Текст книги "Суворовец Соболев, встать в строй!"

Автор книги: Феликс Маляренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Первая победа

Целых три дня суворовцы Шадрин и Соболев находились на глазах сержанта Чугунова, поэтому очки в туалете блестели снежной белизной. На четвёртый день Витька взорвался:

– Надоело! До конца училища или мы сотрёмся, или туалет.

– А что мы можем? Мы виноваты, – сказал Санька.

– А мне виноватым быть надоело, – провёл Витька рукой по горлу. – Каждый день виноват! За что виноват? Так всю жизнь можно быть виноватым за себя и за других! За то, что делал, и за то что не делал! Откуда знать, что хорошо, а что плохо? Мы же голубями хотели удивить!

– Удивили! Чуть концерт не сорвали. Думать надо было! И, помнишь, Володя говорил, что наши острые углы надо обточить, чтобы хотя бы друг друга не ранили.

– Но такой обтачкой меня скоро сотрут совсем. А у меня от холодной воды на руках цыпки. Нет, я его проучу. Чугунов меня ещё запомнит!

– А последнее предупреждение Сорокина?

– Сделаю так, что никто, даже ты не узнаешь…

И Витька ушёл в раздумья. Он затих, замолчал и безропотно подчинялся Чугунову. Вечером он молча брал ведро, мыло, тряпки и спокойно принимался за работу. И только Санька переживал, как бы эта тишина не разразилась мощной артиллерийской канонадой по противнику, а, случись ошибка, и по своим войскам. Отец говорил, если на фронте затишье – жди беды. А за Витькой не задержится.

Санька пытался растормошить его, узнать, что тот придумал, но бесполезно. И наконец, через неделю, Витька произнёс:

– Я его опозорю. Над ним всё училище будет смеяться и пальцами показывать.

– Ничего у тебя не получится.

– Ещё как получится, – заверил Витька.

– Но ведь он сержант!

– А если сержант, что нам до конца жизни из туалета не вылезать?..

На этом разговор закончился, и Витька как бы захлопнул дверь в тёмную лабораторию, где готовилось секретное оружие. И Санька опять переживал, как бы оно не сдетонировало, не взорвалось, и он не потерял друга. Единственное, о чём он догадался: испытания намечены на сегодняшнюю ночь.

И первая её половина прошла не спокойно. Санька просыпался, но Витька спокойно посапывал и даже улыбался во сне. И Санька успокоился. Ему снилась прозрачная роща и лучи солнца, которые пробивались через листву. Он видел, как меж берёз течёт ручей, слышал его журчание, и вдруг сильно захотел в туалет. Он проснулся и увидел, как Витька склонился над кроватью сержанта и переливает над ним воду из одной кружки в другую.

– Ты что делаешь, – шёпотом спросил Санька.

– Отвяжись, не мешай! – отрешённо ответил Витька. – Не видишь – Чугунова позорю.

– Зачем?

– Чтоб над ним всё училище гоготало.

– Как это?

– Сейчас он обмочится. А завтра все будут ржать!

– Хватит. Тебя заметят.

– Да я только часок переливаю, а надо, чтоб наверняка.

– Хватит, – настойчиво сказал Санька.

– Ты что кричишь? Сейчас дневальный придёт.

– Хватит, – продолжал настаивать Санька, встал и взял его за руки.

– Уберись, – шёпотом возмущался Витька. – Сейчас на Чугунова капну, и он проснётся.

– Прекращай! – Санька вцепился в него клещом.

– Ну ладно! Если бы не ты… А вдруг не получится. Специально тебе не говорил. Знал, что помешаешь… – И недовольный залез под одеяло…

Сразу же после команды «Подъём!» Санька быстро оделся и, прежде чем выпорхнуть за шинелью и собраться на прогулку, задержался у кровати сержанта и легко вздохнул. Выдержка Чугунова оказалась железной, его простыни были сухими. Но радость была преждевременной. Витькино секретное оружие всё-таки сработало. Сержант ходил по спальне, брезгливо брал двумя пальцами одеяла и обнажал мокрые простыни суворовцев второго взвода. Обладатели позорных простыней густо краснели. – Что это, эпидемия что ли? – возмущался Чугунов, но почему только половина второго взвода?

Но не только второй взвод поразил Витька секретным оружием. В третьем опозорился Женя Белов.

После этого второй взвод на прогулку не вышел, молча застирывался в умывальнике и потом развешивал простыни на дужках кроватей. В казарме до обеда стоял неприятный запах.

После занятий в роту пришёл начальник медицинской службы и долго задавал странные вопросы:

– Что ели? Кому приходила посылка? Кто и чем угощал? – после того, как ответы не удовлетворили его, пошёл в столовую, посмотрел, как сидят суворовцы, и был страшно разочарован, что проштрафившиеся сидели за столами со всеми. – Первый случай в моей медицинской практике, – безнадёжно разводил он руками. – И вообще – загадка медицины!

Чугунов ходил гордый, будто он раскрыл в роте заговор, а Витька скромно молчал и шептал в краснеющее Санькино ухо:

– Полчаса не хватило, а так бы этот павлин хвост не распускал. Ишь какой непобедимый!

Витькиного секретного оружия так никто и не разгадал, и он, довольный тем, что остался вне всякого подозрения, перед обедом ворвался в казарму и заорал:

– Санька, письмо! Второе письмо! Где ты? – и схватив его за рукав, потащив в бытовку.

В первую очередь он громко восхитился словом «Здравствуй, Володя!»:

– Наверно, догадалась!

От Витькиной прозорливости у Саньки что-то сжалось в груди, и он предложил:

– Давай каждый про себя, а то ещё услышат?

– Хорошо, – кивнул Витька, по-кошачьи на цыпочках подошёл к двери, выглянул в коридор, вернулся и уселся на стол. Потом, шевеля губами и ворочая головой, внимательно изучил всю страницу и передал листок.

И тут Санька почувствовал, как у него сначала сжалось, а потом неукротимо, во всю грудь, заколотилось сердце, и от этого воздух с трудом стал протискиваться в лёгкие. Лида, это имя он часто повторял про себя в эти дни, извинялась, что назвала его Володей и благодарила за письмо, которое к своему удивлению, ждала. Она писала, что в этот день, когда его получила, ей было грустно, и вдруг захотелось встретиться с автором письма.

«Я пришла на вечер и почувствовала, что Вы где-то рядом. Мне показалось, что Вы смотрите на меня. Я даже танцевала с Вами, но почему Вы не признались?» Письмо так и заканчивалось этим вопросом.

Витька радовался и шёпотом кричал:

– Лыча – молодец! Ой, молодец! Как он их хорошо знает. Второй раз ответила, на вечер пришла! Теперь она в сетях! Всё, бегу к нему, – он схватил письмо и сложил тетрадный листочек вчетверо.

– Постой! Отдай! Не надо Лыче показывать, – как показалось самому себе, жалобно попросил Санька. – Зачем ему знать о Лиде и Володе, ты же сам…

– Хорошо, на, – протянул письмо Витька. – Я ему так всё объясню. Он мне пять писем напишет…

Новость об эпидемии в седьмой роте мгновенно облетела училище, но к вечеру разговоры о ней поутихли. И когда Санька выходил после ужина из столовой, то в раздевалке увидел Карпыча. Тот усердно разминал свой тонкий карандашный палец.

– Никак Толю встречает, – сказал Витька. – Давай подождём, может, наша помощь понадобится.

Когда Толя вышел, Карпыч тотчас же окликнул его:

– Ну, ты, писун, иди сюда, пиявку поставлю!

Толя остановился.

– Ну иди, иди. В бокс проиграл, училище опозорил. Иди, долг отдам. Сколько я тебе ещё должен?

И то, что Карпыч напомнил Толе о боксе, было его непростительной ошибкой. Услышав знакомое слово, Толя вдруг сгруппировался, втянул огненную голову в плечи, сжал кулаки и сделал такую зверскую физиономию, что Карпыча от неожиданности сдуло на несколько метров назад. И как было не сдуть, когда от одного Толиного лица не одному Карпычу, а целой роте Карпычем впору было испугаться.

Опомнившись, Карпыч свёл глаза над своим картофельным носом и позвал:

– А ну иди сюда, с-с-сченок, пиявку поставлю.

– Сам иди, – из глухой защиты подавал голос Толя.

– А ну иди сам, – настаивал Карпыч.

– Нет, сам иди.

– Иди, а то будет хуже, с-с-сченок.

– Это мы ещё посмотрим, – на этот раз за Толю сказал боксёр в весе комара, сделал шаг навстречу, и Карпыч отступил.

И тут с улицы донеслось:

– Шестая рота, становись! Равняйсь! Смирно! – Карпыч вылетел из столовой, и уже после команды «Шагом марш!» – донеслись слова подполковника Петренко: – Карпов, горе моё! Опять опаздываешь? Ну сколько можно? Марш на левый фланг! Ну когда ты научишься?..

– Молодец, – похвалил Толю Витька. – Молодец, здорово ты его!

Толя смущённо улыбался. Это была его первая боксёрская победа.

Шабурковский Бетховен

Через два дня об эпидемии во втором взводе уже не вспоминали, а на третий объявили карантин, отменили увольнения, танцы, поход в театр, и половина училища вместе с сержантом Чугуновым заболела гриппом.

В субботу Витька, счастливый, что наконец-то удалился с глаз сержанта, сбегал к Лыче, и тот написал второе письмо. Он торопился показать его Саньке, но в коридоре встретил Женю Белова.

– Мне больше всех не везёт, – жаловался Женя. – Вот и сегодня иду в наряд, а туалет самому придётся мыть.

Витька нетерпеливо посочувствовал ему, побежал за Санькой, показал Лычино сочинение и поручил всё переписать печатными буквами…

На фильмы, которые показывали в воскресенье в семнадцать часов, обычно ходила малышня из седьмой и шестой роты. Остальные находили себе занятия поинтересней в увольнении, роте и ещё где. На этот раз все роты привели строем и посадили на свои ряды. Седьмая рота – впереди, первая – на камчатке. На сцене блестели трубы музвзвода, как на троне восседал огромный золотозубый барабанщик Петя. Младшие переговаривались шёпотом, поглядывая на командиров, а старшие возмущались, показывали знаки музыкантам и искренне удивлялись, зачем это оркестр перед кино взобрался на сцену. Изредка с камчатки доносилось:

– К чему марши-то перед кино?

– Что они там собираются делать?

– Ха, таперы, фильм озвучивать! – летело с одного конца зала.

– Сапожники! – орали с другой стороны камчатки.

– Они собираются танцы на сцене устраивать!

В зале уже начали топать сапогами, но на сцену поднялся заместитель начальника училища полковник Зотов, поправив квадратные очки, строго посмотрел в зал и потребовал, чтобы суворовцы научились управлять своими эмоциями. Подождал, когда эмоции будут укрощены, и объявил, что в рамках эстетического воспитания духовой оркестр нашего училища теперь каждое воскресенье будет играть классические произведения из репертуара Моцарта, Баха, Бетховена и Чайковского.

– Этой прекрасной идее поднять музыкальный уровень во время карантина мы обязаны дирижёру оркестра майору Шабурко. Майор вышел перед залом и слегка качнул головой.

– Эта зануда до самого ужина будет нас оглушать, наклонился и шепнул Витька, – и поэтому Санька не расслышал, что же собирается сейчас исполнять музвзвод – сонату или симфонию, и кого – Баха или Бетховена?

Когда Шабурко взмахнул руками, со сцены в зал потянулось что-то тяжёлое и грустное, по-кладбищенски тоскливое.

Санька оглядывал зал и думал, что после карантина оркестр должен будет перейти на что-нибудь весёлое. Старшие суворовцы поудобнее усаживались на сиденья, втягивали головы в расстегнутые шинели и пытались уснуть. Младшие внимательно осматривали оркестр и золотозубого Петю, который нечасто, но усердно вбивал колотушку в большой барабан духового оркестра и улыбался не в тон мелодии. И только один Волынский, сидевший на первом ряду, подпирал голову руками и с восхищением слушал музыку. В музыкальных переходах Волынский вздрагивал, и со стороны казалось, что он рыдает.

– Ты письмо отправил? – спросил Витька.

Санька кивнул. Ещё бы не отправить. Лыча опять сочинил про ландышевый сад волос, в котором он окончательно запутался и теперь умирает, как хочет увидеть Лиду. «Но карантин, как море, разделил нас». В конце письма Лыча, прощаясь, поцеловал Лиду, но даже Витька вычеркнул этот прощальный поцелуй.

Писал Санька ночью, попросив дневального его разбудить. Писал, какой тяжёлый у него был день двадцать третьего февраля, писал, что видел её, но не решился подойти. Писал о том, что вспоминает её, что перед письмом она приснилась ему. И это была правда. Она приснилась, и он с ней танцевал. Только не на вечере, не в зале, а на лесной поляне, которую однажды видел летом, среди белых диких пионов и алых саранок. И ему было не страшно и не стыдно. И он написал ей про луг. Потом попрощался и попросил ответить на письмо.

Когда оркестр доиграл, в зале стало тихо и хорошо. И Санька подумал, что Петя барабанным грохотом настучал всему училищу по голове. Довольный своей работой, он улыбался.

На сцену поднялся полковник Зотов, поздравил майора Шабурко и, захлопав, подал знак залу. Зал ответил редкими вялыми хлопками, и только Волынский от души с маху плющил огромные ладони и выкрикивал:

– Бра-во! Бра-во! Бра-во!

Санька оглянулся и увидел, как Петька Лычов показывал на Волынского и потом крутил пальцем у своего виска.

Взял

Вот вторник после уроков капитан Баташов подозвал Саньку к себе:

– Скоро конец четверти, а ты до сих пор не можешь через козла перепрыгнуть. Что говорит майор Иванов?

– Говорит, чтобы я мысленно перед сном тренировался и делал это каждый день.

– И получается? – капитан положил руку на Санькино плечо.

– Мысленно получается, – вздохнул Санька, – это же не на самом деле.

– Мысленно это, конечно, хорошо, – улыбнулся Баташов, – но сегодня я попросил вожатого, чтобы он сходил с тобой и с Декабрёвым в спортзал. А то мысленно… – ещё раз улыбнулся Баташов и качнул головой.

«Да если б он знал, – подумал Санька, когда остался один, – как часто я разбегался, отталкивался от мостика и перелетал через козла, упираясь ногами в маты, как засыпал и видел эту чёрную култышку на деревянных ногах». Он прыгал до тех пор, пока, оттолкнувшись, не улетал куда-то высоко, в сон, где мечтал встретить маму, отца, деда и в последнее время её, Лиду. Он мечтал увидеть её такой, какой она была на вечере двадцать третьего февраля, какой представлялась в письмах: красивой, голубоглазой, ждущей помощи. И он приходил к ней и был рядом, а утром забывал, как её выручал, от кого защищал. Но то, что помогал, помнил.

После второго часа самоподготовки они с Толей пошли в спортзал. Володя в выцветшем чистом трико, светло-коричневом льняном свитере и старых полукедах ждал их в раздевалке.

– Давайте скорее, в спортзале пока никого нет. Я козла чуть укоротил.

Козёл с широким кожаным матом позади действительно казался маленьким и даже мелким.

– Значит так, – в голосе Володи зазвучала твёрдая струнка. – Сейчас разминаемся, а потом прыгаем. Прыгаем и прыгаем, пока не выполним упражнение! А теперь за мной по залу.

Разминка длилась недолго, минут десять, но Володя всё время подбадривал:

– Бегом, бегом, не отставать.

Скоро майки стали влажными, пот капельками стекал по лицу, И Санька с Толей тяжело задышали.

– А теперь друг за другом. Я вас страхую. Главное, оттолкнуться, поверить, наскочить, перелететь. И так пока не получится.

Санька разогнался, подбежал к мостику, но испугался, затормозил и налетел грудью на козла, но сильными руками был пойман и отодвинут в сторону.

– Ничего, не останавливайся. Набегай снова, – подбодрил вожатый.

Санька пошёл снова, повторяя про себя; «Прыгну, сейчас перепрыгну».

Он вновь помчался к снаряду, достиг мостика, напрыгнул, выставил руки вперёд и сел на козла. Тут же почувствовал, как его приподняли и перетянули на мат.

– Не останавливайся, – услышал он, спружинил на ноги и побежал обратно, не замечая, как навстречу летит Толя.

Вернувшись в исходную точку, он вновь помчался на снаряд и опять оседлал его, и вновь сильные руки перетянули Саньку. И опять же спружинил на ноги. Опять бежал, опять повторял: «Перепрыгну, перепрыгну, перепрыгну»… С каждым прыжком козёл становился меньше и меньше. Санька еще садился на него, а после приземления чувствовал, что вот-вот перелетит, перескочит, перепрыгнет.

Этот момент наступил неожиданно. Санька оттолкнулся, на лету ударил ладонями о скользкую кожу, слегка задел о край снаряда и перелетел, упав на колени. Он не поверил, что перепрыгнул сам, оглянулся: Володя радостно улыбался:

– Молодчина, получилось!

Санька не успел почувствовать победу, как увидел, что на него летит Толя. Он увернулся, а тот, оказавшись на месте, подпрыгнул и хлопнул в ладоши.

– Ура! Я его взял!

– А ну давайте ещё разочек, – радостно приказал Володя.

Санька вышел вперёд, чуть задержался и сжал кулаки.

«Сейчас, козёл, сейчас»… – со всей силы отталкиваясь от гладкого пола, добежал до мостика, напрыгнул, спружинил, легко перелетел коричневую тушу и впечатался в мат.

– Молодцы, – оттолкнул Саньку в сторону Володя и помог приземлиться Толе.

Потом вожатый помог отработать прыжок, приземлился и, подняв козла, потребовал, чтобы вновь преодолели его.

Удивительно, но Санька даже не успел испугаться. Он видел Володю, знал, что тот поможет, и наверно поэтому у него всё получилось. И когда Володя вновь удлинил на одно деление ноги снаряда, Санька без труда преодолел его и приземлился на матах.

– Ну вот и всё, – сказал Володя. – Потом можно будет отрабатывать прямые ноги, оттянутые носочки, приземление, отход, а это уже три бала, – и, помолчав, добавил: – Другие сильны от рождения. Им всё легко досталось. А вам, чтобы быть на их уровне, нужно бороться. Бороться, а не тратить время на обиды. Каждую свободную минуту вам нужно тренировать руки, ноги, тело. Если каждый час выбирать минуту и отжиматься всего по десять раз, то за день это будет сто пятьдесят. Мышцы будут сильными и упругими. Если на строевой не получается поворот на месте, уйти в укромный уголок, чтобы не засмеяли, повтори пятьдесят, сто раз – получится. Задача не даётся, разбери двадцать штук, схватишь решение, будешь их щёлкать, как орешки…

По дороге в казарму Володя рассказывал о двигателе за спиной, который наполнит воздухом купол парашюта, сделает его упругим, и тот оторвёт человека от земли и поднимет к облакам. Санька слушал, и ему до боли хотелось отблагодарить Володю. У самой казармы он, собравшись, сказал:

– Володя, как хорошо, что ты нам помог, я бы никогда сам не перепрыгнул.

Вожатый пожал плечами:

– А кто бы за тебя это сделал? Это не я, это вы сами. Никто никого не сможет заставить или помочь, если он сам не захочет. Я только подстраховал, чтобы вы не ушиблись и не столкнулись. А перепрыгнули вы сами. Главное, чтобы вы не столкнулись. Иначе – катастрофа.

Толя безразлично зевнул, а Санька вспомнил, что люди-миры, а Земля-Вселенная. И самое главное, не допускать столкновения этих миров.

Когда он вошёл в казарму, затараторил звонок, со второго этажа послышалось хлопанье крышек парт. Закончилась самоподготовка. Санька побежал наверх к Витьке сообщить о победе. Но тот, взбудораженный, моментально столкнул его со счастливой вершины.

– Чугунов выздоровел.

– Так что нам опять туалет драить?

– Нет, у него после болезни освобождение на три дня. Так что ещё два дня туалет нас подождёт. Опять мы Женю не осчастливим.

Учебная тревога

Только прозвенел звонок с шестого урока, и Витька уже приготовился бежать в библиотеку, узнать, есть ли письмо от Лиды, как громко, на всю казарму дребезжащим голосом командира роты разнеслось:

– Тр-р-ревога! Тр-р-ревога! Выходи строиться с противогазами.

Суворовцы молниеносно повскакивали из-за парт и, оставив на них тетрадки и учебники, помчались вниз, в раздевалку, быстрее надеть шинели и шапки, схватить с полки противогазы, выбежать перед казармой и занять своё место в строю.

– Становись! Р-р-равняйсь! Смир-р-рно! – продолжил командовать на улице майор Сорокин и неожиданно крикнул. – Газы!

Суворовцы, тут же зажав шапки между колен и выхватив из сумки противогазы, стремительно окунулись в голубовато-серую резину, и, мгновенно расправив её на лице, стали одинаковыми: хоботастыми и лупоглазыми.

– Отставить! – скомандовал командир роты. – Медленно надеваете. А вы, Белов, зачем вдыхаете? Отравленным воздухом надуетесь, а организм свой отравите!

Женя, наверно, опять подумал, что ему больше всех не везёт.

– Одного вдоха достаточно, чтобы умереть, – продолжал командир роты. А вы нужны, чтобы воевать и людьми руководить. Живыми нужны! Будем тренироваться! Так, объявляю для тех, кто выполняет неправильно и для вас, Белов! По команде «Газы» задержать дыхание, надеть противогаз и выдохнуть! – понятно, Белов?

– Так точно, – грустно отозвался Женя.

Минут пятнадцать Сорокин заставлял надевать и снимать шлем-маски, а потом скомандовал «Газы», повернул роту направо и повёл известным маршрутом за ворота училища, мимо автопарка, санчасти, Солдатского озера за город.

Сегодня был четверг, шла обычная противогазовая подготовка, и до обеда нужно было совершить марш-бросок в восемь километров, четыре туда и четыре обратно. Да что восемь для седьмой роты, третья, вторая и первая сидели на занятиях в противогазах и шли, не налегке, а с оружием и полной солдатской выправкой: вещмешками, сапёрными лопатками, боеприпасами…

Сейчас Санька приказывал себе идти нога в ногу со вторым взводом. Он уже знал, как плохо задерживаться на левом фланге: чуть отстал – потом будешь бежать и догонять. А тут такая хорошая возможность дать нагрузку ногам. После тренировки с Володей он теперь каждый час отжимался, и у него уже получалось не сто пятьдесят, а сто восемьдесят и более раз в день. Всё тело болело, но это была приятная боль – боль тренированных мышц. Да и Чугунов, когда однажды увидел его маленькую зарядку между кроватями в спальне, подкрался и, как за что-то недозволенное, хотел наказать, но остановился и нехотя, почти по слогам выдавил:

– Ну мо-ло-дец! Может ког-да-ни-будь из Вас что-ни-будь и по-лу-чит-ся!

Они уже прошли километр, и пот, собираясь в капельки под шлем-маской и щекоча, стал прокладывать себе дорогу по лицу. Это для Саньки было самое неприятное. Это было даже хуже того, что в противогазе он сначала задыхался, хотел его выбросить, дать лицу окунуться в прохладу морозного ветра и вздохнуть воздух полной грудью. Капли со лба заливали глаза, и одна самая противная, с переносицы, до зуда, щекоча, пробивалась у носа. Саньку раздражало его бессилие против неё. Жёсткая резина противогаза не продавливалась, и капля издевалась и поползла вниз, к подбородку, и ничего нельзя было с ней сделать.

Все: офицеры, сержанты, суворовцы шли, и никто не помышлял сбросить с себя проклятую резину, вытереть лицо и легко вздохнуть.

«Только бы переждать эту проклятую каплю! Только переждать, а там будет легче, – думал он. – Это уже не в первый раз. И не отстать! Вперёд, вперёд рядом с Витькой, за Борькой Топорковым!»

Дальше Санька отмечал про себя:

«Вот, хорошо, миновали санчасть… Теперь озеро… Вышли в лес… Теперь поле… Скоро река. Там дадут минут десять передохнуть, и в обратный путь. Но потом будет легче, откроется второе дыхание». Он отвлёкся и почувствовал, что капля ушла, и теперь, главное, не отстать, быть наравне со всеми, быть в строю.

А рота всё шла и шла. «Вот рощица, за ней отдых. Ещё немного! Ещё…» – И тут прозвучала желанная команда:

– Стой! Противогазы снять!

Санька сдёрнул шлем-маску, сложил её, обернул резиной очки, достал платок и вытер пот с лица. Воздух был свеж и сладок, как награда за долгий и тяжёлый путь. Витька стоял рядом и, закрыв глаза, дышал ртом. Майор Сорокин вытирал крупные капли со лба, и только лицо сержанта Чугунова было сухим, будто он был сделан из дерева, металла и пластмассы, но не из плоти и крови.

Санька чувствовал, как отдыхает его тело, как восстанавливается дыхание, как приутихла боль в мышцах. Ещё немного, и рота снова наденет противогазы и пойдёт обратно в училище, чтобы там перед обедом окончательно сложить их на полки, умыться холодной водой и идти на обед.

– Строиться! – Приказал командир роты. – Командирам взводов доложить о наличии людей!

Капитан Баташов пересчитал всех и вслух произнёс:

– Двадцать шесть человек. Однако не хватает. Кого? Командирам отделений посчитать и доложить!

– Болеева нет, – сказал Серёга Яковлев.

– Как нет? – удивился Баташов. – Но ведь он в строю.

– Был, – сказал Витька, – когда надевали противогазы, был, а потом, когда уже надели, было не понятно – был или не был. Все стали одинаковыми.

Баташов о пропаже Рустамчика доложил командиру роты, и майор Сорокин обратился к строю.

– Кто-нибудь видел Болеева?

Строй молчал. Все шли, задыхались, и никто не заметил, как он исчез.

– Товарищи – это дело не шуточное, – пробовал объяснить командир роты. С ним мог случиться приступ, а сейчас зима. Он мог упасть и замёрзнуть! А вдруг у него сердце?..

Строй молчал. Никто не видел Рустамчика. Вернее, когда выходили, видели, а потом нет.

– Товарищи, сейчас возвращаемся, и всем внимательно смотреть, может, он упал, сполз с дороги, – и тут же скомандовал. – Газы! – и рота снова окунулась в шлем-маски.

Обратно майор Сорокин гнал строй. Сержанты оглядывались по сторонам, но сколько они не смотрели, Рустачика нигде не было.

Перед казармой командир роты приказал снять противогазы, послал Чугунова узнать у дневальных, не возвращался ли Болеев, но через минуту он вышел и развёл руками. Рустамчик в казарму не приходил.

– Десять минут осмотреть казарму, сложить противогазы и выходить строиться.

Десять минут рота заглядывала под кровати, смотрела в классах под партами, искала в бытовке, сушилке, раздевалке, туалете, умывальнике и даже в каптёрке старшины – Рустамчика нигде не было.

– Строиться! Будем возвращаться и искать, – приказал майор Сорокин.

Рота обеспокоенная, усталая и злая выщла за ворота училища и пошла в обратном направлении.

– Он ваш товарищ, – говорил майор Сорокин, – и мы не можем позволить, чтобы он пропал.

Рота дошла до Солдатского озера и уже готова была углубиться в лес, как вдруг Витька выскочил из строя и подбежал к командиру.

– Почему покинули строй?

– Я знаю, где он находится. Мы его сейчас приведём. Подождите!

– Где?

– В санчасти!

Майор Сорокин посмотрел на Витьку, потом перевёл взгляд на Баташова и сказал:

– Возьмите отделение суворовцев и сходите посмотрите, может, он действительно там.

– Там, там! – настаивал Витька.

– Ну, Шадрин!.. – махнул предупредительно пальцем Сорокин.

– Бегом марш, – скомандовал Баташов, и отделение направилось к одноэтажному зданию санчасти. Через несколько минут они были там, но полковник Бобрович удивился и сказал, что Болеев сегодня не приходил и ни на что не жаловался.

– Да он не жаловаться сюда приходил, – настаивал Витька.– Я сейчас, – и бросился в палату.

– Куда Вы, – пытался заслонить ему дорогу Бобрович, – там всё стерильно. Это не гигиенично. Здесь вы должны быть только в халатах.

Но Витька будто не слышал, прошмыгнул у него под рукой и юркнул в дверь.

– Я же говорил, вот он, вот он, – раздался из палаты его радостный крик, и суворовцы бросились к раскрытому дверному проёму, чтобы увидеть, как Витька, распластавшись на полу, тащил из-под кровати Рустамчика, который упирался и не хотел вылезать.

Когда Витька всё-таки одолел его и вытащил как лису из норы на свет, лицо Рустамчика ещё было чуть опухшим от сна, и он недовольно разглаживал свои полные щёки.

– Вот хомяк, как сурок спал, – с какой-то злой радостью высказывался Витька. – Мы потели, мы бегали в этой резине, мы искали его. А он, гад!..

– Да, – закусил губу капитан Баташов. – А если б это была не учебная тревога, а боевая?.. Нехорошо!.. Очень нехорошо!.. Как Вы теперь будете в глаза своим товарищам смотреть?..

Неумытая, потная и злая рота возвращалась в училище и шла сразу на обед. Рустамчик тащился в конце строя. С ним никто не обмолвился словом, и даже ротный ничего не сказал, не назвал его хитрым, не пристыдил, что так поступать нельзя, а просто поставил перед строем и сказал:

– Вот видите, какие бывают! Бывают и такие! И не самый слабенький!

С Рустамчиком и после обеда, и вечером, и на следующий день никто не разговаривал. Только вспоминали вдруг, что когда-то он за шкафом грыз орехи, конфеты под матрасом прятал. Хотели ему устроить «тёмную», но тут же забыли. А через два дня он плакал в канцелярии командира роты и просил отпустить домой. Сорокин долго не уговаривал его.

Скоро за Рустамчиком приехала мама, и старшина в каптёрке срезал с его гимнастёрки погоны и оторвал с брюк лампасы.

Прошло ещё два дня, и о Рустамчике никто больше не вспоминал, как будто его и не было. Саньке надо было ловить время и тренироваться, да и сержант Чугунов за то, что вновь поймал их в бытовке, объявил им с Витькой наряды на работу, и снова туалет блестел фарфоровой белизной.