Текст книги "Днем и ночью хорошая погода (сборник)"

Автор книги: Франсуаза Саган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Лоранс: Простите, что я спросила вас, Зельда, меня это не касается… А впрочем, это дурацкая фраза: «Меня не касается». Ведь я по-настоящему люблю вас. Ну а сейчас вы счастливы? Все хорошо?

Зельда: Да, конечно. Я на самом деле очень счастлива. Сама не знаю почему, но счастлива. Ведь вообще-то, если подумать: я на свободе, я еще молода, богата, я в деревне, которую люблю, со мной человек, которого я люблю, – и все это после нескольких лет кошмара… Мне следовало бы скорее чувствовать себя несчастной. Вы же знаете, что такое количество положительных факторов обычно приводит к жуткой тоске… Но нет, у меня ощущение полной гармонии.

Лоранс: Да тут и сама жизнь – полная гармония. Даже Этьен как будто расслабился, вы не находите?

Зельда: Да, верно. Он стал… веселее, а иногда – печальнее, он стал живее. Он ведь любит вас? Правда, это никчемный вопрос: и так видно, что любит. Мне странно смотреть на это: я ведь никогда не видела Этьена влюбленным.

Пауза. Лоранс озадаченно смотрит на Зельду, которая спокойно пьет чай.

Лоранс: Зельда, я не понимаю вас. Что вы такое говорите? Этьен был влюблен в вас.

Зельда: Что вы! Нет, конечно! Он же вам рассказывал, наверное: у нас был брак по расчету, и только. Мы были хорошими друзьями, но ни о какой любви и речи не было. Я думала, вы знаете.

Лоранс: Я знаю, что это официальная версия. Но вы же такая умная, неужели вы в это поверили?

Зельда: Ну да, абсолютно поверила. Нас поженили наши семьи, чтобы мы следили друг за другом, вернее, чтобы Этьен следил за мной, и мы оба четко соблюдали условия контракта: то есть я заводила себе любовника за любовником, совершала глупость за глупостью и всячески отравляла Этьену жизнь, и так долгие годы.

Лоранс: И ему было все равно? Вы правда думаете, что мужчина у всех на глазах может терпеть такое от жены, от женщины, которая является ему женой, просто соблюдая условия контракта? Как бы приличия ради? Вы считаете это правдоподобным? В наше-то время?

Зельда: Ну да. И именно потому, что он не любил меня, в этом не было ничего страшного… Ну, возможно, это его раздражало…

Лоранс(поднимаясь, изменившимся тоном): Зельда, я ни разу не замечала, чтобы вы лгали. Сколько вас знаю, хотя это и немного, но на самом деле уже давно. И вот уже два года, как я знаю Этьена и как он любит меня и говорит со мной обо всем. Вы и в самом деле считаете, что Этьен никогда не любил вас?

Зельда: Да, я так считаю. (Пытается улыбнуться.)Правда, для женщины хвастать тут нечем. Но дело обстоит именно так: мой муж никогда не был в меня влюблен!.. Вы же знаете, он женился на мне, прекрасно зная, кто я и что я…

Лоранс(перебивая ее): Ну и кем же и чем же вы были?

Зельда: Комком, дорогая моя, комком нервов, волос, крови, любви, желаний, отчаяния, страстей. Меня как будто выбросили в открытое пространство, думаю, я была почти символом. Во всяком случае, ничего общего с человеческим существом у меня не было, а следовательно, и с женой. Возможно, все это из-за денег, из-за огромного состояния, которое осталось мне от деда почти целиком – за вычетом четвертой части для Дорис, – из-за них все так… покатилось… Одним словом, я была не из тех, кого любят, кого можно полюбить. Да меня и не любили: желали, обожали, ненавидели… А вот любовь… Нет, на нее не было времени. У меня у самой не было времени на любовь, и я никому не давала на это времени. Любовью я занималась, но без разврата… И не из соображений морали, и не от недостатка возможностей… (наполовину обращаясь к Лоранс, наполовину разговаривая сама с собой)но я всегда была слишком распутной, чтобы заниматься любовью не с одним партнером. Вообще трудно представить себе разврат, слова, вздохи, которые позволяют себе наедине. Я приказываю мужчине слушать, трогать меня одну, смотреть только на меня, и сама тоже смотрю только на него, слушаю только его, целую его одного. Он погружается в меня, тонет во мне, я заполняю его всего. И я говорю ему всякие вещи: то велю, чтобы он сделал мне больно, то рассказываю, как в школе была лучшей по истории. Я говорю ему, что убью его, если он меня обманет, и тут же – что боюсь грозы. И он тоже говорит мне всякие вещи: все, что приходит ему в голову в данный момент, а главное – когда после нашей любви от нее отливает кровь. В это самое время, я знаю: он принимает меня, он видит меня, хочет меня, хочет, чтобы я была. Для кого-то нужно, просто необходимо, чтобы я была на свете, чтобы я была сама собой, Зельдой, чтобы я была вот тут, у него перед глазами, безмолвная и голая. И тогда я действительно начинаю жить, дышать. А что мне делать сразу с несколькими возбужденными типами? Смотреть на их спину, уши, затылок? Ждать, когда они забудут о моем существовании? Нет уж! Пусть в эти детские игры играют трусливые переростки. На любовь у меня не было времени. Я говорю не только о Поле. То же было со всеми моими подонками. И мне тоже было необходимо, просто чудесно сознавать, что все эти случайные люди есть на земле. Вы понимаете?

Лоранс: У Этьена было время. Он был рядом.

Зельда: У Этьена была своя жизнь. Он не лил слезы у домашнего очага, дожидаясь, когда я вернусь. Конечно, он не так спешил, как я, и не был таким фантазером, если только мое больное воображение можно назвать фантазией.

Лоранс: Так, значит, этот привлекательный молодой мужчина женился по расчету и до сих пор состоит в браке с женщиной, которая все это время выставляет его на посмешище, изменяет ему, унижает его перед всеми – перед друзьями, матерью, любовницами и им самим, в конце концов! Зельда, кроме любви существует еще и мужская гордость, чувство собственного достоинства. И что, кроме любви, могло помешать Этьену сразу же вас бросить, хотя бы для того, чтобы сохранить хоть каплю самоуважения?

Зельда не отвечает.

Молчите? Пожалуйста, Зельда, скажите, что, кроме любви, могло удерживать Этьена рядом с вами?

Зельда(устало): Послушайте, Лоранс, все очень просто: были две крупные фирмы, которые всю жизнь были связаны между собой. Их наследники оказались оба выродками, ну, во всяком случае, не желали иметь ни малейших забот о будущем, при этом эстетически и социально абсолютно подходили друг другу. Их решили поженить, они по беспечности своей согласились, и ни один из них не стал от этого ни счастливее, ни несчастнее. Поверьте, это все правда.

Лоранс: Я не верю.

Зельда(раздраженно): Ну ладно, вполне возможно, что Этьен и правда меня любил и что какое-то время я заставляла его страдать от этого. Может быть, я и вела себя по отношению к нему как хищная тварь, но я таких случаев не помню. У меня было много жертв повсюду, и они гораздо больше интересовали и забавляли меня. Впрочем, за это я понесла наказание…

Лоранс: Не надо, Зельда! Знаете, я ужасно не люблю такие разговоры…

Зельда(смеясь): Не беспокойтесь, я тоже. Я никогда не верила, что кто-то в том или ином смысле может понести наказание за что бы то ни было – или заслужить его. Только не спорьте, Лоранс. Вы любите Этьена, он любит вас, и это главное. Но все же, вы полюбили его не за то, что он был рогоносцем с разбитым сердцем, правда?

Лоранс: Не знаю.

Зельда: То есть?

Лоранс: Все не так просто, конечно. Я познакомилась с Этьеном, потом увидела его таким, каким его видят все: блестящий, остроумный циник, привлекательный, без иллюзий и т. д. и. т. п., образец сорокалетнего мужчины, само совершенство. Потом мы переспали вместе, и я думала, что это будет история на один уикэнд – и из-за меня, и из-за него. Знаете, мы, современные девушки, циничны… Вы читали «Мари Клер»?

Обе смеются.

Зельда: А потом?

Лоранс: А потом, в воскресенье вечером, Этьен рассказал мне о вас, о себе, обо всем, чего я не знала – чего никто не знал.

Зельда: Да, знаю, вернее, могу вообразить, что говорилось о нашем браке через пять лет. Вы мне расскажете или лучше я это сделаю сама?

Лоранс: Честно говоря, если уж вообще об этом надо говорить, то я предпочла бы, чтобы это сделали вы.

Зельда: Хорошо. «Вот Этьен д’Уши́, который женат на внучке Ван Пеера, ну, знаете, заводы Ван Пеер. Совершенно чокнутая, нимфоманка, да еще и алкоголичка в придачу. Бедный молодой человек, он столько вытерпел, но все равно дело кончилось Брабаном». Точка. Я не ошиблась?

Лоранс: Ни единым словом… Так вот, Этьен рассказал мне о вас, о том, какой вы были, о вашем обаянии, о вашем уме и о том, что его терпение, о котором все говорили, на самом деле было вовсе не терпением, а настоящей пыткой для хорошо воспитанного человека, невыносимой пыткой. Возможно, это противоречие между блестящим сорокалетним красавцем и мучеником и стало настоящей причиной, почему я его полюбила. Я не говорю здесь о роскоши, которой окружен Этьен, о его безбедной жизни, которые тоже имели для меня определенное значение. Я ведь родилась в небогатой семье, приличной, но очень стесненной в средствах.

Зельда: Ну так что же вы еще хотите узнать, Лоранс? От меня вы вряд ли узнаете что-то новое, наоборот, это вы мне открыли глаза на некоторые вещи, например на то, что мой муж был одной из моих жертв. Мне очень жаль, хотя теперь, пожалуй, поздно жалеть. (Внезапно переходя на светский тон.)Я очень тепло отношусь к Этьену, он и правда отлично держится. Вы знаете, он же провел несколько лет в Итоне. Что бы там ни говорили, а эти англичане умеют воспитывать молодых людей…

Лоранс открывает рот, чтобы что-то возразить, но Зельда уже повернулась к ней спиной, и Лоранс оставляет попытку. Пауза.

(Звонким голосом.)Внимание, внимание, Лоранс… Вставайте! Бежим! На нас надвигается Дорис, одетая как труженица полей, с кошелкой в руках. Вы знаете, что она каждую субботу ездит в Вильфранш на базар за овощами? Они там дешевле, чем в магазине.

Лоранс подходит вслед за ней к окну, и они со смехом смотрят куда-то наружу. Зельда кладет руку Лоранс на плечо.

Она берет автофургон, прихватывает с собой нашего беднягу-дворецкого, а тот – такой сноб – терпеть не может открытые рынки, ему подавай лучших гастрономов. Она привозит тонны, десятки ящиков. Помните, я говорила вам, что мой дедушка оставил ей четверть своего состояния? Так вот, это все же четыре или пять миллиардов, знаете ли… Я пошла одеваться.

Лоранс: А я спасаюсь бегством.

Они выходят, каждая в свою дверь. Появляется Дорис. На ней и правда брезентовая ветровка, на голове платок. У нее румяные щеки и довольный вид. Входя, она кричит во весь голос.

Дорис: Репка… Репка на два с половиной кило, дыни по шесть фунтов каждая, топинамбуры просто гигантские – я таких никогда не видела! В этом году творится что-то невероятное! Огромная репка, шестифунтовые дыни, топинамбур гигантский…

Дорис говорит все тише, потом и вовсе замолкает, заметив, что в комнате никого нет. Она закрывает сумку, которую держала раскрытой, с разочарованным видом садится у чайного подноса и нехотя съедает несколько тостов. Входит Этьен в халате.

Дорис(вновь обретя голос): Дыни по шесть фунтов каждая… (Снова открывает сумку.)Топинамбуры просто гигантские, репка на два с половиной кило… Представляешь, Этьен?

Этьен(твердо): Нет, дорогая Дорис! Нет и нет! Только не сейчас! Я не сомневаюсь, что ты открыла новые чудеса природы, только, умоляю, не делись своими открытиями со мной! Меня никогда не прельщали овощи, никогда. Правда, Дорис, не с утра! (Садится рядом с ней и тоже вяло грызет тост.)

Дорис(закрывая сумку): Ты не понимаешь, как это приятно – потрудиться в поте лица, чтобы семь потов сошло…

Этьен: Дорис, передо мной лежит газета, и там написано, что акции «Энджинз энд компани» поднялись еще на три пункта. У тебя в сейфе этих акций целая пачка. Так зачем мне рыдать над твоими хозяйственными проблемами? Я согласен, все это очень мило, наивно, я даже сказал бы, что это милое ребячество, я даже могу – с натяжкой – признать это поэтичным, но полезным и захватывающим – уволь!

Дорис(очнувшись): «Энджинз» поднялись на три пункта? Дай-ка сюда газету. А «Скотланд»?

Этьен(протягивая ей газету): Знаешь, вот такой ты мне гораздо больше нравишься.

Дорис(уткнувшись носом в газету): Ты представляешь, что там сейчас творится, на американском рынке? Черт ногу сломит! А ты и правда удачно распорядился своими «Скотланд». Сколько они у тебя дают? Тридцать процентов?

Этьен(довольно): Тридцать два.

Пауза. Дорис читает газету.

Дорис(опуская газету): Ох! Вот это да… Этьен, Шарвен умер!

Этьен: Что?

Дорис(читает): «Вчера вечером в Женеве после тяжелой и продолжительной болезни внезапно скончался выдающийся швейцарский психиатр, знаменитый профессор Шарвен».

Этьен(прочитав в свою очередь): Рак, конечно. Он очень похудел, это точно. Мне показалось, что он как будто стал меньше… Чего не скажешь о его гонорарах…

Дорис: Да-да, ладно, не будем об этом.

Этьен: А кстати, это его решение выписать Зельду, вот так, одним махом, – тебя это не удивило?

Дорис: Знаешь, три года – это так долго. И потом, появились новые законы о содержании в психиатрических лечебницах, очень и очень жесткие.

Этьен: Да, знаю, но учитывая, что он каждый месяц получал за это целое состояние…

Дорис: Он практически не вылезал из казино: Канны, Довиль, Лондон – везде побывал. Просто с ума сошел!

Этьен: Этой зимой он, наверное, сорвал неплохой банк, раз решил вот так, в одночасье, отправить нам обратно Зельду.

Дорис: Не будь циником, Этьен. В конце концов, что бы он там ни сделал, Зельда совершенно успокоилась. Я боялась, что она сразу пулей помчится в то же Монте-Карло, или на Таити, или в Сан-Франциско, и что бы мы тогда стали делать? Нет, честно, что? Ан нет, она сидит в Каренаке, и вид у нее совершенно довольный, так что нам просто повезло.

Этьен: Да-да, повезло. Она и правда довольна, сидя здесь со своим юродивым садовником. Молодчина Поль, мастер золотые руки. Кто бы мог подумать? Сумасбродка Зельда укрощена каким-то крестьянином… Как ты думаешь, Дорис, он что, как-то особенно хорош в постели?

Дорис: Меня это не касается. Ты же знаешь, я терпеть не могу разговоры на такие темы.

Этьен: Это правда: я ничего не знаю о твоей сексуальной жизни, правда и то, что она меня совершенно не волнует, даже если допустить, что она у тебя есть…

Дорис: Так вот, я считаю, что этот парень просто прелесть. Спокойный, вежливый, да и Зельде от него одна польза…

Этьен(повышая голос): Ого! С каких это пор тебя заботит, что Зельде полезно, а что нет?

Дорис: С тех пор, как она снова стала жить с нами, с тех пор, как она вылечилась.

Этьен(насмешливо): Вылечилась? Ты так думаешь?

Пауза.

Дорис(тихо): Вылечилась от своих сумасбродств, скажем так. Что с тобой, Этьен? Ты какой-то нервный. У тебя не все в порядке с Лоранс?

Этьен: Ах, прошу тебя, не впутывай Лоранс в эту историю! Лоранс не имеет никакого отношения к Ван Пеерам, да и к д’Уши́ тоже. Слава богу, Лоранс тут не живет.

Дорис: Погоди-погоди, а где же она, твоя Лоранс?

Этьен: Лоранс в Парме, вместе с Сансавериной и Стендалем. Лоранс бродит по улочкам Арля вместе с Ван Гогом. Лоранс живет в ностальгической любви Пруста. Лоранс в моих объятиях, представь себе, и я ее не выпущу.

Пауза. Дорис пристально смотрит на него и вдруг улыбается.

Дорис: Верно. Теперь самое время. Самое время.

Этьен: Самое время для чего?

Дорис(зло посмеиваясь): Самое время купить себе Антигону, милый Этьен, Антигону с маленькой ножкой; нищую студенточку из Сорбонны, которую пока еще приводят в восторг твои «бентли» и утомление жизнью. Не каждый может себе позволить Зельду, настоящую Зельду Ван Пеер. И все же, между нами говоря, Зельда Ван Пеер во всей красе – это совсем не то же самое, что какая-нибудь Антигона из Латинского квартала. Вот ты всегда говоришь о «породе»… Не скажу, что тебе ее недостает, этой породы, нет, тут другое: просто ты слишком много стал о ней говорить.

Этьен(сквозь зубы): Ты дорого заплатишь за это, малышка Дорис, очень дорого. Я всегда знал, что время от времени ты срываешься и показываешь свое истинное лицо, как другие срываются и напиваются в стельку, но обещаю, на этот раз похмелье у тебя будет тяжелое.

Дорис(довольно смеется): Ага, значит, я попала в точку?

Этьен: Нет. То, что ты до сих пор пускаешь восторженные слюни от Зельды, – твое дело. Но знаешь, все это уже несколько старомодно, все это отдает тридцатыми годами, китчем, да, все это окончательно вышло из моды, безнадежно устарело. Дорис, это уже смешно, даже вульгарно, если хочешь знать, вся эта история с Зельдой.

Дорис: А что тут такого вульгарного?

Этьен: Да все: молодая невротичка, богачка проводит три года в дорогой частной клинике и, подлечившись, выходит оттуда под ручку с каким-то чернорабочим. Лично мне эта история представляется вульгарной.

Дорис: Эта история, может быть, и выглядела бы вульгарной, если бы у нее не было другой стороны, которая, кстати, пришла в голову именно тебе.

Этьен: Она пришла в голову мне, а ты ее быстренько подхватила. Мы с тобой хорошие сценаристы, умеем подправить слабый сценарий.

Пауза.

Дорис(нежным голосом): Почему Зельда тебе так мешает? В чем она тебе мешает? Серьезно, Этьен, почему?

Этьен: Я тебе только что сказал почему – из эстетических соображений. Мне не нравится, когда по моему дому разгуливает мужлан, пусть даже в качестве успокоительного средства.

Дорис: Но ведь твой дом это и ее дом тоже? На самом деле тебе не нравится, что с этим мужланом Зельда счастлива. Ты ненавидишь ее. Она тебя унизила, и ты ее ненавидишь. Ее счастье для тебя, как нож острый, ты даже дурнеешь от этого. Да-да, Этьен, обрати внимание, злоба тебя уродует.

Этьен: Ну что ж, комплимент за комплимент. Ты тоже последи за собой, Дорис. Только ты не дурнеешь, а пухнешь. Пухнешь от чувств, которые не решаешься назвать своим именем, вечерами они бросаются тебе в лицо, твоя прелестная шейка краснеет, тебя раздувает, пучит. Хочешь, я помогу тебе подобрать им название?

Дорис(обороняясь): Не понимаю, о чем ты.

Этьен: Все ты понимаешь. Вот сидишь ты тут, на диване. Жарко, как сейчас, рядом с тобой сидит твой дорогой, всем довольный Том. Том – символ твоих личных достижений. Том – вторая пешка в примерном сообществе, в счастливой семейной паре, в этом образце стабильности. Твоя семейная жизнь, тоскливая и несокрушимая, – это твое единственное преимущество перед Зельдой, единственное, в чем ты ее перещеголяла в глазах общества.

Дорис(задрав подбородок): Да, мой брак в самом деле оказался удачным и долговечным, и я горжусь этим. Я действительно считаю, что лучше быть счастливой в браке с умным честным человеком, чем до конца своих дней гнить в лечебнице вместе с несчастными психами, набитыми золотом.

Этьен(не слушая ее): Так вот, сидишь ты тут на диване, в жару, и видишь Зельду, видишь, как она идет через комнату в своем потрясающем пастельном костюме или в рубашке и брюках, видишь ее непринужденность, изящество, видишь, как она с удовольствием пьет из запотевшего бокала, видишь, каким взглядом она смотрит на своего мужлана – взглядом, полным самых нежных ночных воспоминаний (потому что – увы! – впервые в жизни ее взгляд полон нежности)… Так вот, когда ты видишь Зельду, свободную, счастливую оттого, что она свободна, видишь, как она ходит по гостиной, ты думаешь, как целых три года она ходила кругами по комнатушке четыре на четыре метра, между выкрашенных краской стен, где температура зависела от кондиционера, и тогда, Дорис, в тебе поднимается что-то, и это «что-то» мешает тебе, стоит комком в горле, и ты начинаешь страстно желать, так страстно, как никогда ничего не желала, чтобы грянула молния или что там еще может грянуть из этого безоблачного неба, пролетела через всю комнату и убила бы Зельду – пусть только она исчезнет, потому что видеть ее ты больше не можешь.

Дорис(покраснев): И ты тоже.

Этьен и Дорис смотрят друг на друга вне себя от бешенства, но на этот раз Дорис побеждена.

Этьен(с улыбкой, ласково): Тебя мучит совесть, Дорис.

Дорис(раздраженно): Меня? Совесть? Ничего меня не мучит. То, что я сделала, я сделала для общего блага, ради тебя, ради Тома, ради завода, да, в сущности, и ради самой Зельды!

Этьен: Не для блага… для благосостояния.

Этьен и Дорис глядят друг на друга. В комнату входит Поль. Он очаровательно выглядит: джинсы, непокрытая голова. Остальные смотрят на него с измученным видом. Поль останавливается, удивленный выражением их лиц, смотрит на них и наконец улыбается.

Дорис(разбитым голосом, медленно открывая сумку): Дыни по шесть фунтов, репка на два кило, топинамбуры гигантские… Поль, вы видели?

Затемнение.

Сцена 2

Те же декорации, полночь. У камина стоит карточный стол, которым, очевидно, недавно пользовались. В комнате Поль, Зельда и Том, у всех оживленный, радостный вид. Том – пятидесятилетний мужчина приятной наружности с высоким лбом, действительно несколько напоминающий профессора Турнесоля. На проигрывателе заканчивается пластинка.

Том: Красивая мелодия. Теперь она все время будет крутиться у меня в голове. Все нейтроны и протоны будут кружиться в вальсе. Знаете, это не очень-то хорошо, когда физик-ядерщик мурлычет что-то себе под нос…

Зельда: Вы ошиблись в выборе профессии, Том. Вы рождены для поэзии, а не для уравнений. Я всегда это говорила.

Том: Господи, час ночи! Надо идти спать. Дорис будет сердиться.

Поль: Как это – сердиться? А что она вам скажет?

Том: Она скажет, что я слишком поздно ложусь, что не высыпаюсь, что это неразумно, что я плохо выгляжу и т. д. Она обращается со мной как с ребенком.

Поль: И вам это нравится?

Том(удивленно): Ну да, наверное. Думаю, нравится, раз я все это терплю. Странный вопрос.

Зельда: У Поля все вопросы «странные». Для него ничто не разумеется само собой. В этом его главная прелесть, во всяком случае для меня.

Том: Надо же!

Поль: Зельда преувеличивает, но это правда, я не слишком-то верю в то, что считается естественным. Например, говорят мне о счастливой паре, а мне сразу хочется узнать, кто из них счастливее, и давно ли, и надолго ли – понимаете?

Том: Ну, приблизительно. Вы разрушитель по духу, мой мальчик.

Поль: Да нет, что вы. Я просто считаю, что на свете нет ничего окончательного, ничего нормального, ничего само собой разумеющегося. Я вот не думаю, что, когда мать любит своего ребенка, это естественно и само собой разумеется, или когда мерзавец остается мерзавцем. Мне кажется, что в людях всегда есть какое-то движение, что они меняются, но при этом упрямо стараются это движение остановить, навешивая ярлыки, как тормоза. Например, совсем не естественно, что вы, умный, ученый человек, терпите, когда вам делают дурацкие замечания о том, когда вам ложиться спать.

Том(изумленно): Ну, знаете ли, это уж… Зельда, что это у вас за садовник такой – ниспровергатель истин? (Смеется. Он выглядит славным человеком.)

Зельда: Разбирайтесь сами.

Том: Так вы спрашиваете меня, как я могу терпеть Дорис? Болтушку, придиру, немного скупердяйку, немного сплетницу, не слишком умную, так?

Поль: Нет. Никогда не знаешь, за что ты любишь человека. Дело не в этом. Я спрашиваю, почему в отношениях с ней вы терпите этот тон. Тон неправильный.

Том: Потому что для нее он правильный.

Поль: Отличный ответ.

Том: Она и правда все еще побаивается, что утром у меня будет неважный вид; она и правда все еще верит в то, что спать долго полезно, и для нее действительно все еще важно, и может быть, даже важнее, чем раньше, чтобы я был здоров. Уже много лет, сколько я ее знаю, я существую в голове у Дорис в виде сильного, загорелого красавца, и в благодарность за это ее представление обо мне – представление ложное – я и напускаю на себя виноватый вид, развязывая после полуночи шнурки на краю кровати.

Оба смеются.

До нашего разговора я не задумывался об этом, но это правда: я всегда жил цифрами, как ученый из комиксов. Я вспоминаю самые яркие моменты своей жизни, сильные переживания, всплески эмоций, и вижу не постель, не женщину, не женское тело, а исписанную цифрами черную доску на стене да, может быть, угол окна рядом с ней. Вот такой я… как бы это выразиться… бесчеловечный.

Поль: Ну, человечность тут ни при чем!

Том: Одним словом, кроме Дорис у меня в жизни была еще одна великая любовь – Зельда, которая всегда была для меня воплощением всего, что любят в восемнадцать и о чем сожалеют в сорок лет, – поэзии, недоступности, безумия… О, прошу прощения!

Зельда: За что? Тут все свои.

Том: Да, правда. Тем более что я, знаете ли, никогда не считал вас сумасшедшей. Я видел вас безмолвной, отстраненной, отсутствующей или пьяной, буйной, загнанной, но сумасшедшей – никогда. В ту памятную весну вы все время спали; вы спали за столом, спали в машине, спали везде, но это был сон – не безумие. Правда, Шарвен, конечно, знал, что делал. А вам, Поль? Вам Зельда показалась сумасшедшей?

Поль: Нет, ни разу. Да она никогда и не была сумасшедшей. Когда она приехала в Брабан и когда я ее узнал, она была усталой, грустной, она скучала, сердилась на себя, не знала, кого любить, что делать, не знала, зачем она здесь, зачем живет. В общем, эти вопросы обычно приходят к людям по очереди, но на нее они свалились все сразу. Может, она и совершила какой-нибудь безумный поступок, вот на нее и навесили ярлык, но все три года этот ярлык был неправильный.

Том: А как вы познакомились? Расскажите, Зельда.

Зельда: У Поля лучше получается рассказывать. Моя версия печальна и жестока: я была одна, мне было страшно, я думала, что сошла с ума, я забыла, что это такое – прикасаться к чужому телу, в своем я ничего больше не понимала, оно вызывало у меня отвращение. А потом один мужчина, красивый мужчина, попросил меня лечь с ним. Это было какое-то безумие. Юноша попросил женщину в здравом уме и твердой памяти пойти с ним на полное безумие. Он спросил у меня разрешения поцеловать меня. Короче говоря, кто-то захотел от меня безумства, распутства, криков, кто-то хотел, чтобы я потеряла голову, потеряла сознание, потеряла равновесие; кто-то ждал от меня совершенно обратного тому, чего требовали от меня целыми днями вот уже год.

И тогда я поцеловала его, и мы спрятали лодку в камышах и любили друг друга как дикари, и на озере Леман пахло рыбой и водорослями, и этот запах – бесцветный, безвкусный, теплый запах озера Леман – стал для меня запахом моего воскресения, если позволите так выразиться.

Том: Тем не менее ваш рассказ кажется мне очень поэтичным. А что скажет Поль?

Поль(мечтательно): Когда Зельда появилась в первый раз, она шла между двух санитарок – как всегда бывает в первый раз. На ней была белая шляпа, которая скрывала лицо, и я не увидел сначала, какая она красивая. Вообще-то «красивая» не то слово, я не увидел, какая она непоправимо красивая… Я и не знал, что бывают такие непоправимо красивые люди.

Том(глядя на Зельду): Да, это слово ей очень подходит… Зельда, непоправимая Зельда…

Поль: Правда, это звучит как сигнал опасности: «непоправимая»? Но все же, тогда, в первый раз, Зельда совсем не походила на что-то опасное. Наоборот, она как будто сама была в опасности. В то лето она была похожа на ласточку. Билась обо все, но была такая же храбрая, такая же изящная, такая же серьезная, как ласточки. (Пауза.)Мне было очень странно потом увидеть ее здесь, у себя дома, в стае хищных птиц.

Том: Здесь, у Ван ден Бергов? Да, верно, только они называют это своим орлиным гнездом.

Они смеются.

Рассказывайте, рассказывайте дальше, Поль, пожалуйста. Значит, появилась Зельда в белой шляпе…

Поль: Я протянул ей руку, чтобы помочь войти в лодку, она подняла голову, чтобы не упасть, я увидел ее лицо, она посмотрела на меня, и мы отчалили. Я сразу ее полюбил. Я даже грести не мог, у меня не было сил, такое на меня напало счастье. Знаете, я был как половинка яблока, которая вдруг встретила другую свою половинку.

Пауза.

Том: А я встретил Дорис на вечеринке в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году на улице Лоншан, ее устроили кузены Ван Пееров. У нее было платье нестерпимо зеленого цвета и такие глаза!.. Она сразу меня выбрала.

Зельда: Что за выражение – «выбрала»?

Том: Да, я из тех мужчин, которых надо выбирать, брать и оставлять себе. Только это не так просто, знаете ли: меня надо было выбирать все время, на протяжении всей жизни. Помнится, однажды я заболел, у меня было два или три плеврита подряд, которые неожиданно дали осложнение на сердце. Болезнь научных работников. Дорис семь ночей просидела на стуле у моей постели. Я не видел ее, только чувствовал, что она рядом. Когда я женился на ней, она была толстой, не слишком уверенной в себе девушкой, с чуть кукольным личиком, и она мне поверила. На восьмой день я увидел, как она спит, сидя на стуле, прислонившись головой к подоконнику. Она была старше на тридцать лет, у нее была морщинка в углу рта и все та же вера в меня. На щеке виднелся влажный след, но это от усталости. Увидев, что я смотрю на нее, она строгим голосом велела мне спать – для моего же блага. Дорис всегда желала мне добра. Странный повод для любви, но это так. Кроме того, я знаю, что Дорис никогда никому не желала зла.

Зельда: Занятные вещи вы говорите. Наверное, это одна из причин, по которым я люблю Поля. Может быть, Поль – первый в моей жизни человек… который хочет добра… мне, а не моего… (Смеется.)Поль, ты хочешь добра?

Том: Если вы хотите добра мне, то отпустите меня: мне надо спать. Зельда, вечер был прелестный. Вы самые спокойные из обитателей этого дома. И самые веселые. Я полный ноль в психологии, но нервные волны я улавливаю. Спокойной ночи, Зельда. (Целует ее.)Спокойной ночи, господин садовник. (Пожимает руку Полю и выходит.)

Зельда: Я его обожаю. Ты не представляешь, сколько в нем доброты, сколько терпения. Я вполне допускаю, что Дорис – прекрасная сиделка, но на месте Тома я давно бы уже сделала маленькую атомную бомбу и разнесла бы в пух и прах наш милый семейный очаг…

Поль: Почему? Разве он не счастлив?

Зельда: Надеюсь, что работа его отвлекает. Но жить с Дорис в ее декорациях и с ее голосом – ты только подумай!

Поль: Мне кажется, ты слишком строга к Дорис. Ты ее никогда не любила?

Зельда(удивленно): Я?

Поль: Какой ответ… А что, любовь друг к другу у вас тут не в ходу? Это правда – то, что я только что сказал Тому: знаешь, я так удивился, когда увидел тебя здесь… (Мечтательно.)Моя чудна́я ласточка с ястребиным прошлым… Ласточка моя и две ее жертвы, или двое сообщников, которые ждали ее, ждут и будут ждать всегда… Странная у вас все-таки семья…

Зельда смотрит на него.

Если бы я вообще кого-нибудь боялся, вы напугали бы меня, но я никого и никогда не боялся, кроме себя самого… иногда… когда жизнь, окружающая действительность становились уж слишком трудно переносимыми…

Зельда: Странно слышать такое от тебя, которого окружающая действительность, кажется, всегда устраивала, разве не так?