Текст книги "Суворовец Соболев, встать в строй!"

Автор книги: Феликс Маляренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

В ландышевом саду…

В понедельник до построения после уроков Витька успел сбежать в городок, где находились казармы трёх старших рот. Вернулся он запыхавшийся, в перекрученной шинели и сдвинутой на затылок шапке, звёздочка которой смотрела на ухо. Витька успел втиснуться в строй до команды «Становись!» и выдохнул:

– Санька, вот оно, письмо!

Но вынуть листок в клетку, подписанный гладким, будто закрученным в пружинку, почерком удалось только в клубе.

– Смотри, смотри, как здорово, – тихо, чтобы никто не слышал, начал он зачитывать выдержки из письма. – «Из моей памяти до сих пор не выветрился запах ваших нежных золотых волос». – А вот ещё, – раскручивал Витька пружинки Лычиного почерка. – «Я закрываю глаза, и мне кажется, что я до сих пор в ландышевом саду Ваших весенних волос». Или вот. – «Небо затянуто свинцовыми тучами, а я отдыхаю душой под небом воспоминаний голубизны Ваших глаз». – Ох, здорово. Я бы так никогда не сочинил. Лучше даже чем у нашего поэта из шестой роты Саши Коченкова. Помнишь, он свои стихи читал? Нет, так написать он бы не смог. А вот ещё, смотри: – «Я томлюсь желанием встретить Вас, но знаю заранее, что желание моё несбыточно. И что бы в жизни ни случилось, я наперёд уверен, что Вы, Лида, та звезда, которая однажды на заре вспыхнула на моём небосклоне, чтобы уйти с первыми лучами яркого солнца, осветив моё сознание на всю жизнь. Извините, что не могу раскрыться, но жизнь моя обречена тайной надеждой на встречу.

Вечно Ваш, суворовец «В».

– Ты что ему сказал, для кого пишешь? – Санька не понимал, зачем это: «Я до сих пор в ландышевом саду Ваших весенних волос» Лиде? Ведь её обидели. Ей грустно!

– Что я предатель? – взвился Витька. – Я только попросил письмо написать. При тебе не просил.

– А может, не надо такого письма?

– Да ты что? Ты думаешь, она не ответит? Ответит. Лыча сказал, всем такие письма пишет, и все отвечают. Он сказал, что они в эти ландышевые сады, как в сети, попадают. Лыча говорил, что он всем, кто просит, такие письма пишет и помогает.

– Вить, давай не будем?

– Но ведь мы решили. Всё, кончено, и больше не надо об этом. Я переписываю и отправляю.

До концерта оставалось три дня, и Волынский заставлял повторять каждую песню по пять раз. Он плавно водил своими огромными руками то поднимая песню на широкие ладони, то резко бросая её вниз. А под песню «Летите, голуби, летите» вздымал под потолок клуба.

– Смотри, – Витька кивнул головой, и Санька увидел, как Толя Декабрёв смешно надувался, прижимал кулаки к груди, поднимал левое плечо и прятал за него свою огненно-рыжую голову. Делал он это с таким грозным видом и так сердито смотрел в сторону учителя пения, будто хотел испугать и сдвинуть Волынского со сцены.

– Что с ним?

– В секцию бокса записался.

– А что же он на учителя пения?

– Да нет, он стойку отрабатывает. Теперь, Карпыч, берегись. Встретит, от него только пиявки останутся.

– Да не сможет он ударить.

– Как сказать, – хитро улыбнулся Витька и подтолкнул Голубкова.

– Эх, голубей бы сейчас, – крутился, как на иголках, Гришка.

– Да, сейчас бы они вспорхнули, – поддерживал Витька, когда Волынский, устав отправлять в стремительный полёт спутников и голубей, опускал руки.

Санька стоял и думал, что решит Лида, когда получит письмо про ландышевый сад её волос. От этого не хотелось петь мелодичную прощальную песню о голубях. «Летите, голуби, летите…»

Вдруг он увидел Володю. Вожатый сидел в глубине зала, наклоняясь вперёд и положив руки на спинку переднего кресла.

– Вон, видишь, – будто прочитал его мысли Витька. – Видишь? Сидит и ждёт? А ты говоришь, писать не надо.

– Вижу, – ответил Санька. – Вижу, не может, но не надо про ландышевый сад.

– Ну нет, – уверенно сказал Витька. – Лыча знает, что делает. Уж опытнее его во всём училище никого нет.

Кто я такой?

Занятия по физподготовке проходили в огромном гимнастическом зале. День был яркий. Солнце через огромные зарешёченные шведскими стенками окна широко входило в спортзал, помогая висевшим под потолком батареям согревать его. Занятия проводил коренастый и плотный майор Иванов.

Санька стоял перед козлом и всё не решался прыгнуть.

– Ну что ты в чехарду никогда не играл? – Спрашивал преподаватель. – Саша, это же просто. Быстро бежишь, набегаешь на мостик, а он подбросит. Тебе лишь останется оттолкнуться руками, и ты на матах. А там уже не твоя забота, только перелетай, я поймаю. Козёл, правда, высокий, но это требование для всех. Так что давай, старайся и не бойся. Давай.

– Не бойся, – из строя долетел Витькин шёпот.

Санька закрыл глаза и сжал кулаки.

«Сейчас, сейчас я перепрыгну эту кочерыжку на толстых раскоряченных ножках. Сейчас, сейчас перелечу. Пусть разобьюсь, но перескачу».

– Саша, вперёд, и не трусь, – слова преподавателя подтолкнули, и он побежал, колотя кожаными тапочками дощатый крашеный пол спортзала, видя перед собой лишь натёртую до блеска руками суворовцев коричневую спину козла. Но перед самым мостиком испугался, затормозил и, проскальзывая на гладких кожаных подошвах, отпрыгнул в сторону.

– Ш-жаба, – тут же прошипело за спиной.

– Опять ты испугался, – спокойно улыбнулся Иванов. – Жалко, что ты не прыгал в чехарду в школе. Я, пожалуй, скажу Балашову, чтобы он позанимался с тобой вечером на самоподготовке, а когда будет время, приходи в спортзал и тренируйся сам. И ещё… Знаешь, на переменах, в строю, за завтраком, за обедом думай, что козёл не страшен, что ты перепрыгнешь через него. Ночью, перед тем как заснуть, представляй, как бежишь, отталкиваешься и перелетаешь! И тут хоть не бойся.

– Здесь он не забоится, – хихикнул Рустамчик, – во сне он летает.

– Может, и летает, – вступился Витька. – Можно подумать, ты во сне никогда не летал.

– А может он не летает, а падает, – продолжал хихикать Рустамчик.

– Падал, значит, тоже летал, – улыбнулся Иванов, – я в детстве во сне часто летал. Когда летишь, говорят, растёшь. Полёт поднимает и растягивает тебя. В полёте красота. Посмотрите на птиц. Ворона сидит на дереве серая, обыкновенная, а летит, и ею можно любоваться.

– Вороной? – переспросил Серёга Яковлев. – Тогда и жабой можно.

– Можно и жабой, если присмотреться, познать. Жаба – живое и беззащитное существо.

– Беззащитное? Тоже мне беззащитное, от неё бородавки на руках. Она же вся в бородавках, – усмехнулся Серёга.

– У самого бородавки. Вечно ты ко всем лезешь. Чуть стоит кому-нибудь сделать не так, как тебе нужно, ты своё «жаба». Сам на жабу похож, – наскочил Витька. – Сидишь в укромном месте и копеечки пересчитываешь.

– Ещё неизвестно, кто на кого… Ты так на глиста.

– А, жабу, значит, принимаешь, – поймал его Витька. – Поэтому и другим цепляешь её, у самого цыпки и бородавки на руках.

– Хватит, хватит, – покачал рукой майор, – что за волнения в моём войске? Всё, переходим к перекличке. Сегодня повторяем упражнение, которое на прошлом занятии разучивали.

Санька ещё не отошёл от прыжка. Ему было не по себе. Вот ведь опять приготовился, разбежался и в самый последний момент струсил. Ведь понимал, что бояться нельзя. Только тогда перелетишь. Но что-то внутри затормозило. Что? Знать бы что, тогда можно было это «что» преодолеть. И тогда бы никогда и ничего не боялся. Но вот не перелетел, не успокоил свой страх, который лежит ниже сердца, ниже грудной клетки, в животе. Когда надо, остужает ноги и руки, делая их непослушными. Если бы людям делали такие операции, удаляли у них страх?

Вот у Витьки этого страха совсем нет. Родился без него. Ничего не боится и всегда готов прийти на помощь. Витьке бы стать врачом. Он избавил бы людей от боли и, может, нашёл бы место, где находится страх и удалил его у людей, нуждающихся в этом.

И вдруг Саньке стало не по себе:

«Я предатель, я предатель! Витька на самоподготовке старался, печатными буквами выводил письмо, доверил мне отнести, а я этого не сделал. Предал его. Разорвал письмо на мелкие кусочки и бросил в огонь, в горящую кучу мусора. Пламя подняло разорванное письмо, поглотило его, и обрывки завихрились, черня и тлея над огневым городком. Зачем я это сделал? Ведь это предательство по отношению к другу. Ведь он не хочет ничего плохого. Ведь для него главное – познакомить Лиду и Володю. А что осталось от Витькиной работы? Обугленная, рассыпавшаяся, растаявшая в пыль труха. И всё потому, что мне не понравился весенний ландышевый сад из Лидиных волос, всего-то».

Сейчас ему было стыдно, что взамен Витькиного он написал Лиде совсем другое письмо. Написал про себя, как ему бывает обидно, когда обижают несправедливо, как грустно и одиноко в день рожденья, когда лежишь в санчасти и лечишься от гриппа. Но как становиться радостно оттого, что после занятий придут друзья, поздравят и скажут, чтобы ты выздоравливал, «а то без тебя скучно». И сразу хочется преодолеть недуг.

Потом Санька писал, представляя себя Володей Зайцевым. Рассказывал, как прыгал в это воскресенье с парашютом, как боялся, как летел, как потом пел песни… Письмо подписал как Витька: суворовец «В» и, не перечитывая, отправил.

Ведь уверен был. А сейчас пришёл стыд: зачем подвёл друга, который столько раз заслонял его, оберегал, защищал… «Надо ему обо всём рассказать. – Но тут же решил. – Нет, не буду. Дело сделано. Ничем не поправишь. Письмо ушло».

Майор Иванов вызвал к перекладине Витьку, тот завис, легко с маха поднялся над перекладиной и мягко соскочил.

Санька взглянул на ребят: никто не восхитился легко выполненным упражнением. Просто все его делали, кто лучше, кто хуже. Только у Саньки да ещё, может, у Толи Декабрёва оно не получалось. Удивляет, наверно, то, что не умеешь, а что можешь ты, но не может другой, раздражает. Все казались сейчас какими-то одинаковыми. У каждого голубая майка, заправленная в синие, до колен трусы. Под чёрными кожаными тапочками с негнущимися подошвами морщинились синие хлопчатобумажные носки.

«Сейчас мне выходить из строя», – подумал Санька, осторожно подобрался, приготовился, но преподаватель посмотрел на часы:

– Всё, вам пора. Так, Соболев, не забудь, о чём я сказал. Мысленно тренируйся и верь, всё получится.

За спиной опять потянулся липкий, противный шепоток:

– Вот жаба! Вечно ему поблажки. На перекладину не лез, через козлика – мысленно тренируйся.

– А тебе-то что? – отвечал ему резкий Витькин голос.

Шёпот огрызался, извивался, но смысл его слов разобрать было нельзя, потому что он потонул в общем говоре суворовцев, торопившихся в раздевалку.

Саньке казалось, что идущие за спиной шепчутся, осуждают, язвят, и он заставил себя оглянуться: никто даже не смотрел в его сторону.

Только что он представлял, что все взгляды обращены к нему, что его осуждают, готовят недоброе, но стоило оглянуться, и всё исчезло, рассеялось… Все торопились в раздевалку скорее натянуть на себя толстое тёплое ненавистное бельё, гимнастёрку, брюки, сапоги. И он тоже заспешил.

«Скорее одеться, чтобы не опоздать в строй и снова не услышать обидных окриков».

Суетливо натягивая на себя одежду, он путался, злился, пока не застегнул ремень и не принялся разглаживать складки растолстевшей за счёт зимнего белья формы.

К зимнему нижнему белью питали вражду все суворовцы. Форма от него становилась мешковатой, а её голубой пух намертво цеплялся к чёрному сукну и не вычищался жёсткой щёткой, не отглаживался тяжёлым утюгом через намыленную тряпку. Ненавистное бельё старались не надевать. Прятали под матрасами и в тумбочках.

В строй Санька не опоздал и даже успел отдышаться, осмотреться и ещё раз заправиться. На этот раз последним, не торопясь, шёл самый сильный во взводе Лёшка Дмитриев. Суворовцы стояли и ждали, а Серёга Яковлев, улыбаясь, громко шутил:

– Ну, Лёшик, молодец, не торопится, ничего не боится. А чё, подождём, время-то есть. Успеем.

Саньке стало смешно, он улыбнулся перемене интонации в Серёгином голосе. «Для меня и для Толи Декабрёва – жаба, для Лёшки – Лёшик-молодец».

«А может верно, жаба, – опять вспомнил вчерашнее Санька, – Витька идёт и не подозревает, что его письмо вчера сгорело. Но можно ли было отправлять такое письмо человеку, которого обидели? А может Серёга прав? Я жаба, размазня и ничего не могу решить твёрдо».

Строевой смотр

Два толстых утюга, как маневровые паровозики, медленно двигались то в одну, то в другую сторону по жёлтой в подпалинах тряпке. Пар с шипением вылетал из-под них и тут же исчезал, оставляя в воздухе запах палёной шерсти. Двое суворовцев, не доверяя тяжести чугунных утюгов, залезли на столы и вдавливали их в брюки двумя руками. От этого столы тяжело стонали, а скрепляющие их сухарики жалобно повизгивали. Рядом на стульях тосковали очередные, мечтавшие скорее, по-кавалерийски, оседлать пыхтящие паровозики. Ещё двое суворовцев стояли, повесив брюки на руки. Больше в бытовке никого не было, но длиннющий хвост незримой очереди жил своей независимой жизнью, и если бы он неожиданно подтянулся к бытовке, то захлестнул бы весь коридор. Завтра должен был состояться строевой смотр.

– Что такое строевой смотр? Как к нему готовиться? Что делать? – спрашивал Серёга Яковлев у своего земляка грушеголового Петьки Киселёва из третьей роты.

Петька приглаживал натёртый бриолином до паркетного блеска чуб и говорил, причмокивая языком.

– Что строевой смотр! Что к нему готовиться! Так, брючки гладануть раза два туда-сюда, и всё. Видели, как я?

Петька действительно с брюками расправлялся недолго, не залазил на стол, не обкатывал утюг. Он пришёл в бытовку, спокойно дождался, пока очередной наездник расседлает паровозик, без лишних движений подошёл к столу, разложил брюки и быстро, пока стоявший на очереди Коля Марченко раздумывал сказать или не сказать, что не Петькина очередь, навёл стрелки. Потом Петька аккуратно повесил брюки на руку и подал утюг Коле:

– Учись, молодой, пока я жив!

Петька сидел в окружении суворовцев второго взвода:

– Да что вы трясётесь? Всё будет как на утреннем осмотре, проверят, и всё. Потом сыграют «Зарю», и два разика пройдёте мимо трибуны.

Стоявший позади Петьки Серёга Яковлев улыбался: «Во, земеля, не волнуется, не боится, всё знает».

– Да вам чего трястись, до вас и не дойдут.

– А я и не буду, – провёл ладонью по брюкам Серёга. – Два дня назад утюжился.

– И я, – прихвастнул Толя Декабрёв, – я три дня назад стрелки наводил, и если бы не дождь, о них можно было порезаться.

– А чё, я бляху почищу, и всё, – сказал Борька Топорков.

– И пуговицы щёточкой чуть-чуть, – как по клавишам баяна прошёлся по пуговицам Рустамчик.

– Не боись, – успокаивал Петька, – хотите быть генералами, ничего не бойтесь. Генералы ничего не боятся!

То ли от этих слов, то ли от солнца, которое заглянуло в окно, в спальне стало светло, заблестели паркетный пол и Петькина паркетная голова.

Санька посмотрел на свои брюки, сравнил их с брюками Серёги и Толи Декабрёва и понял, что его стрелки куда тоньше, чем у них.

После обеда под одним из кавалеристов сломался железный конь, и в результате небольшой перепалки очередь за работающим утюгом раздвинулась, и по справедливости, в её промежутки влилась очередь сломанного утюга.

– Буду я ещё гладиться, – возмущался Серёга.

– И я тоже, – повторял вслед за ним длинный и белобрысый Сашка Дружков, – так и до утра не успеем.

«Если это обычный строевой смотр, – думал Санька, – то что волноваться?» – Очередь его к вечерней проверке к утюгу не продвинулась. И он, позёвывая в кулак, решил: – «Так и скажу: не успел. Что я один?»

Он лениво мазанул кремом ботинки и, забравшись под одеяло, свернулся калачиком и мгновенно уснул.

Команда «Подъём!», выстрелившая, как из орудия, катапультировала его на пол, и быстро одевшись, он стал ждать следующей команды «Выходи строиться на зарядку!», но она застряла где-то в глубине ствола. Вместо неё последовала другая: «До построения на строевой смотр осталось полчаса!»

Санька стал медленно заправлять постель и тут услышал рассказ Толи Декабрёва Сашке Дружкову:

– Я Серёгу просил, чтобы он меня поднял, а он брыкнулся в постель, и если бы храпом не разбудил, я бы стрелочки не навёл.

Санька посмотрел на Серёгу, стрелки на его брюках разрезали воздух как носы пароходов при ходьбе.

У Сашки Дружкова стрелки были не только на брюках, но и на рукавах гимнастёрки, протягиваясь по спине, соединяя одну лопатку с другой.

На строевом смотре рота, выстроенная в линию взводных колонн, по приказу её командира вытянулась, и проверяющий полковник Зотов стал прохаживаться вдоль шеренг, что-то говоря майору Сорокину. Командир роты ходил за ним с маленьким блокнотиком, и после каждого замечания розовый цвет его лица сгущался до красного, и он твердил единственную фразу.

– Так точно! Сделаем, товарищ полковник, устраним!

Проверяющий постепенно приближался, и Санька от страха превращался в ледышку, прижимал руки к лампасам и чувствовал, как по телу пробегает волнами предательская дрожь.

Полковник внимательно посмотрел на Саньку, поправил очки, и, наконец, снял их, не доверяя увеличительным стёклам в золотой оправе.

– Это что такое? – обратился он к Сорокину.

Командир роты тут же потерял своё «Так точно! Сделаем, товарищ полковник, устраним!» и, побагровев до винегретного цвета, пожал плечами и опустил руки с карандашом и блокнотом.

– Да?! – сказал Зотов и пошёл дальше. Потом вдруг повернулся, надел очки и ушёл из роты.

Сорокин подошёл вплотную и уставился на Саньку. Тот почувствовал, как жар от перекалённого командира роты переливается к нему, и он уже не знал, до какой степени раскалилось его лицо, но уши пылали и уже, наверно, сворачивались в трубочку.

Потом шеренги сомкнулись, и майор Сорокин приказал:

– Соболев, выйти из строя! – и на Санькином примере показал всем, как не надо пришивать подворотнички, как не надо чистить ботинки и как не надо гладить брюки.

Санька опустил голову и увидел смотревший на него тусклый коричневый камешек, вплюснутый в асфальт, большой и грустный, как коровий глаз. Он всё ждал, что командир роты объявит ему наряд вне очереди на воскресенье, и боялся этого, но майор Сорокин скомандовал:

– Товарищ суворовец, становитесь в строй, – закончил разбор. Санька поднял голову, увидел насмешливый взгляд веснушчатого лица Серёги Яковлева и подумал, что лучше бы ему объявили наряд…

И потом, когда оркестр играл «Зарю», когда барабаны и трубы слились в едином боевом музыкальном грохоте, звавшем в атаку на неприятеля, и когда от строгого военного марша по спине должны были пробегать мурашки, и каждый должен был чувствовать себя солдатом огромного несокрушимого войска, Санька чувствовал себя самым несчастным человеком на свете. «Зачем он сюда поступил? Сможет ли он дальше всё это вынести? А ведь с каждым годом будет всё труднее и труднее. Вон старшие роты возвращаются с войсковой практики и говорят, что в войсках так не гоняют, как их здесь»…

В классе до первого урока оставалось минут десять. Санька задержался на лестнице, а когда вошёл в класс, то первым услышал голос Серёги:

– Вон явился, жаба! Что не мог брюки погладить?

Санька, не отвечая, сел на своё место. Ему не хотелось ругаться с Серёгой, и он вернулся к окну.

– Хоть бы пуговицы или ботинки бархоткой надраил. Жаба и есть жаба.

Санька смотрел в окно, ему было обидно. Ведь и ботинки он чистил, и пуговицы до сих пор блестят, и это всё прекрасно видит Серёга. Зачем же он…

Но Серёга расходился:

– Хоть бы подворотничок подшил, а то ходишь в подворотничке из тряпки, которой доску вытирают.

– Из тряпки половой, – подтвердил Рустамчик.

– Что из половой – из тряпки, которой машинное масло вытирают, – на этот раз продолжил Саша Дружков, молчавший до сих пор и вообще никогда в споры не вступавший.

И после Саши Дружкова класс завертелся перед Санькиными глазами. Подходили все. Кто-то показал, как он аккуратно пришил подворотничок, кто-то показал, но Санька не видел, как нужно до блеска натирать ботинки и полировать пуговицы, кто-то водил по стрелкам своих брюк… Всё мелькало перед глазами. Каждый что-то говорил, корил, обвинял. Всё это вращалось, как в водовороте, затягивало, тянуло вниз, и Санька уже не знал, как можно вырваться из него, не утонуть, не оглохнуть…

– Не мог ночью встать, – кричал Серёга. – Спать хотел, а честь роты и взвода ему не дорога.

– Ему на неё наплевать. Ему лень брюки выгладить, – где-то сзади раздавался голос Рустамчика.

Санька хотел встать, но не мог подняться. Воронка затягивала. Но вдруг в классе стало тихо. Звонок неожиданно долетел и, казалось, выключил это затягивающее кручение вокруг Саньки.

– Взвод, встать, смирно! – команда дежурного и последовавший за ней доклад преподавателю ещё не могли вернуть Саньку к уроку.

«А зачем гладить брюки, если уже наказан? Теперь можно и в неглаженных ходить. Ходить назло всем: Серёге, Рустамчику, Дружкову, майору Сорокину и даже Тамаре Сергеевне, которая спокойно открывает журнал и не знает и, наверно, не хочет знать, как ему сейчас плохо. На зло всем, никогда не буду гладить брюки. Да и вообще, зачем всё это: училище, погоны, лампасы, форма… И зачем эта форма, если из-за неё столько мук? А, может, уехать, вернуться домой, к маме? И почему сегодня так не везёт, и Витька в наряде? Но зачем тогда поступал? Был бы на моём месте другой мальчишка, который гладился бы, чистился и был бы счастлив»…

Кончился урок. Санька ждал, что всё повторится на другой перемене, но никто не подошёл, ничего не сказал, не задел. Все занимались своими делами и,казалось, забыли о нём. Потом начался второй, за ним третий, четвёртый, пятый, шестой, а Санька всё думал, и не мог понять, почему же всё так произошло?

«А другой на моём месте, ему, может быть, было бы так же трудно. Может, вокруг него был бы такой же водоворот? Может, место несчастливое, которое я занимаю? А если бы он или я погладили бы брюки? Что тогда? А может, погладиться? А зачем? Ведь всё позади? А назло всем!

После занятий он пошёл в бытовку, включил утюг, и когда тот нагрелся, стал вдавливать его в штанину через шипящую тряпку. Но не успел он закончить с первой стрелкой, как зашёл старшина Горунов со спиралью в руке.

– Гладитесь? – спросил он, но Санька промолчал. – Это правильно. Только вид у тебя такой, – перешёл на «ты» старшина, – что всем отомстить хочешь.

– Хочу, – тихо ответил Санька.

– Ну что ж, – старшина принялся разбирать утюг. – И это хорошо. Хоть так докажешь, что не хуже других.

Санька выдернул штепсель из розетки. Гладиться сразу расхотелось.

– А это напрасно, – не поднимая головы, продолжал старшина. – Я бы на твоём месте продолжал. А ты иногда будь злым. Докажи всем, что ты не размазня. Чтобы быть добрым, можно иногда и злым побыть. А то чуть что – скис, чуть что – расплакался. Так ты кем хочешь быть: офицером или… А если поражение или отступление, так что же сразу сдаваться?..

Старшина быстро завинтил утюг, проверил его и ушёл. Санька после его ухода ещё долго сидел на столе, а когда вышел, то встретил Серёгу.

– Что стрелочки навёл? А когда нужно, в жёваных ходишь, – ехидно спросил Серёга.

– Навожу и буду наводить. И сейчас получше, чем у тебя.

– Так уж лучше? – посмотрел Серёга на свои брюки.

– Лучше, – сказал Санька и пошёл дальше.

Серёга ещё раз посмотрел на свои брюки и промолчал. Сейчас ему нечего было сказать.