Текст книги "Сара Бернар. Несокрушимый смех"

Автор книги: Франсуаза Саган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

В ту ночь я не могла сомкнуть глаз, думаю, это была самая длинная ночь в моей жизни. Я официально была признана великой актрисой, я знала, что могу стать ею, и хотела ею стать, но до той поры была таковой лишь для себя одной.

Франсуаза Саган – Саре Бернар

Если позволите, позже мы поговорим с Вами о Вашем первом триумфе. Но мне хотелось бы задать Вам один вопрос… по сути, не такой уж интимный, ведь это мой долг биографа: что было между Вами и Гюго? Бог знает, какой он был блудник и почитатель женщин!.. Надеюсь, Вы были не слишком чувствительны к отсутствию у него красоты? Вы охотно говорите о его гении – но что произошло между Вами и этим гением?

Сара Бернар – Франсуазе Саган

Ну что ж, на этот раз Вы ничего не узнаете! Вот так! Думайте что хотите! Верят только богатым, не правда ли? Так что ищите – и обрящете…

Франсуаза Саган – Саре Бернар

Хорошо, хорошо, хорошо, хорошо… Это Ваше дело. Впрочем, все, о чем Вы мне рассказываете, – это Ваше дело, и, разумеется, я узнаю от Вас только то, что Вы захотите мне рассказать. Но лично я руку дам на отсечение, что у Вас с этим человеком была своя история. Не такой он мужчина, чтобы пропустить красивую женщину, а я знаю, Вы были красивы. У Вас были золотистые глаза, рыжие волосы и та грация, осанка, та стремительность, которые способствуют славе, придают уверенность и веселость. А этот смех… Мог ли он устоять перед Вашим смехом? Ну, будет… Будет… Говорите мне что хотите, отказывайтесь говорить правду, но я-то знаю…

Сара Бернар – Франсуазе Саган

Ну что ж, знайте! Знайте что Вам будет угодно, хочу я сказать.

А тем временем после «Рюи Блаза» я стала близким другом Гюго. Я встретилась с Жюльеттой Друэ [32] , бедной женщиной, которая сильно страдала из-за него, но лично я была счастлива: я думала о том времени, которое потеряла, находясь рядом с элегантными кретинами, хотя, сама того не зная, была окружена самыми выдающимися людьми! (Но даже зная это, к слову сказать, помню, как однажды в самый разгар беседы я оставила Виктора Гюго, чтобы встретиться с красивым болваном из «Жокей-клуба»! Воистину!..)

Тем не менее благодаря Гюго я познакомилась с Готье, с Полем де Сен-Виктором, с десятком, сотней, тысячью людей, которые отличались умом, а не одеждой. Для такой женщины, как я, это была существенная разница.

Как раз во время одного из банкетов того времени я увидела, как умер де Шилли, сраженный внезапно, не успев договорить какую-то умную фразу. Он упал головой в свою тарелку, я пыталась приподнять его, только и сказав:

– Вы шутите, Шилли!

Он не шутил, он был мертв. Признаюсь, меня это сильно напугало. Я не предполагала, что можно умереть иначе чем на смертном ложе, не думала, что можно быть поверженным вот так, в разгар веселья, на банкете или на спектакле. Роскошь, блеск, празднество, комедия, внешняя видимость казались мне надежной защитой от смерти. Так вот нет! Она пробралась даже туда.

Еще страшнее была смерть моей сестры Режины, которая скончалась в моей постели. Не один месяц я бодрствовала, наблюдая за ней из своего гроба – настолько мала была моя спальня. Сестра спала на моей кровати, а мой прелестный гроб позволял мне лежать рядом с ней. В тот день, когда она умерла, служащие похоронного бюро ошиблись и едва не унесли один гроб вместо другого. Это наделало шума и надолго стало предметом разговоров. А ведь на самом деле гроб был всего лишь местом, где я спокойно спала и откуда могла следить за своей сестрой. Режина умерла из-за своих излишеств: грубый, как у сапожников, язык, нравы сапожников, жизнь сапожников. Она погрязла в разгулах, пристрастилась к наркотикам, которые если и заменяют жизнь, то в конце концов обязательно отнимают ее у вас. Режина всегда была замкнутой и нелюдимой, ее необузданность в сочетании с необычайно привлекательной внешностью довела ее до печального исхода. Она умерла вопреки себе и вопреки мне, но не вопреки природе, это бесспорно.

Ее похороны были драматичными, и я, говорят, выглядела тоже драматично, а между тем я ничего не чувствовала. После всех этих ночей, ночей бодрствования и ужаса, я уже ничего не ощущала. Я никогда не испытывала нужного чувства в нужный момент, и если я оплакивала сестру, то это случилось позже, гораздо позже, только я никому об этом не говорила. А в ту минуту мне казалось, что это какая-то случайность, ночь бодрствования чуть длиннее прочих ночей. Мне никогда не доводилось, да и не хотелось объясняться или извиняться по поводу своих горестей или отсутствия горьких чувств, по поводу своих удовольствий или их отсутствия. Думается, не следует говорить о своих чувствах, гордиться ими или корить себя за них. Ничто не заставит меня изменить свое мнение на сей счет. Но, возможно, Вы тоже вините меня в холодности…

Франсуаза Саган – Саре Бернар

Ни в коем случае я не посмею этого делать. По какому праву я стала бы обвинять Вас в чем бы то ни было? Я прекрасно знаю, что значит этот холод, этот лед, эта безучастность, которые ощущаешь порой перед лицом события, которому надлежало бы стать самым волнующим и самым невыносимым. Стоит кому-то упрекнуть вас в такой безучастности, и вы впадаете в ярость. Мне слишком хорошо это известно, и уж конечно не я поставлю это в упрек Вам или кому бы то ни было.

Сара Бернар – Франсуазе Саган

Прекрасно, значит, мы с Вами опять пришли к согласию… Тем временем я оказалась в «Комеди Франсез», покинув «Одеон», хотя не имела на это права. Я даже не предупредила Дюкенеля, что было, думается, самым ужасным предательством за всю мою жизнь. А случилось так, что в ответ на мою просьбу о прибавке жалованья де Шилли ответил мне туманными фразами и насмешками, и это в тот самый момент, когда я получила письмо из «Комеди Франсез», куда меня приглашали.

А надо Вам сказать, что для актрисы в ту пору театр этот воплощал все самое лучшее, самое достойное, самое почетное. Там сосредоточились все самые достойные роли: весь Расин, весь Мольер, все! Все великие роли игрались там, это был самый авторитетный и самый невероятно знаменитый театр планеты. Отказаться поступить туда было равносильно отказу от заоблачных небес, от первого места. И все же я подписала контракт чересчур быстро, и Дюкенель, который помогал мне всю свою жизнь, был страшно обижен, когда я показала ему уже подписанный контракт. Он потребовал от меня слез, угрызений совести – и получил все это. А де Шилли устроил мне судебный процесс и потребовал (перед самой своей смертью, бедняга) компенсации – и тоже получил ее. Впрочем, он был совершенно прав, ибо я плохо повела себя по отношению к закону, да и к ним тоже. И я расплачивалась. Расплачивалась дорого, но расплачивалась!

В «Комеди Франсез» я играла в «Эрнани», где, конечно, была доньей Соль. И как донья Соль я, естественно, попала в руки Эрнани, которого играл Муне, разбойник Муне-Сюлли. Именно в нем я нашла удивительное сочетание чувственности и профессионализма.

Муне-Сюлли, как и я, был в то время самым известным актером. Раньше мы никогда не играли вместе, и поразившая нас любовь с первого взгляда была столь же неистовой, столь взаимной и непосредственной, какой ей и следовало быть. Это был самый красивый мужчина своего поколения: высокий, сильный, с горделивой осанкой и таким пылким юношеским взглядом, какой трудно вообразить. Муне был родом с юго-запада, отсюда его порывистость, благородство, приветливость; он обладал всем, что может характеризовать мужественного человека, в какой-то мере ребячливого, открытого, искреннего и честного, ничего подобного до тех пор мне не встречалось. Я знала таких, как Шарль Хаас, таких, как Кератри, знала молодых людей, людей дворянского происхождения, знала интеллектуалов, знала поэтов, знала тысячу очень разных мужчин – нет, скажем, сто мужчин! – но никогда не встречала человека, столь неукоснительно преданного своему ремеслу, столь ребячливого и вместе с тем столь мужественного, как Муне. На какой-то миг я даже подумала, что моя судьба наконец обрисовалась, определилась, заполнилась одним-единственным человеком, то есть Муне. Трудно представить себе, что значит для женщины на глазах тысяч людей протягивать для поцелуя руку мужчине, которого за восемь часов до этого она кусала в темноте в шею… В жизни выпадают такие сладостные минуты…

К несчастью, трудно себе представить и то, что значит в восемь часов вечера в присутствии тысячи людей внимать самым прекрасным стихам и обращенным к вам самым благородным, самым поэтичным чувствам, а в полночь наедине слушать, как тот же мужчина говорит вам глупости или банальности. Ибо, увы, Муне-Сюлли был глуп. Очарователен, но туп. А я, к несчастью, привыкла и к таким мужчинам, как Кератри и Шарль Хаас!

Франсуаза Саган – Саре Бернар

Больше всего мне в Вас нравится то, что Вы понимаете: противоречия вполне уживаются с умом. Например, в начале Вашего рассказа любовь с первого взгляда представлялась Вам «колоссальной глупостью», а спустя некоторое время она превратилась в «ураган». И Вы с одинаковым восторгом воспеваете как превосходство интеллекта над внешностью, так и, наоборот, прямую противоположность этому утверждению! Лично я то и дело меняю мнение, и для меня Ваши слова – просто благодать. Позвольте признаться, что я проникаюсь все большей любовью и уважением к Вам. Какая жалость, что мы никогда не знали друг друга! Я писала бы для Вас пьесы, и мы ужасно спорили бы…

Сара Бернар – Франсуазе Саган

Вы, Вы писали бы для меня пьесы? Уверяю Вас, ничего хорошего из этого не вышло бы! Я заранее вижу себя в ваших современных пьесах! Одна из моих несчастных коллег играла вроде бы недавно в какой-то пьесе, где в первом акте она постепенно исчезает от ног до пояса, а во втором – от пояса до головы. Вам бы дорого обошелся такого рода театр: заставить меня играть такое! Даже когда я осталась без одной ноги, Вам это не удалось бы.

Франсуаза Саган – Саре Бернар

Да нет, нет, ну конечно нет! Мы говорим с Вами о разных вещах. Вы имеете в виду новый театр, который действительно с некоторых пор существует в Париже и во всем мире, это более оригинальный и более интеллектуальный театр, чем мой. Я же пишу пьесы, в которых люди спорят, скрывают, что любят друг друга, дерутся на дуэли, делают и говорят глупости. Я бы сказала, это более легкий театр. Какого рода роль Вам хотелось бы играть? Великую герцогиню? Нищенку? Сумасшедшую? Какую?

Сара Бернар – Франсуазе Саган

Я хотела бы играть в пьесе, и все! Что же касается роли, то не мне ее выбирать, это Вам писать ее. Я могу играть все, именно такой должна быть настоящая актриса. Я бы не хотела, чтобы роль создавалась специально для меня. Я всего лишь служанка драматических авторов, вот и все.

Франсуаза Саган – Саре Бернар

Браво! Браво! Но между нами: после Вашего триумфа сколько пьес Вы сыграли, написанных не для Вас? На мой взгляд, Вы довольно неблагодарны по отношению к бедняге Сарду [33] и прочим…

Серьезно, если не считать репертуарных пьес, что было написано не для Вас?

Сара Бернар – Франсуазе Саган

Почему «если не считать репертуарных пьес»? Вам не кажется, что Расин или Корнель могли предчувствовать мое появление? А Шекспир? Разве не могли они предугадать, что когда-нибудь появлюсь я и буду играть их «Гамлета» или «Федру»? Да полно, полно! Вам недостает воображения и интуиции.

Франсуаза Саган – Саре Бернар

Ровно! В теннисе говорят «ровно»! Я предпочитаю не продолжать, Вы быстро обгоните меня и выиграете сет. Хорошо! Я отказываюсь от своих театральных планов с Вами. Хотя, если бы у меня достало мужества, мы бы все-таки жарко спорили! Ибо среди Вашего окружения, которое целовало Вам руки и ноги и с утра до вечера убеждало Вас, что Вы самая гениальная, малейшая сдержанность, полагаю, выглядела бы кощунством. Или я ошибаюсь?

Сара Бернар – Франсуазе Саган

Вы опять ошибаетесь! Мое окружение! Моя свита! Поговорим о моей свите. А знаете ли Вы, что такое «свита» умного человека (ну, скажем, чуточку умного)? Это кружок близких людей, которые под предлогом того, что они не хотят быть льстецами, только и делают, что говорят обо мне все, что думают. Ну как, с этими глупыми спорами покончено? Вы хотите, чтобы я рассказала Вам о своей дальнейшей жизни? Да или нет? Это и без того не слишком меня радует, а если Вы к тому же будете все время перебивать меня своими штампами…

Я продолжаю. До споров с Вами я постоянно спорила с Муне-Сюлли. Напрасно несчастный малый неустанно предлагал мне руку и сердце, ведь он получал такие же гонорары, как и я, и со своим жалованьем мы не смогли бы вести ту жизнь, к которой я привыкла. Он не хотел этого понимать, но я-то это прекрасно знала и вынуждена была иногда изменять ему с более состоятельным обожателем. Во всяком случае, наши гримерные находились по соседству, и мы около шести часов проводили вместе, друг против друга или рядом. Нередко мы проводили время и после спектакля. Я воспламенялась его или своей игрой и, все еще видя в нем Ипполита или Армана Дюваля, случалось, позволяла ему провожать меня домой, где, увы, он снова становился милым Муне. Словом, мы постоянно были вместе около двенадцати часов, не могла же я проводить с ним еще всю первую и всю вторую половину дня! Для одного человеческого существа это чересчур. Чтобы хоть чуточку передохнуть (вне зависимости от финансового вопроса), мне необходимо было провести несколько часов с более тонким умом или менее обременительным любовником.

Мне требовалось множество предосторожностей, чтобы встретиться с этими временными любовниками, этими непременными дополнениями, ибо Муне следил за мной, а вместе с ним и весь Париж. Весь Париж считал нашу пару идеально романтичной. Мы пользовались самым большим успехом, какой только можно вообразить, – он, и я, и весь Париж радовался нашей идиллии. Дело дошло до того, что я прогуливалась не только с плотной вуалью, но и в такой ужасной шляпе, что никому и в голову не пришло бы, что под ней скрывается мое лицо. Вот до чего я дошла.

Это не помешало Муне узнать однажды, что я побывала в постели другого. Это было ужасно. Мы играли «Отелло». Вернее, он играл Отелло, а я – Дездемону. И должна сказать, что в ту минуту, когда после бурной сцены, какую он устроил мне в антракте как Муне, уже во время спектакля, он, бросив меня на кровать, закрыл мое лицо подушкой, меня охватила настоящая паника. Несмотря на полнейшую немоту, какую предписывала моя роль, я начала истерически кричать, что должно было удивить некоторых знатоков Шекспира.

– Оставьте меня! – кричала я, обращаясь к нему все-таки на «вы». – Оставьте меня! Вы не правы, у меня никогда ничего не было с этим человеком, уверяю вас! Вы зря волнуетесь, мой дорогой Отелло, – поспешно добавила я, – напрасно вы расстраиваетесь, ну и так далее.

Когда я вспоминаю текст, который я произносила в тот вечер на сцене и подходивший скорее Фейдо, чем несравненному Шекспиру, меня до сих пор душит безумный смех, но тогда мне было совсем не до смеха. В который раз я ясно поняла, что вовсе не хочу умирать, но на мгновение это показалось мне вполне возможным. Слава богу, ответственный за постановочную часть был из числа моих друзей, он следил за Муне и, услышав, как я громко жалуюсь: «Ты действительно задушишь меня, благородный мавр!», он опустил занавес, лишив таким образом публику угрызений Отелло, а возможно, и угрызений Муне, и вместе с тем лишив меня достойного актрисы конца. Я всегда была ему безмерно благодарна за это.

Франсуаза Саган – Саре Бернар

Забавно, Вы прожили с Муне-Сюлли, кажется, больше двух лет и ни слова не говорите об этом в своих «Мемуарах». Почему?

Сара Бернар – Франсуазе Саган

Потому что это был обворожительный человек, добрый, благородный и нежный, потому что я дурно с ним обращалась, я сделала его несчастным, я обманула его и сейчас, так же как и тогда, я не хочу выставлять его в смешном свете. В то время мне едва исполнилось тридцать лет, и в этом мое оправдание. Речь идет о конце моей карьеры в знаменитом театре «Комеди Франсез». И все-таки я успела сыграть там самые прекрасные роли, о каких только может мечтать актриса: в 1873 году я сыграла Арикию, а в следующем, 1874 году Федру – играть Федру, когда мне едва исполнилось двадцать пять лет! Чего большего желать от жизни актрисе? Поистине, я получила все.

Франсуаза Саган – Саре Бернар

В самом деле, у Вас было все, вот только с арифметикой Вы были не в ладах! Если не ошибаюсь, «Рюи Блаза» Вы играли в 1872 году, а роль Арикии в «Федре» действительно в 1873-м, роль Федры – в 1874 году. А родились Вы в 1844 году, и значит, я думаю, Вам было тридцать лет. Что же касается Вашей Дездемоны, которую Вы воплощали в 1878-м, то ей, конечно, было тридцать четыре. Я не говорю, что заставлять страдать Муне-Сюлли в тридцать четыре было хуже, чем в тридцать, и что играть Федру в тридцать менее чудесно, чем в двадцать пять, вот только все эти ошибки ведут к одному! Неужели Вам до сих пор необходимо молодиться? Ведь теперь Вы бессмертны. С таким-то могучим умом, как Ваш, не смешно ли прибегать к столь мелочному кокетству?

Сара Бернар – Франсуазе Саган

Мне кажется смешным, мадам, то, что именно мне приходится давать Вам уроки математики, ибо знайте: если ты настоящая актриса и играешь Федру, то тебе сразу и восемнадцать лет, и сто. Так что все эти мерки – тридцать, двадцать пять или тридцать четыре, – какое это имеет значение? Я нахожу весьма мелочным с Вашей стороны искать жалких ссор. Вы меня разочаровываете, и мое разочарование равносильно Вашему, а возможно, и превосходит его.

Франсуаза Саган – Саре Бернар

Дорогая мадам (раз уж мы вернулись к «мадам»),

Ни в коем случае не следует думать, будто меня разочаровала приблизительность Ваших подсчетов, меня это лишь позабавило. Зато я крайне огорчена тем, что разочаровала Вас своими путаными подсчетами, которые, признаю, действительно ничего не доказывают. Но подумайте о моих отчаянных усилиях придать некую серьезность и хоть какую-то точность нашей беседе! Подумайте о Ваших бесчисленных почитателях и о моих многочисленных цензорах, которые набросятся на меня, как только я опубликую нашу переписку! Подумайте о моих ушах и спине – каково им придется под этим градом ударов и насмешек! Позвольте мне проставить кое-где некоторые даты, подобно тому как кладут иногда несколько трюфелей в паштет, надеясь, что их запах заставит забыть о странности или несоответствии компонентов этого блюда…

Сара Бернар – Франсуазе Саган

Хорошо! Я и на этот раз Вас прощаю! Но никогда больше не забывайте – ни в нашей переписке, ни в будущей Вашей жизни, что истина не имеет ничего общего с точностью; у нее мало общего даже с фактами! Что уж тут говорить о датах!.. Не смешите меня! И обратитесь лучше к Вашему любимому Марселю Прусту: если память мне не изменяет, Время (с большой буквы «В») действительно было в его глазах единственным хозяином наших жизней, но вместе с тем и самым бестолковым, если я не ошибаюсь… Во всяком случае, в отношении моей жизни оно было именно таковым. Думается, как раз в ту пору, в 1879 году, я отправилась одерживать победу в Англию.

Но прежде чем говорить о Лондоне, я должна рассказать Вам о том, что случилось до того. А случилось то, что я вдруг прославилась в Париже, причем славой своей я, увы, лишь отчасти была обязана игре в «Рюи Блазе». Кроме этого театрального успеха, в моей жизни происходили разные события: горел мой дом, в «Комеди Франсез» мне поручили играть в пьесе Эмиля Ожье, отвратительной пьесе, где я почти не имела успеха, но шума наделала много. К тому же один журналист, нуждавшийся в материале для своей газеты, написал, что именно я совратила нашего великого гения Виктора Гюго, как будто его можно было совратить в двенадцать лет (время, когда, согласитесь, я еще даже не родилась). Газеты приписывали мне разных любовников, каждая своего, я стала знаменитой, но скандально знаменитой. И даже кюре в своих проповедях клеймили меня позором, им вторили дамы, отмеченные высокой добродетелью, ну и те, у кого добродетель была поплоше. Для одних я стала отталкивающим дьяволом, зато для многих других, к счастью, желанной целью! Я была воплощением «роковой женщины», а так как эта мысль радовала меня, то я была еще и циничной женщиной. Согласитесь, это уже чересчур… Наконец, когда я играла, билетов в кассе не оставалось, а когда не играла, зал был наполовину пуст, что вызывало сильное раздражение у моих подруг из театра. Забыла сказать, что у меня появилась замечательная подруга в лице Луизы Аббема, очень талантливой художницы и чудесной личности, – правда, у нее был один недостаток: она чрезвычайно походила на японского адмирала и одевалась соответственно. О Луизе шла дурная молва, и то, что она стала моей подругой, казалось, лишь усугубило ее противоестественные наклонности. Несчастная женщина обожала меня и готова была отдать жизнь, заявила она мне, чтобы провести со мной ночь. Однако такая цена казалась мне чрезмерной. Я никогда не спешила объявить скандальной любовь другого, точно так же, как и свою собственную. Единственная по-настоящему возмущавшая меня любовь была любовь несчастная или встречавшая помехи. В буржуазных кругах я достаточно насмотрелась на узаконенное насилие, совершаемое каждый вечер извращенцами и грубиянами над их женами, и поэтому счастливая любовь певчего из церковного хора и кюре кажется мне если не нормальной, то по крайней мере человечной. Мне приписывали извращения, ночные или дневные похождения, на которые недостало бы сил и у десятка сатиров. Не ясно было, откуда у меня бралось время, чтобы играть на сцене или хотя бы питаться (сон для меня, казалось, полностью исключался). Словом, в силу одного из тех явлений, известных только Парижу, слухи разрастались как снежный ком, и очень быстро я превратилась в самую неотразимую и самую постыдную женщину Парижа.

Итак, пьеса Ожье провалилась. Я это предсказывала с самого начала. У меня даже не было времени ее репетировать, вероятно, автор не успел вовремя закончить свой мерзкий текст, и было бы удивительно, если бы роль принимали хорошо. Ее принимали плохо, но это не могло служить утешением, ибо газеты упрекали во всем меня, а я, в свою очередь, упрекала в неудаче директора «Комеди Франсез» господина Перрена, который только и делал, что отравлял мне жизнь. То, что мои товарищи, сосьетеры и пансионеры [34] , ревновали и завидовали мне, казалось нормальным, но то, что он, чьи сборы неизменно удваивались, если играла я, он сам чуть ли не упрекал меня!.. Это мне казалось чересчур! Как обычно, я рассталась с ним шумно и, как обычно, не имея на это права. И театр «Комеди Франсез», в свою очередь, устроил мне судебное разбирательство!

Таким образом, Дом Мольера увидел, как я ухожу – подобно тому, как поступила туда сначала, как потом ушла, как затем вернулась и как теперь уходила снова, – поднимая шум и громко хлопая дверьми под гром проклятий. Но для меня пребывание в этом театре было не бесполезно, совсем не бесполезно, ибо я приобщилась к Расину, я сыграла «Федру» и успела познакомиться с Лондоном. А Вы-то хоть бывали в Лондоне? Ибо до всех этих драм, развязку которых я немного ускоряю, мы всей труппой под эгидой «Комеди Франсез» играли в Лондоне.

Лондон – единственная столица мира, где общество, высшее общество, обладает воображением. В Лондоне можно хорошо провести время с принцем Уэльским и леди Дудли, с леди Камбермен, с герцогом д’Олбани и еще с пятьюдесятью аристократами, светскими женщинами и мужчинами, которые обладают хорошим вкусом, позволяя себе при этом сумасбродные безумства и забавы, которые встречаются порой в Париже лишь в иных кругах. Я приехала в Лондон со всей труппой «Комеди», но должна признать, что меня принимали лучше, чем моих спутников, именно Лондон утвердил мою французскую славу, придав ей международный оттенок. И этим воспользовался один американский импресарио, хорошо известный в бродвейских кругах как хищная акула: Эдварда Жаррета, самого знаменитого импресарио англосаксонского мира, называли «Бисмарком среди организаторов спектаклей». Перед нашим отъездом в Лондон он приезжал ко мне в Париж и предлагал сумасшедшие суммы за выступления в некоторых лондонских гостиных после представлений в театре. Я согласилась, поскольку он был убедителен, а окончательным доводом стала моя собственная ситуация. Я надумала купить и обставить особняк в долине Монсо, тогда спокойном и милом квартале, и одному Богу известно, что обустройство и меблировка этих комнат могли обойтись в некую астрономическую сумму, но ни одному из моих покровителей, а тем более какому-либо театру не по силам было остановить или усмирить толпу кредиторов, выстроившихся у моих дверей. Я устремилась в Лондон, словно спасаясь от банкротства; я отправилась в Лондон тайком, хотя и в сопровождении отзвуков славы. Надо сказать, что мой образ жизни был до того расточительным, что трудно себе даже представить: я была очень гостеприимна, держала открытый дом и открытый кошелек и вместе с тем не считала денег, а, как Вам известно, это непростительная роскошь – не считать. Можно, конечно, не считать и не желать этого делать, всегда найдутся другие люди, которые примутся считать за вас и сделают невероятные подсчеты, из которых всегда следует, что это вы им должны. Так и случилось, и, по правде говоря, перед отъездом я уже не знала, что и делать. Впрочем, и Лондон, один Лондон, несмотря на всю щедрость его жителей, несмотря на поразительные сборы «Комеди Франсез», Лондон ничему не в силах был помочь, если бы не весь мир, который простирался передо мной за гигантским силуэтом Жаррета. Жаррет явился ко мне в одно прекрасное утро в странном для европейца клетчатом костюме и с не менее удивительным лицом. Он был красив, с правильными чертами лица и довольно мрачным, упрямым видом красивого мужчины, которого собственная красота не интересует. Было в нем нечто такое, что говорило одновременно «неприступен» и «жаль», а Вам известен мой девиз: «Во что бы то ни стало».

Жаррет был прежде всего человеком денег и только иногда человеком удовольствий, за которые холодно расплачивался. Он никогда не смешивал дела со своими любовными увлечениями. Поэтому с самого начала во мне, как и в тех чарах, коими я могла обладать в то время, он усматривал роковую опасность для своего финансового положения. И потому упорно не обращал внимания ни на мои шляпы, ни на мое лицо, ни на мое тело, ни на мои жесты, ни на мои истории, ни на мою ложь, ни на мою правду – на все, что касалось меня. Он видел во мне лишь скотину, которую можно погонять, скаковую лошадь, на которую делают ставки, актрису, которая будет играть за полновесную звонкую монету, что бы ни случилось с женщиной, каковой была я. И самым любопытным в такой ситуации было то, что этот человек, не желавший замечать моего шарма, вынужден был вместе с тем всюду превозносить его. Добавьте к этому, что его взгляд, холодный, когда он разговаривал со мной, по необходимости горел от восхищения, если ему приходилось говорить о моей персоне. Добавьте к этому все, что пожелаете, и у Вас получится странный дуэт, который вскоре после Лондона отправился рука об руку в Нью-Йорк: официально – в небывалое турне с Сарой и ее цирком, Сара Барнум (как писала потом моя дражайшая подруга Мари Коломбье, которую по сему случаю я взяла в свою труппу и которая дорого заставила меня заплатить за это, как, впрочем, и за все последующие мои подарки). Я везла «мою милочку», везла свою труппу и в том числе Анжело, который должен был выступать в роли первых любовников на сцене и которому вся труппа приписывала – не без определенных оснований – такую же точно роль в моей постели. В действительности я пригласила Анжело главным образом потому, что он был красив, а мне хотелось вызвать ревность Жаррета, но этого я не могла рассказать никому. На сей раз я не могла поделиться своими мыслями ни с кем, ибо Жаррет обладал поразительным слухом. И на этом судне, на этой незнакомой земле между нами происходила настоящая дуэль, дуэль хищников, а значит, она была молчаливой. О! Похоже, я романизирую… романизирую… сочиняю целый роман, используя океан и Америку, превращаю банальную связь в эпический роман… Но поверьте мне, эта история была серьезной!..

Жаррет был выдающимся деловым человеком. Послушать его, так создавалось впечатление, будто он богач, а мне думается, что в действительности он был великолепным жонглером. У него был открытый счет в каждом из банков континента, однако случалось, что все счета одновременно оказывались на нуле. Меня лично это ничуть не беспокоило (его уловки и кульбиты, когда я их наконец поняла, казались мне смелыми и восхитительными). Но вначале я приняла его за того, кем он хотел казаться, то есть за очень богатого человека. Поэтому я была скорее удивлена, увидев, на каком судне он собирался везти нас, меня и мою труппу, в Америку. Это было старое судно под названием «Америка», имевшее весьма скверную репутацию. Раза два или три оно было на краю катастрофы, и любой порыв ветра грозил его потопить. Одна лишь я была более или менее уверена в нашем будущем. Остальная труппа следовала за мной с закрытыми глазами, вернее, стуча от страха зубами. Только мой тогдашний молодой любовник, красавец Анжело, казалось, радовался подстерегавшим нас превратностям. Кроме приведенного выше довода, я выбрала Анжело еще по двум причинам: с одной стороны, он был очень хорошим актером, с другой – превосходным любовником, внимательным и милым, наделенным определенной долей юмора, что делало его удобным в общении и напористым, когда это требовалось. Разумеется, вся труппа судачила на его счет. Наконец (и это, возможно, подсознательно направило мой выбор), физически он был полной противоположностью Жаррета. Насколько он был воплощенным латинянином, подвижным, веселым и забавным, настолько Жаррет был тяжеловат и суров, в нем все выдавало кельта. Равнодушие ко мне, которое демонстрировал Жаррет, уже начало задевать меня, и я хотела дать ему понять, что он никак не соответствовует моим собственным критериям в отношении мужчин.

Итак, я привезла в Гавр весь мой маленький зверинец, к которому в последний момент – из-за болезни моей сестры Жанны – я присоединила гадюку, вкрадчивую Мари Коломбье (несчастное, желчное создание! Я даже не знаю, где она похоронена!). При жизни, однако, она доставила мне немало неприятностей, так что я запомнила ее имя.

Во время плавания я намеревалась проводить репетиции со своей труппой, но легкие пассаты, трепавшие «Америку», воспрепятствовали этому, судно переваливалось с одного борта на другой, делая любую репетицию невозможной. Не страдая морской болезнью, первые четыре дня путешествия я провела в своей каюте вместе с Анжело, к нашему величайшему обоюдному удовольствию. Потом, поднявшись, я обошла палубу, но не встретила там ни одного актера: все они лежали на своих койках во власти страшных приступов тошноты. (Я обожаю море. Думается, именно на этом пьяном судне мной овладела безудержная страсть к морю, заставившая меня впоследствии купить Бель-Иль с его скалами.) Во время прогулок мне встречался бесстрастный Жаррет, погруженный в головокружительные подсчеты, из которых следовало, что из роскошной Америки мы вернемся по меньшей мере миллиардерами. «Америка» тем временем продолжала ложиться набок при каждой волне. Поэтому в нью-йоркский порт мы прибыли немного усталые. В Америке, как и предрекал Жаррет, меня действительно ждали, но ждали не как Сару Бернар, актрису «Французского Театра», а как миссис Люцифер собственной персоной! Французские газеты опередили меня и выполнили свою неблаговидную работу. Я была посланницей и символом упадочнической порочной Европы.