Текст книги "Суворовец Соболев, встать в строй!"

Автор книги: Феликс Маляренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

На плацу

Санька выскочил из кабинета и побежал вниз.

«Скорее! Скорее надеть свою шапку! Скорее натянуть перчатки! Скорее взять лопату, чтобы не слышать, хотя бы сейчас, презрительного недовольства Серёги Яковлева и Рустамчика Болеева. Правда, выходя из канцелярии, он уже поймал обрывок фразы, брошенной вдогонку:

– Язык у него…

И не дослышал, не захотел, убежал.

Асфальт покрыл тоненький, на высоту ботинка, снежный пух. В другое время такой убирать огромное удовольствие. Приставил лопату к животу, взялся за ручку двумя руками и гони через весь плац до самого края. Потом, чуть отступив от очищенной полоски – в обратную сторону, пока твой участок не станет полосатым. А уж затем можно и полоски убрать.

Но разве сейчас до удовольствия?

Хотелось всё перевернуть, и была бы возможность, он поддел бы плац рычагом и разом наклонил бы его, чтобы снег скатился сам. Хотелось скорее забыть, что было в кабинете, потому что из канцелярии ушёл, а мыслями всё ещё там. И это пронзительное «р-р-р-р-р» майора Сорокина до сих пор звенит в ушах, и этот едкий шепоток, как дым от мокрых поленьев, до сих пор ест глаза, делает их влажными и заставляет вытирать тёплой перчаткой солёную влагу. Какая же она слезоточивая, эта страшная канцелярия командира роты. Недаром майор Сорокин говорил, что суворовец отличается от гражданского мальчишки тем, что как только начинаешь ему выговаривать, так у суворовца сразу слёзы и сопли.

Санька слышал это, когда командир роты разговаривал со старшиной. Старшина сначала молчал, а потом сказал резко и неожиданно:

– Так мамки-то рядом нету. Некому в подол плакаться. Там, дома, он все свои слёзы в мамкин подол сольёт. А подол тряпичный, всё примет. А здесь куда ему плакаться-то – в подушку, а что в подушку не успел-то, то и выжать не сложно-то, ежели разжалобить. А выжимать среди своих-то нельзя, там быстро застыдят. А в преподавательской, канцелярии или у меня, в каптёрке, здесь можно. Никто не увидит, да и не поругает. Слёзы не простые, а выдавленные командиром. Тогда и свои не засмеют, и пожалеют, и посочувствуют. Я, если приходят ко мне, и вижу, что хотят поплакаться, не гоню. Пусть слёзу выгонит, пусть утрётся – ветоши в каптёрке на тысячу носов хватит, пока все слёзы до одной не оставит, не пущу. И ему легче, и у меня на душе камня нет.

– Так-то оно так, – спокойно говорил командир роты. – Но они шинели надели, ведь у них распорядок, и каждая минута расписана. И за каждую минуту мы отвечаем. И мы отвечаем за то, чтобы они учились, и спортом занимались, и в нарядах стояли, и на парадах ходили, и не простуживались, и в бане мылись, ещё и казарму и территорию убирали. А что на пятиклассника из нашей седьмой роты, что на одиннадцатиклассника из первой – нагрузка одна и та же. И готовим мы их не на гражданку, где оттрубил свою смену и домой, к жене, к телевизору, а к офицерской круглосуточной службе. Я здесь круглосуточно бываю, и вы. Так какие могут быть слёзы? Некогда их утирать.

Санька стоял тогда у тумбочки в наряде и слушал этот разговор. Тогда и командир роты и старшина называли друг друга не по-военному: товарищ майор, товарищ старшина, а Константин Тимофеевич и Валентин Серафимович.

Доносившиеся из спальни слова разжалобили его. Он вспомнил маму, от которой долго не было письма, а полученное накануне ещё сильнее обеспокоило его.

Мама сообщала, что заболел дедушка. Написала немного, но на душе стало тяжело. Дедушку было жалко. Огромный, широкий, лысый, он всю жизнь с молотком в руках плющил, гнул раскалённое железо и вдруг оказался на пенсии. В свои пятьдесят он сидел на завалинке и не знал, куда деть прокалённые руки, почти ничего не знавшие, кроме молота. Вначале войны дед попал в окружение и, выйдя из него, был ранен в первом же бою. После ранения дед продолжал воевать по своему жизненному призванию, набивая подковы лёгким кавалерийским лошадям. А теперь, на пенсии, ему разрешили только работать два месяца в году. Тогда в первый же день он принаряжался в белую рубашку, бабка собирала ему обед в сумку, и он шёл в родную артель, где опять махал молотом и, отработав положенный срок, печально покидал родную кузницу.

Иногда вдоволь натосковавшись, он вновь приходил в свой цех, но новый молодой начальник приказал его не пускать, предварительно объяснив следующее:

– Вы честно отработали, и теперь имеете полное право на отдых. Я не могу допустить, чтобы наш советский пенсионер трудился за этих молодых бездельников…

У деда была самая большая заработанная пенсия во дворе, окружённом четырьмя двухэтажными бараками, и Санька гордился этим.

Особенно Санька любил париться с дедом в бане. Налупив себя веником, дед выходил в раздевалку, обматывался простынёй и подсаживался к своим друзьям. Банным днём для него была пятница. Приходил он с утра, когда баниться собирались его друзья – пенсионеры. Среди них дед один был не покалеченный. У других вместо рук и ног висели култышки, да и у деда живот был обезображен грыжей. Санька учился во вторую смену и, захватив с собой портфель, чтобы не опоздать к занятиям, с удовольствием составлял деду компанию.

Старики тёрли друг другу спины, лупили в тумане парной вениками, потом в предбаннике пили пиво, шутили, но никогда не вспоминали войну. И обычно кто-нибудь обязательно подначивал Саньку:

– Ну что, спина у деда в кузне продубела? Небось, липой мочаль не мочаль, руки сотрёшь, а сажу не выдерещь.

– Да вы чо, он чистый! Самый чистый, чище вас, – защищал он деда.

– Молодец, за деда горой, – улыбался кривой и безрукий дядя Петя. – Хоть он у тебя что лещ копчёный. Его уж ничем не ототрёшь. Без духа калёного железа он уже не может. Его, как мух на мёд, в родную кузню тянет. – Дядя Петя хоть и улыбался своим одним глазом, но говорил это с грустинкой. А Саньку при случае старался как-то погладить или украдкой сунуть ему конфету. Семья дяди Пети погибла в Сталинграде, и, отлечившись в госпитале, после победы над Японией, он остался на Дальнем Востоке. Подальше от мест, над которыми не осталось даже родимых могильных холмиков…

Сейчас Санька толкать лопату не стал. У него возникло желание всю обиду, всю злость смешать со снегом, и он, став на средину плаца, принялся со всей силы грести снег в сторону стадиона. Во всю отмашь работая лопатой, он скатывал небольшую снежную насыпь. Пройдя до конца территорию своей роты, он повернул обратно, продолжая со злостью проталкивать снежный валик дальше. С каждым движением он чувствовал, как обида и пришедшая ей на смену злость уходят в снежную насыпь, и появляется болящее желание работать, чтобы до прихода ребят успеть столкнуть снег с плаца. Когда половина была сделана, он услышал за спиной:

– Не надо его искать! Я же говорил, он здесь.

В голосе звучала радость. Кричал Витька. Он подбежал и стал впереди.

– Давай лесенкой. Я сначала, а ты за мной. Быстрее будет. А то этот кулак Яковлев опять на тебя бочку катит. Говорит – забился куда-нибудь и плачет. А я им доказывал, что ты уже здесь.

Скоро показались остальные. Их воинственно вёл Серёга. По его лицу, сплошь покрытому пятнами веснушек, было заметно недовольство.

– Ну вот, мы его обыскались, а эта жаба здесь. Сколько времени потеряли. А время – деньги. Давно бы всё убрали и сидели бы у телека. А я бы на секцию бокса не опоздал.

Санька молчал, продолжая двигать вперёд снежный брусвер..

«Только бы не завестись. Только бы не слышать всё это, что выливает на него сейчас Серёга».

Молчали и остальные.

– Кто тебя просил говорить о Володе Зайцеве? Теперь Сорокин сбегает в политотдел или накапает командиру четвёртой роты. И всё, нам теперь заменят вожатого. А вместо него пришлют какого-нибудь, кто только на сборы будет являться раз в месяц или ставить пиявки не хуже Воробья.

– Вот именно. Мы все молчали, а ему только стучать, – вслед за Серёгой подал голос Рустамчик, который ни звука не произнёс ни в спальне, ни в канцелярии.

Санька не терпел Рустамчика. Рустамчик всегда молчал и, приглядываясь ко всему, постреливал своими чёрными глазками. Но стоили кому-нибудь в чём-нибудь провиниться и остаться в одиночестве, вот тут-то он подавал свой голосок. Говорил он метко, будто в тире лупил по десяткам. Слово его всегда было последним, поэтому било хлёстко и больно. Ещё больше Санька не любил его за хитрости на уроках. Стоили кому-то задуматься у доски, как Рустамчик оживал, тянул руку и во весь голос, чтобы слышал преподаватель, громко и чётко подсказывал. Отвечающий, если и пользовался подсказкой, терял балл, а Рустамчика, как знающего урок, вызывали к доске, и он отвечал на пятёрку.

Вот и сейчас Рустамчик почувствовал, что подоспело его время, и после сказанного блестящими преданными глазками уставился на Серёгу.

– Вот именно, стукач, – качнул головой Кулак.

Рустамчик разлился в преданной улыбке, будто ловко опять украл пятерку.

Санька молча продолжал толкать валик, всем видом показывая, что слова не задели его.

«Только бы ничего не отвечать, только бы не сорваться. Не налететь с кулаками. Ну кто они такие? Серёга – какая-нибудь звезда, испускающая ядовитые лучи. А Рустамчик? Наверно, какая-нибудь блуждающая планета, которая прилипает к другим планетам и захватывает их тепло и энергию. А для этого пользуется защитой других злых космических тел, чтобы суметь перехватить как можно больше энергии у других. А есть ли такие тела в космосе? Наверно, есть, космос бесконечен.

– Молчание – знак согласия, – подхихикнул Рустамчик.

Ребята уже приступили к работе. С одной стороны, где снега было больше, работало четверо, а с другой, где Санька и Витька – три человека. Рустамчик стоял и прикидывал, к какой стороне ему присоединиться.

– Значит, молчание – знак согласия? – не дождавшись ответа, продолжал хихикать Рустамчик.

– Ну ты, подвывало, – Витька бросил лопату и, сжав кулаки, пошёл на Рустамчика. – Защёлкни свой грязный клюв, ты что Саньке «стукача» приклеил? Где он тебя заложил? Кого он застучал?

– А сегодня Володю Зайцева, – приторно улыбался Рустамчик. – И что я? Это Серёга начал.

– Да он с Володей сильнее дружит, чем ты. Серёга на секцию бокса опаздывает, и ему всё равно, на кого валить своё опоздание. А ты чё на Саньку? А ну извинись перед ним!

– Ещё чего! –зло сверкнули чёрненькие глазки Рустамчика.

Тогда Витька, который был ростом с Рустамчика и никогда не показывал свою силу, вдруг легко схватил его за шиворот, пригнул голову к земле и потащил к Саньке.

– Жри снег и клянись, что больше не будешь…

Рустамчик вдруг взорвался, забрыкался, замахал руками:

– Пусти!

Но Витька стянул ему на шее гимнастёрку и продолжал тащить к Саньке.

– Пусти! – орал Рустамчик. – Пусти, гад!

Витька навалился на него всем телом, завалил в сугроб и, окуная головой в снег, зло выкрикивал:

– Ешь снег и клянись! Клянись, что не будешь! Ешь и клянись!

– Хватит! Хватит! – подбежал Санька. – Ну его к чертям, – и попробовал оттащить Витьку.

Подбежали остальные и тоже начали разнимать. Витька неистовствовал. Он продолжал толкать Рустамчика в сугроб. Тем более Рустамчик тоже не мог успокоиться. Он орал, как резаный:

– Пусти, гад, пусти!

И тут сильные руки подняли обоих, поставили на ноги и развели в разные стороны. Произошло всё неожиданно, и Рустамчик, ещё не соображая, что случилось, продолжал лопатить воздух руками.

– Успокойся, зашибёшь!

Санька поднял голову. Витька и Рустамчик висели в руках у Володи Зайцева.

– Что за пожар на снегу?

– А чего он в сугроб толкает, заставляет его жрать и ещё перед этим извиняться, – показал Рустамчик в сторону Саньки.

– Не надо «стукача» клеить, – спокойно сказал Витька. – Хотел, чтобы он извинился перед Санькой, а он распсиховался. Какой он нервный. Как подвывать, так спокойненько, а как извиняться – так психовать.

Володя, державший Рустамчика, выпустил его, как показалось Саньке, небрежно и даже брезгливо. Потом задумался, и тихо сказал:

– У всех народов во все времена было два самых страшных слова – трус и предатель. Хотя предатель – тот же трус. И если ты обвиняешь своего товарища без повода в предательстве, то это та же трусость и то же предательство. Он тебя предавал?

– Меня нет! А тебя – да! – зло стрельнул глазами Рустамчик.

– Но если меня, то я сам разберусь. Мне такие защитники не нужны.

– Он не предавал, – сказал Витька. Он, наоборот, хотел тебя защитить перед командиром роты за то, что мы Воробья между окон зажали. Он хотел сказать, что Воробей не такой уж хороший, что он тебе синяк поставил. А Сорокин сказал, что ты нас науськиваешь, и постарается сделать так, чтобы ты вожатым у нас не был. Вот и всё…

После Витькиных слов было видно, как Володя погрустнел:

– Значит, сказал, что я не буду у вас вожатым? Ладно, сам разберусь, – и, повернувшись к Рустамчику, добавил: – Шадрин, наверно, прав. Тебе бы надо извиниться, – потом взял валявшуюся лопату Рустамчика и встал в самом конце лесенки, чтобы сталкивать скопившийся снежный валик с асфальта.

Рустамчик остался один на чистом от снега пространстве, между двумя снежными полосами и, сжавшись, как от холода, посматривал то в одну, то в другую сторону.

Давай поможем!

Последние две недели Волынский непонятно изменился. Осталось всё: и волны длинных волос, и мятый костюм, и пуговица на нитке, и всплеск рук как отражение вулкана чувств, и восторженные слова «Музыка – это прекрасно!» Но теперь он не крутил пластинки, а без перерыва, от звонка до звонка, заставлял взвод разучивать песни. Их было три: «Марш суворовцев» на слова и музыку самого Волынского, которая начиналась замечательными стихами: «Взвейтесь, соколы, орлами, то суворовцы идут…», и ещё две: «Шли домой с войны советские солдаты» и «Летите, голуби, летите» или, как её называл учитель, «Песня мира». Песни учила вся рота. Пели с наслаждением, поэтому уроки пролетали быстро. Даже Валера Галкин не отвлекался, потеряв надежду найти что-нибудь в чернильнице. Можно было его несчастье отнести на счёт зимы, из-за неё ротный биолог Гриша Голубков, если бы его тоже не захватала музыка, и среди зимы нашёл бы чем заполнить чернильницу: мокрицами, тараканами, на худой конец, маленькой мышкой. Но ему так глубоко запала в душу песня про голубей, что он только и знал, как отправлять их в стремительный полёт. Мурлыканье его доносилось из сушилки, где он отлавливал очередную мышь в самозахлопывающуюся мышеловку собственной конструкции.

Когда суворовцы окончательно пропитались словами и музыкой, Волынский торжественно объявил, что отныне репетиция переноситься на сцену клуба, и в концерте художественной самодеятельности училища, кроме Витьки Шадрина и запевалы Валеры Галкина, будет участвовать вся седьмая рота. Она выстраивалась на сценической лесенке, и с самой вершины смотрела в зал карандашная шеренга – ротный хвост. Слева от Саньки поблёскивал кошачьими глазами Гриша Голубков, справа тёрся о Санькин рукав Витька Шадрин, дальше – крепкий и круглый Вовка Розов, ещё дальше – печальный и рыжий Толя Декабрёв и остальные.

Музвзвод сидел в широкой оркестровой яме, и Санька с высоты положения видел, как в её глубине взмахивает руками майор Шабурко, как сверкает золотой зуб барабанщика Пети, когда он со всего маха вбивает всю удаль в бедную ослиную кожу, должную сносить муки ада после утери своего хозяина.

Витьке после первых репетиций петь наскучило, и он уныло и беззвучно открывал рот, а в перерывах между песнями теребил Гришу Голубкова:

– Ну что это за песня без декораций? Поём про голубей, а у нас не то что птиц – картинки про них нет. В зелёных Гришкиных глазах сразу появлялись блёстки и, казалось, его зрачки превратились в кошачьи палочки. – Гриш, на фестивалях после этой песни тысячи голубей выпускают, а у нас – скукотища.

– А где сейчас голубей отыскать? Вместо голубей, хочешь, мышей пустим?

– Гриш, ну ты даёшь! От мышей ползала разбежится! Мы-то с твоими шуточками знакомы, а что сказать о слабонервных женщинах, преподавателях или девчонках, которые в ансамбле танцуют. Они с твоим зоопарком не знакомы. От них только визг останется. А голуби, знаешь, как красиво? Это тебе не мухи в чернильнице.

– Ладно, – не выдержало Гришкино сердце. – Надо где-нибудь раздобыть сеточку или клеточку какую-нибудь на силки. Я подумаю.

Санька видел, что на протяжении всей репетиции и даже во время разговоров Витька вглядывался в зал, пытаясь увидеть кого-то в темноте. После одной из репетиций он грустно шенул:

– Почему она не пришла? Почему? Без неё на танцы не хочется?

– Кто, Танечка?

– Сам ты Танечка, – взвился Витька. – Будто не знаешь кто. Лида! – он снова опустился до шёпота. – Понимаешь, не только мне без неё скучно. Раньше из первой, второй, третьей роты приходили, даже если в концерте не участвовали. Приходили просто так, поболтать. А сейчас заглянут в клуб, постоят, посмотрят и уходят. Почему она исчезла? Даже Володя Зайцев в самом конце приходит. И танец без неё не танец. Раньше уборщицы клубные засматривались, когда она на сцене кружилась, и на репетициях нам хлопали. А теперь только ругают, что дверьми хлопаем и ноги не вытираем. Никто ничего не знает. Девчонки не говорят, видно завидуют. Кто-то сказал, что она то ли болеет, то ли в театральное училище готовится.

Сань, ты не знаешь, почему другой девчонке, ну хотя бы этой Танечке, в глаза смотришь, и хоть бы что. У других тоже глаза голубые, карие, зелёные, а смотреть не интересно. А тут, как на солнце, впрямую смотреть нельзя, а со стороны не оторвёшься? А когда она подойдёт и скажет: «Здравствуй, Витенька», а после танца ещё и обнимет: «Сегодня ты был лучше всех» – прямо летаешь. Бьёшь со всей силы каблуком о сцену, чтобы тебя ещё раз обняли и сказали: «Молодец, Витенька, хорошо танцуешь». После этого с репетиции уходить не хочется, и на следующую, распустив паруса летишь. А сейчас как солнечное затмение наступило. Нет её, и танцевать не хочется с этой капризной Танечкой. То её не так возьмёшь, то не так руку подашь, то не так ей улыбнёшься. Ох, кикимора запечная… Откуда она взялась на мою голову? Так и поставил бы пиявку, но ведь она девочка. – На слове «девочка» Витька присел и, сделав глубокий реверанс, взмахнул шапкой так, будто у него в руках была огромная мушкетёрская шляпа с перьями.

– Если б ты, Санька, знал, как мне без неё… А ещё она говорила, что женится, то есть выйдет замуж за меня. Но, наверно, шутила…

– Шутила? – Саньке почему-то были неприятны эти слова. Даже в глубокой для себя тайне он не сознавался, что тоже хотел бы увидеть Лиду где-нибудь случайно, в зале, но так открыто, как Витька, он говорить не мог.

– Да, шутила, потому что говорила и смеялась. Когда такое говорят, то уж точно не смеются. Либо за сердце берутся, либо глаза закатывают. Сам в кино видел. И такое состояние, что после сказанного либо надо в обморок упасть, либо убить тут же на месте её или того, кто мешает.

– Убить? – думал о своём Санька.

– Нет, не обязательно до смерти, но зарезать, точно. Ножом или саблей какой-нибудь. Но ты бы видел, как он мучается.

– Кто? – Санька почувствовал, что Витька повернул разговор на другое, хотя догадывался, кто.

– Ну и бестолковый же ты! – взорвался Витька. – Ты что, совсем ослеп? Ты что, не видишь, как Володя переживает? Ты бы видел его глаза? Почему так? Почему она его не замечает? Почему все вокруг неё, как бабочки у фонаря, а он в стороне и подойти боится. Почему она не хочет видеть, а ведь он такой добрый. А может, за его доброту ему и попадает?

– Но я не хотел… – покраснел Санька.

– Да я тоже не хотел, – сознался Витька. – А его на комсомольском собрании разбирали за тот случай с Воробьём. Сорокин всё-таки сходил в политотдел и доложил.

– А ты откуда знаешь?

– Кадеты из Володиной роты говорили. Я слышал. Только ничего ему не сделали. Доказали, что он не виноват, а ещё наш капитан Баташов ходил на собрание и сказал, что мы из преданности ему…

– Вот, значит, разобрались, – улыбнулся Санька.

– Но он переживал и говорил: «Пусть наказывают, только всё равно, если даже вожатым не будет, то суворовцам из седьмой роты будет другом и будет помогать». Он сказал, что им одиноко в училище, пока они без мам привыкнут.

– Так и сказал?

– Да, сказал, что ни за что не бросит. А ещё говорил, что Воробьёва мы правильно наказали. Сам виноват. И между окон сам залез.

– Может, ему как-нибудь с Лидой помочь? – Санька понимал, что вопрос этот глупый. Если кто-то кому-то не нравился, то тут ничего поделать нельзя.

– Слушай, какая хорошая идея! – вдруг подпрыгнул и хлопнул в ладони Витька. – Действительно, надо что-нибудь придумать. Ведь она просто не видела, не встречала, не разговаривала с Володей. А стоит её только с ним познакомиться, она сразу поймет, что это хороший человек. Она сразу в него влюбится, и тогда всё будет нормально. Я уверен, что надо только что-нибудь сделать, разработать план, суметь организовать свидание, тогда всё будет в порядке. Санька, молодец! Как ты всё хорошо придумал! Всё, сегодня же начинаем. А когда у них всё наладится, он на ней женится, тогда только мы им откроем, что это мы им наладили такую счастливую, такую прекрасную жизнь. И они нас будут благодарить и на чай с тортом приглашать. Да, Санька, здорово. Вот увидишь, всё будет отлично! – И только на миг Витька задумался. – Эх, жаль, что Лидка выйдет замуж не за меня, но Володя прекрасный человек, и ей с ним будет хорошо.