Текст книги "Суворовец Соболев, встать в строй!"

Автор книги: Феликс Маляренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

План действий

Всю самоподготовку Витька на удивление сержанта Чугунова сидел тихо и, обложившись учебниками, что-то старательно записывал в клеточки тетради. Когда Санька заглянул через плечо, тот старательно, как девочка-отличница, закрыл тетрадку рукой, но потом отодвинулся. Санька увидел выведенный крупными красными буквами «План любви» и поморщился.

– А по-другому твой план назвать нельзя?

– Можно, – легко согласился Витька. – И мне это название уже не нравится. Лучше – «План знакомства», но долго переписывать. И так полчаса с заголовком провозился. Но пока не мешай, после вечерней поверки я окончательно всё продумаю и покажу.

– Ладно, – отодвинулся Санька, – и хотя любопытство распирало его, за последние часы самоподготовки и за всё время ужина в столовой он не проронил ни слова. И только перед вечерней прогулкой, на которую уже разрешалось надевать шинели, он обратился к Витьке:

– А зачем ты берёшь полотенце?

– Это шарф, – важно приложил жёсткий, в квадратиках, как тетрадный лист, кусок материи к шее. – Мягко, тепло и красиво. И сукно воротника не трёт. – Аккуратно обмотав вафельным полотенцем шею, он надел шинель и попросил Саньку посмотреть, не видно ли «кашне» из-под воротника. Санька поправил кусочек вафельного шарфа, и на этом их разговор закончился.

Поверку проводил майор Сорокин. Сержанты были в вечерней школе на занятиях, и рота, в предчувствии бесконтрольного со стороны командования вечера, удивительно спокойно вела себя в строю. Никто никого из второй шеренги не толкал, не щелкал по ушам впереди стоящих. Все берегли силы.

В конце поверки командир роты приказал всем вымыть ноги, ещё раз объявил, чтобы никто не брал шинели укрываться, и после отбоя, побыв ещё минут десять в роте, оделся, поправил перед зеркалом шапку и вышел, попрощавшись с дневальным.

Только за ним захлопнулась дверь, как из первого взвода раздался звенящий от радости крик: «Ушё-ё-ё-ёл!», который тотчас же подбросил роту с кроватей.

Минут пять рота готовилась к основному, запланированному в коридоре действу: кто тащил шинель из раздевалки и старательно втискивал её между простынёй и одеялом, кто тщательно скручивал полотенце «в морковку». Для этого требовался напарник, который держался за середину верхнего края, пока второй закручивал полотенце с верхних краёв во внутрь. Получалась хорошая белая петля. Кто держал за край подушку, чтобы по единому сигналу броситься в коридор и в рыцарском подушечном турнире нанести сокрушительный удар противнику из другого взвода.

Санька, заправив шинель под одеяло, стал ждать Витьку, а тот с трепетом сжимал угол подушки. Потом, сгруппировавшись, яростно махнул в сторону противника.

Второй взвод, приняв этот жест за сигнал, с подушками и «морковками» с гиганьем и криками «ура!» выскочил на середину коридора и тут же столкнулся с первым и третьим взводами, тоже до зубов вооружёнными холодным постельным оружием.

В конце казармы наступал четвёртый взвод. И грянула коридорно-казарменная битва.

Спальню оглашали радостные крики, истошные вопли, зов на помощь и победный клич. Бой из коридора перекатился во взводные помещения, и уже не разбираясь, в темноте, свои лупили своих.

– На! На! – кричал Серёга Яковлев. – Получи! Знай наших! Знай второй взвод! – рубил подушкой, восседая на противнике.

– Ты что, Кулак? – истошно вопил под ним Борька Топорков. – Я же свой.

И Серёга добил бы свою жертву, если бы подушечный удар не смёл его с поверженного Борьки. Это Вовка Миронов мощным замахом сокрушил его.

– Ты что, Копна? – пробовал усовестить его Серёга, но получил удар подушкой от Борьки.

– Давай пробираться, – позвал Витька и, закрыв голову руками, двинулся через коридор по направлению к свету с площадки дневального. Санька спрятал голову в плечи и стал медленно протискиваться через плотную стенку боя, тут же потеряв из виду друг друга, получая спереди, с боков, сзади тяжёлые удары. Когда он оказался на площадке, Витька уже отряхивался от перьев и выплёвывал пух.

– Эх, жалко в такой момент уходить! Я бы сейчас первому взводу… Эх, вернуться бы? Может, вернёмся? – но тут же махнул рукой. – Нет, пошли!

В классе включил свет, достал тетрадку, сел за парту, пригласил Саньку.

– Садись, – и раскрыл тетрадку, в которой всё так же красовался заголовок «План любви».

– Вить, мне не нравится это, – тихо сказал Санька.

– Да что ты к названию привязался? Подумаешь, не нравится. Не название же главное. Главное – план. И красиво написано, зачем же переделывать? Мы ему и любовь организуем. Что же не нравится тебе?

– Не нравится мне кому-то и что-то организовывать, – вдруг неподдельно возмутился Санька. – Не нравится. Ну неужели ты думаешь, Володе нужно, чтобы ты ему организовал, чтобы ты его знакомил с Лидой? Если бы он сам захотел, то обошёлся бы без тебя. Он же смелый, с Воробьём, не побоялся и парашютист, а ты…

– А, много ты понимаешь! Там, может, и смелый, а подойти к ней боится. К ней многие подойти боятся. И я боялся бы. А если бы она знала про Володю, то влюбилась бы. Вот мы и должны их познакомить.

– Ну давай «План знакомства» хотя бы назовём, а то какой же это план?..

– Ну назови, я же не против! Только переписывать жаль. Видишь, какие большие буквы, и красиво, – возбуждение, рождённое подушечным боем, ещё не погасло в Витьке, и он продолжал яростно сопротивляться уничтожению своего «шедевра».

– А дальше, – придвинулся ближе Санька, – что дальше?

Витька распрямил свою худую спину, повернулся и принялся торжественно излагать свой план.

– Первое, надо написать Лидке письмо от Володи. Но не подписывать: пусть ей будет интересно. Потом написать ещё одно письмо. Указать только номер роты, и всё. Письма так два-три. Сначала она, может, не заинтересуется и наше письмо выбросит. Но потом ей всё же станет интересно. Тогда мы назначим ей свидание с Володей. И уж после этого она обязательно в него влюбится, и всё будет решено.

– Это всё? – Саньку удивил на редкость элементарный план друга. – Значит, ты всё время потратил на заголовок? В твоём плане письмо, ещё письмо и ещё… А потом встреча? Зачем надо было меня сюда тащить? Думаешь, твой план сработает?

–Это сейчас три пункта, – разбрызгивая негодование, подскочил Витька. – В моём плане было вначале пригласить её в кино, потом в театр, потом угостить газированной водой и пирожками, затем мороженым, но я решил пока это оставить, сейчас нельзя загадывать, как всё повернётся.

– Вить, ну а если она ответит, что тогда?

– Давай напишем ей наш адрес и подпишемся: «Суворовец В.».

– Почему «В», а не «З»?

– Про Зайцева она быстро догадается. А без тайны у нас ничего не получится.

– А как письмо писать?

– Ну, это проще простого. Столько книг о любви, больше чем о войне, и во всех письма, от которых сразу влюбляются. Найдём, перепишем. Получится.

Витька говорил так уверенно, что Санька понемногу начинал ему доверять.

«Может, так и нужно делать. Нужно писать, нужно влюблять, нужно организовать встречу».

– Всё-таки Лидка будет наша. И пусть не моя, не твоя, а Володина. И мы её никому не отдадим, если она даже не пожелает в училище приходить, если ей вздумается поступать в театральное, оперное или цирковое училище.

Внизу гремела битва. Шум, гам, крики пробивались на второй этаж. Но та победа, которую планировал Витька, стоила победы взвода на первом этаже.

Витька сложил тетрадку и внимательно посмотрел на Саньку.

– Что, согласен? Да?

Санька пожал плечами.

– Значит, согласен. Мы сделаем всё как надо. Они будут благодарны. Ну всё. – Витька засунул тетрадку в сумку сержанта и прихлопнул сверху. – Теперь давай вниз, и со свежими силами поможем нашему взводу добить первый и третий.

Но шум неожиданно погас, и в класс долетел металлический звон голоса сержанта Чугунова. Слов, в которые вкладывал возмущение сержант, разобрать было трудно, но Витька, будто обезьяна, подпрыгнул, прижал палец к губам и тут же выключил свет.

– Тихо спускаемся, прыгаем в туалет, а там переждём, – уже шёпотом сказал он.

Как по горной тропе, прижимаясь к стене, они миновали лестницу, проскользнули через площадку дневального, исчезли в туалете, но мгновенно были обнаружены.

– А, вот вы где, голубчики! Что вы здесь делаете?

Витька смущённо опустил голову и исподлобья взглянул на сержанта.

– Ладно, – понизил голос Чугунов, – если через десять минут не будете в постели, я найду, чем вам заняться.

Витька и вслед за ним Санька пробежали по коридору и, сбросив с себя одежду, юркнули в прохладные простыни, под тёплые шинели и одеяла, заткнутые под матрац в виде спального мешка.

В воздухе летал ещё не успевший опуститься пух, а рота уже ровно дышала, посапывала, не шевелясь на панцирных сетках.

В казарме властвовал сон, как будто десять минут назад здесь не было подушечно-полотенечного побоища. В глубине казармы кто-то сквозь сон звал маму.

Санька обнял подушку, подтянул ноги, закрыл глаза и провалился в пустой бесцветный глубокий сон до грубой и тяжёлой, как удар молота, команды: «Подъём!»

Спасибо, Александр Сергеевич!

Утренний подъём обычно проходил как в ускоренном кино.

Но на прогулку суворовцы выходили, толпясь на площадке дневального, и не торопились окунаться в холодный морозный воздух, который лохмотьями пара врывался в открытые двери. И тогда подоспевшая команда дежурного по роте «Выходи строиться» моментом смывала толпу на мороз.

На этот раз на площадке дневального не задерживались и под шинели полотенечные кашне не накручивали.

А в это время дежурные в спальнях выметали из-под кроватей пух, перетёртый после вчерашней подушечной рубки в белую пыль. Собрав прикроватные коврики, дежурные по спальне вытряхивали их, ругая кур за прилипчивое перо, а наволочки за то, что не смогли его удержать.

На утренний осмотр никто не опоздал. Знали, молчавшие до поры сержант Чугунов и прибывший на подъём старшина могли нанести сокрушительный удар подушечному войску нарядами на службу и на работу. Старшина придирчиво осматривал пуговицы и бляхи, подворотнички и сапоги, но не найдя ничего неподобающего внешнему виду суворовца, назначил по одному человеку с каждого взвода выбивать дорожки. Из второго взвода эта участь постигла Витьку, прятавшего голову во второй шеренге.

– Да я… – попробовал возмутиться он, но старшина строго посмотрел на него.

– Без тебя бы это мероприятие не началось.

Витька до самой столовой бурчал о несправедливости, о более важных делах, и только когда прогремела команда «Стой!», удивился:

– Ну и нюх у него. Как только обо всём догадывается?

– Да это ненадолго, я тебе помогу, – успокаивал его Санька.

– Да? Ненадолго? – возмущался Витька. – Уж если старшина возьмётся проверять, то дорожка должна быть как новая. А то будем вытряхивать её до самоподготовки, будем вылизывать языком. А ведь надо в библиотеку сходить, посмотреть как эти самые, ну… любовные письма пишутся.

После уроков четвёрка назначенных и пятый Санька скрутили огромную коридорную дорожку в толстый рулет и, взвалив на плечи, выволокли на улицу, ворча, что от пуха теперь не очистить суконную гимнастёрку, что на чёрном фоне пух будет выделяться не хуже мела на классной доске.

Дорожку расстелили, запорошили свежим снегом, потом, размахивая пушистым веником, размели снег в разные стороны. Повторив эту процедуру несколько раз, взялись за концы коврового полотна и, подняв её, резко опустили. Раздался хлопок, и две огромные волны, змеясь, побежали по ковру, встретились на середине и подняли её на высоту возмущённой пятёрки, вынужденной отдуваться за всю роту. Вероятно, неудовольствие передалось дорожке, и она резко взбрыкнула с себя снежный пух и пуховый снег. Через пятнадцать минут из казармы показался старшина в блестящих, чуть смятых сапогах, в шапке кирпичиком, с тремя рядами колодок и маленьким парашютом на гимнастёрке.

– Всё, вычистили, – кинулся ему навстречу Витька.

Старшина неторопливо прошёл вдоль дорожки и приказал последний раз засыпать снегом, вымести и расстелить в коридоре.

Витька первым схватил фанерную лопату и побежал за угол казармы, где лежал чистый снег. Через пять минут свежая с мороза дорожка легла на блестящий малиновый паркет, и Витька, надев через плечо сумку сержанта, бежал вместе с Санькой в библиотеку, здание которой примыкало торцом к казарме седьмой роты.

У первого подъезда Санька с трудом оттянул тяжёлую дубовую дверь, которую держала толстая, с любительскую колбасу, пружина.

Витька нырнул в прореху двери, Санька, шмыгнув вслед за ним, успел влететь в проём, пока дверь не захлопнулась, выстрелив крупнокалиберной гаубицей.

Преодолев два пролёта, на втором этаже уже Витька толкнул дверь. Она пропустила их в коридорчик, откуда направо можно было пройти в читальный зал, налево – в библиотеку. В огромном читальном зале сидело двое суворовцев. Старший, обложившись книгами, склонился над тетрадками и что-то усердно писал. Младший перелистывал подшивку «Крокодила» и тоненько хихикал.

В комнате, где выдавали книги, сидела полная женщина с широким красным носом и тёплыми добрыми глазами. В седых волосах невысокой стеночкой поднимался коричневый гребешок, а на плечах, будто разнеженный зверёк, повис толстый пуховый платок.

– Добрый день, мальчики, – заметно обрадовалась женщина. – Вы, наверно, в библиотеку первый раз пришли, – внимательно рассмотрев Витьку, сказала она. – А Вы здесь уже были, перевела взгляд на Саньку. – Сейчас я вам оформлю абонемент, – она вновь обратилась к Витьке, – а Вашему другу мы подберём что-нибудь фантастическое. Он у Вас фантастику любит? «Человек-амфибия», наверно, почитать интересно будет.

– Я кинофильм видел, – ответил Санька.

– Ну, тогда, может, «Человека-невидимку» Герберта Уэллса? – положила на стол тонкую книжку библиотекарша.

Санька стал послушно переворачивать страницы, с волнением ожидая, как библиотекарша среагирует на ту фантастику, которую попросит Витька.

– Ну а Вам, коль Вы к нам в первый раз, конечно же, хочется почитать книжку о суворовцах. У нас есть такая чудесная книжка, называется «Алые погоны». – Она взяла с полки пятого класса потрёпанную книжку с улыбающимися суворовцами в белых гимнастёрках на обложке и протянула Витьке.

– Нет, – мотнул он головой, не решаясь сказать, зачем они сюда пришли.

Санька заволновался, но библиотекарша, ничего не замечая, продолжала перечислять:

– Может, военные мемуары, или вот книжка тоже хорошая – «Сын полка», – снова потянулась она к стеллажу для пятиклассников.

– Нет, не надо, – тихо сказал Витька. – Нам что-нибудь про любовь…

Санька почувствовал, как бьётся его сердце, а что творилось с Витькой, можно было только догадаться. Он стал малиновым, как редиска.

– Так что вы хотели бы почитать? – будто не расслышала библиотекарша. – Из какой вы роты? – она ещё раз оглянулась на полку, где на картоне чёрными жирными буквами было выведено «Пятый класс».

– Про любовь, – опять тихо, но твёрдо повторил Витька. – Нас про любовь интересует. – Голос его, наконец, приобрёл уверенность, редисочная краска осталась только на щеках. – Мы из седьмой роты. Майор Сорокин наш командир.

– Майор Сорокин? – в голосе библиотекарши зазвучали нотки страха. Она втянула голову в плечи, и Саньке показалось, что маленькая коричневая крепость в её волосах утонула в причёске.

– Но мы седьмой роте никогда про любовь ничего не давали. Может, вам «Айвенго», или «Трёх мушкетёров», или «Капитана Сорвиголова»? Их все просят?

– А это про любовь? – уверенно спросил Витька. – В этих книгах имеются письма любимым девушкам? Нам надо учиться писать.

Голова библиотекарши ещё глубже утонула в плечах, и пушистое животное, казалось, сомкнулось на шее библиотекарши. Она снова глянула на полку для пятиклассников.

– Письма любимым девушкам? А вам позволяют такие письма писать? Вы уже про любовь проходили? Вы знаете, что это такое?

– Конечно, – отвечал Витька. – Нас учат по новой программе. На ботанике изучали про пестики и рыльца.

– По бо-та-ни-ке? – по слогам повторила библиотекарша и ещё раз посмотрела на стеллаж. – Хорошо, – медленно перевела она взгляд на полку для восьмого класса, неуверенно потянула к ней руку и достала небольшую потрёпанную книгу. – Вот, – протянула Витьке, – «Евгений Онегин». Там письмо Татьяны к Онегину. – Полистав книжку, положила между страниц закладку. – Пока это почитайте. То, что вам нужно.

– Но это стихи!?

– Да, но пока лучше ничего предложить не могу. Заходите в другой раз, Я что-нибудь подберу. Что поделаешь, – тихо сказала она, доставая карточку и заполняя её. – Что поделаешь, коль время пришло. Значит, надо читать про любовь. Может, потом военные мемуары захочется…

С лёгкой руки

Санька лежал на деревянном настиле и пытался вывести мушку на середину прицела, выровнять их, а потом эту чёрную расчёску из трёх прыгающих зубьев подвести под обрез тёмного круга. Он затаивал дыханье, пытаясь нажать кружок мелкашки, возлежащей на мешке с песком, но тут же всё сбивал. Витька уже выпустил три пули в кружок яблочка и нетерпеливо ёрзал рядом.

– Тяни, медленно тяни, плавно.

Но у Саньки ничего не выходило. Две пули уже, наверно, отправил в молоко или вообще за пределы мишени и теперь пытался спасти положение. А тут ещё всякие мысли лезли в голову и мешали сосредоточиться.

Ему было непонятно, как это Витька так легко, за полчаса, сочинил письмо Лиде и отправил его. После того, как письмо легло на тумбочку дневального, чтобы ротный почтальон отнёс его в библиотеку, а оттуда на почту, в Саньке что-то перевернулось. Как это просто: написал, положил, отправил. И жизнь, как дорога, развернулась и пошла уже не прямо, как раньше, а в сторону, вниз под уклон или вверх на сопку. Как у Витьки всё просто! Вот и сейчас выпустил три пули – и всё, свободен.

– Ну, стреляй же, – услышал Санька его шепоток. И тут же услышал сверху над собой голос капитана Баташова:

– Шадрин, не мешайте.

Санька подвёл эту неуверенную качающуюся расчёску под чёрное яблочко, затаил дыхание, потянул и… Выстрел прозвучал неожиданно, и от внезапности Санька машинально зажмурил глаза.

– Суворовец Соболев стрельбу закончил, – доложил он.

Санька стянул затвор. Капитан осмотрел патронник и скомандовал:

– Встать! К мишеням шагом марш!

Санька с мелкашкой через плечо направился к своей третьей слева, в тайне надеясь сосчитать там три пробоины, чтобы собрать восемнадцать баллов на троечку. Две он увидел сразу. Они рваными ранками застряли в молоке. Третьей нигде не было.

– Сань, смотри, у меня пятёрочка, выбил две девятки и одну восьмёрку. Глянь, какая кучность. Трёхкопеечной монеткой прикрыть можно.

Санька уставился на свои четыре очка – две двойки: одна вверху, другая внизу мишени, и грустно произнёс:

– И у меня тоже кучность. Две двойки.

Капитан Баташов подошёл к Саньке, внимательно посмотрел на щит и неожиданно похвалил.

– Одного врага уничтожил, двух ранил. Все три пули в мишени.

Санька не понял сказанного, пока капитан не крутнул мелом дырочку в чёрном диске.

– Девятка последняя. Молодец, не торопился. Лучше хоть в одного врага попасть, чем пули быстро от страха в воздух выпустить. Так что не спеши, быстро не всегда хорошо. Завтра мы возьмём духовые ружья и потренируемся после уроков.

Взвод возвращался в роту. Санька держал за ремень винтовку, отягощавшую плечо, но думал не о похвале капитана, а вспоминал вчерашний день и вечер.

Витька прочитал письмо Татьяны Онегину, сказал, что пойдёт, и стал переделывать. Его беспокоило только одно, как обратиться к Лиде. Он несколько раз черкал, писал, называл её то уважаемой, то многоуважаемой и, наконец, вывел:

«Здравствуй, дорогая Лида!» Потом была переделка пушкинских стихов, затем «суворовец В.» и адрес суворовского училища. Вот и всё.

Витька переписал от руки печатными буквами и так же квадратно подписал адрес на конверте. Адрес узнал у преподавателя танцев, попросил у него тетрадочку, будто для того, чтобы поздравить Танечку с днём рождения.

Евгений Эдуардович погрозил ему пальчиком:

– Ох и озорник ты, – а потом протянул тетрадку, в которой были сведения обо всех танцорах, и похвалил: – Танцы галантность воспитывают.

– А если не ответит? – сомневался Санька.

– Ответит! Ещё как ответит. Ей же интересно, кто такой суворовец В.. А не ответит, так ещё раз напишем…

Капитан Баташов остановил взвод у казармы и громко объявил:

– Сейчас английский, первая группа – в классе, вторая – в кабинете. После шестого урока никому не расходиться. Чистку оружия проведёт сержант Чугунов.