тика, женщины в светлых газовых платьях и больших соломенных шляпах с вуалью, дабы укрыться от солнечных лучей. В десяти метрах от нас на лужайке резвятся ослики и собаки, а с ними ребятишки, и в их числе мой сын Морис, он бежит ко мне. Мужчины за нашим столом красуются перед нами, а мы, женщины, смеемся, слушая, как они хвастаются бог знает чем или, пошучивая, обсуждают газету. Тепло. Погода прекрасная, мы все друзья, нам ничто не угрожает, ничто, кроме, конечно, времени, но мы об этом не думаем.

Вот и все, я рада, что Вам понравился Бель-Иль. Я уже говорила, что в ту пору надо было сесть вечером в поезд на вокзале в Париже, проспать двенадцать часов кряду и прибыть утром в Киброн, а оттуда еще три часа плыть на катере до порта Пале. Во время непогоды туда невозможно было добраться, равно как и выбраться оттуда; это, кроме всего прочего, добавляло каникулам привкус опасности, а мне это, как обычно, нравилось. И тем не менее, тем не менее в течение тридцати лет я каждый год бывала на Бель-Иле, даже в последние годы, когда болела, когда у меня осталась одна нога и когда путешествие становилось практически адом. Однако, если мы будем задерживаться таким образом во всех местах, где я жила или которые я любила, Вам не закончить эту биографию до старости. Видите ли, мне осталось прожить еще немало лет в том времени, до которого мы с Вами дошли. Вернемся лучше в тот раскаленный и хищный Париж, куда я вступаю львицей. Так ведь Вы писали, если память мне не изменяет? Я точно цитирую?

Франсуаза Саган – Саре Бернар

Так, так! Смейтесь! Раз в кои-то веки я попыталась быть более лиричной и раз в кои-то веки я хочу попасть в унисон с Вашей эпохой – что же, это ставится мне в упрек?

Сара Бернар – Франсуазе Саган

Нет! Но Вы поняли, как это заразно! Итак, я возвращаюсь в Париж, чтобы обрести театр, и обретаю в те годы Эдмона Ростана и его поэму «Жельсамина».

Эдмон Ростан был поэтом, он мне не нравился, и я была рада этому обстоятельству. Вы представить себе не можете, как тяжело женщине слушать стихи в исполнении автора или актера в перерывах между объятиями или за завтраком. Нужна передышка. Эдмон Ростан подарил мне ее, он был влюблен в свою жену и не желал меня, что, на мой взгляд, кажется немного подозрительным, хотя, впрочем… Он принес мне «Жельсамину», потом еще одну пьесу, имевшую в Париже огромный успех, и в конце концов предложил «Орленка». Почему я играла «Орленка» – белокурого, хрупкого и несчастного, которому было девятнадцать лет? В ту пору мне было сорок (хорошо, согласна, самое меньшее), я не отличалась хрупкостью и была рыжей. Тем не менее я играла эту роль, потому что, с одной стороны, роли самые противоположные бывают наилучшими, а с другой стороны, это идеальная роль. В «Орленке» было все. Полагаю, Вы все-таки читали пьесу? Там присутствовали и сентиментальность, и героизм, и боль, и гордость, и грусть, и тоска, там били литавры войны и пели скрипки ностальгии, там было все, все, все, все! И ни одна женщина не устояла бы от соблазна сыграть эту роль, во всяком случае я. Франция была тогда удивительной страной: она была свободна, но там осуждали Дрейфуса, она была патриотической, но потихоньку сближалась с Германией, она была открытой, но не пускала на свою территорию чехов. Не знаю, как Вам и сказать, на что была похожа Франция в ту пору. Всемирная выставка, умирающие от голода люди, знамена, лохмотья – во Франции было все, в том числе Золя и Баррес. Отчасти я верила обоим; я верила, что наша страна очень сильная и потому должна принимать слабых. К несчастью, такая точка зрения, чересчур логичная, не воспринималась политиками. Требовалось либо быть сильными и оставаться таковыми, замыкаясь в себе, либо принимать слабых и тем самым распыляться, распахивая все двери. Видите ли, люди временами бывают глупыми.

Но вернемся к нашим баранам, вернее к орлам. Я играла «Орленка», и успех был ошеломляющий. Я с изумлением видела себя, взывающую к императору, взывающую к войне, взывающую к смерти, хотя сама любила только людей, мир и жизнь. Но справлялась я с этой ролью очень хорошо. Я видела себя, взывающую к слабости, тоске и болезни, хотя сама была исполнена силы, желаний и необычайного здоровья. В тот вечер в театре собрался «весь Париж». «Весь Париж», патриотичный, взволнованный, потрясенный, возбужденный, расколотый хорошим оборотом, который приняло дело Дрейфуса, то есть поворотом к справедливости, и угрызениями, и воинственными сожалениями, ибо Эльзас и Лотарингия [45] оставались незаживающей раной. Словом, я играла «Орленка» и сделала его непоправимо несчастным юношей. Это все, чего требовал Ростан, все, чего требовал Париж, все, чего требовал, возможно, и сам текст, не такой уж глубокий, хорошо написанный, но не слишком глубокий. Во всяком случае, он дал мне возможность расстаться с ролью роковой женщины, раздражавшей меня. От роковой женщины я перешла к безупречному юноше. Не правда ли, неплохой рывок для трагической актрисы? Итак, в пятьдесят с лишним лет я играла «Орленка», я играла этого юношу девятнадцати лет, юношу, который имел смелость скорбеть о своем отце, ибо в XIX, моем, веке юные сироты, как правило, скорбели о своей матери. А в предыдущем веке они скорбели о своем отце. Все меняется, скажут мне. Забавно, как, в зависимости от моды, тоска сирот меняет пол предмета своей скорби! Заметьте, обычно о своем отце скорбят сыновья какого-нибудь благородного властителя, благородные бастарды. Сыновья рабочих или обойщиков даже не задумываются об этом. И, как правило, дети, не важно, богатые или простолюдины, скорбят о своей матери, будь то в театре или в романе. Вот этим и отличался мой сын Морис. Он совершенно не сожалел о своем отце. В конце концов я представила ему отца, когда однажды де Линь вошел в мою гримерную. Он отужинал с нами, внимательно глядя на нас, в особенности на меня, хотя было бы естественным, если бы он смотрел на собственного сына. Его явно терзали сожаления, зато у меня не было никаких, у Мориса тоже, потому что, когда отец предложил вдруг передать сыну свое имя и титул, тот горделиво отказался.

– Я обходился без вас двадцать пять лет, – примерно так ответил он. – Думаю, что могу и дальше продолжать в том же духе. А отказаться от имени матери, которая меня кормила и воспитывала, было бы, мне кажется, крайне непорядочно.

Я ласково улыбнулась ему. Таким образом, мой сын, которому свойственны были самые вульгарные недостатки, вроде пристрастия к игре, жажды денег и удовольствий и определенной ловкости в добывании финансов, мой сын обладал определенным благородством души, заставлявшим его с самого юного возраста драться на дуэли, к величайшему моему ужасу, и сердиться, если говорилось недоброе слово обо мне или о ком-то, кого он любил. Он был одновременно благородным и плутоватым, хотя эти два слова редко сочетаются. Меня, во всяком случае, он грабил с величайшим спокойствием и непринужденностью, потому что я его мать. Мне, как и ему, это тоже казалось вполне естественным, хотя порой и утомительным. Разве можно сердиться на ребенка, на мальчика, потом на молодого человека, а там и на мужчину, который живет, не забывая о том, что его жизнь зависит от вашей, что ваши деньги – его, точно так же как маленьким он думал, что ваше молоко – его? Бывают такие мужчины, которые нуждаются в кормлении всю свою жизнь. Хотя, возможно, это вина их воспитательницы. Похоже, я была очень скверной воспитательницей, а вернее, вовсе никакой. Мое ремесло, мои любовники, мои капризы, мои безумства с самого раннего возраста моего сына вынуждали меня находиться вдали от него, а когда я наконец вернулась и привязалась к ребенку, было, наверное, уже слишком поздно. Он привык к этой маме-птичке, маме-сороке, как он говорил, к этой крылатой маме и любил меня, невзирая на тучи, суда, поезда и софиты. Он всегда видел во мне лишь богиню, богатую женщину, победительницу и никогда не видел меня плачущей на диване, усталой или без макияжа. Надо сказать, я к этому и не стремилась. И, в конце-то концов, разве это недостаток – желать нравиться и своему сыну тоже? Правда, такой недостаток обходится дорого. В последние годы моей жизни я только и делала, что оплачивала долги и безумства Мориса. Но, возможно, для меня было лучше оплачивать его долги, а не долги других молодых людей, не столь близких мне и, вероятно, менее привязанных ко мне, раз сама я уже не могла их делать, я имею в виду долги, которые приносили бы мне удовольствие.

Итак, у меня был свой театр, и я ставила там пьесу за пьесой с энергией и энтузиазмом, восхищавшими весь Париж. У меня играли Люсьен Гитри, чудесный актер, и Демакс, известная бестия, но тоже чудесный. Я даже не в силах передать Вам, как мы трое веселились на сцене! Довольно было какой-нибудь забавной интонации, намека, взгляда, чтобы шутка, намерение того или другого были разгаданы, и тогда мы весь вечер едва удерживались от смеха. Гитри был высоким, красивым, очаровательным, рассеянным, поэтичным, и у него рос маленький мальчик по имени Саша, у которого в восемь лет уже проявился талант. А вот Демакс одевался как женщина, манеры, интонации, голос у него могли быть как женскими, так и мужскими. Демакс был удивительным явлением и большим прекрасным артистом. Помню, в одной мрачной мелодраме он должен был выйти сбоку и, встав профилем к публике, опуститься на одно колено передо мной, сидящей в кресле, со словами: «Взгляни на мою улыбку. Ты узнаешь ее?» И вот однажды он подошел не сбоку, а прямо с авансцены, полностью повернувшись к публике спиной, что было не в его привычках, совсем напротив, и, к моему величайшему удивлению, встав передо мной на одно колено, произнес: «Вот и я! Ты узнаешь мою улыбку?» И действительно улыбнулся, обнажив полностью закрашенные во время антракта древесным углем почерневшие зубы. Он выглядел чудовищно. Я чуть с ума не сошла. На меня напал такой неудержимый смех, что я не могла справиться с ним, и пришлось опустить занавес. Я привожу эту шутку, одну из самых безобидных, но могу сказать, что с Гитри и с ним ни репетиции, ни представления не проходили спокойно. Несокрушимый смех, о котором Вы говорите, я чуть было не утратила его, лишившись голоса. В своем театре я принимала Юлию Барте, Берту Серни, конечно, Гитри и Демакса, Жанну Гранье, Дузе и, разумеется, Режан, дивную Режан, с которой меня связала настоящая дружба. Она была такой простой, такой спокойной, такой умной и такой любознательной. Вместе мы играли лишь один раз, в драме Ришпена «Смола». Потом пришли Коклен, моя сестра Жанна и Маргерит Морено. Словом, в мой театр пришло множество людей, множество актеров и авторов. Но это не мешало мне вновь играть «Федру» и «Гофолию». Только это и позволяло мне вновь обретать себя, безразличную к декорациям, безразличную к актерам, безразличную ко всему, кроме этого языка, чувств и своего рода забвения всего, что не было Расином.